"Игнорцист"

      Почему отвратительный день рождения? Почему своё второе семнадцатилетие я бы с радостью вычеркнула из памяти и забыла? Надо отдать должное Ульяне и её чудотворному чаю. Да-да, чай с марихуаной умеет отменно вышибать мозги, оставляя вместо оного вакуум, а вот что там будет вместо вакуума? Кто-то кайф поймает, кто-то отключится, а кто-то, как я, словит дичайший приступ депрессии.       Мне было плохо. Настолько плохо, что словами эту боль не передашь. Тут не кошки об душу когти точили, а вырвали её из меня и рвали, грызли, играли с ней, как с клубком. Я и галлюцинации словила, поэтому не только всё это чувствовала, но и видела.       Меня насквозь прогрызло одиночество. Сильное, огромное, необъятное, бездонное одиночество. Я всегда понимала, что жить одному — это жить с болью и осознанием того, что ты никому не нужен, и пусть этот выбор добровольный, но временами накатывает боль. Хочется быть кому-то нужным, полезным… хочется просто быть с кем-то, но только не одному.       Что угодно, кто угодно, но лишь бы не одной… но я добровольно стала одной здесь, в этом дурдоме, и притворяюсь одной из местных, что бы не примерить на себе белую рубашку с длиннющими рукавами. Со своей дуростью я вполне могу сойти за местную, но кто знает? Может, санитары уже давно ждут меня, но из-за моей магии найти меня не могут?       Мне никто не нужен — я сама справлюсь со своей болью. Со своим одиночеством. Со своими тараканами. Со всем миром, если потребуется, но я останусь одна… одна… да, одна, и точка!       Что вы все столпились, пушистые куски чёрного недоразумения? Мяукаете? Осуждаете меня? Да пошли! Пошли отсюда! Вон!       Я взяла подушку и принялась ей разгонять чёрных котов, но они не уходили, а подушка прошивала их насквозь. Призраки? Призраки, живущие в моей душе. Как вас много. И каждый из вас — это часть моей боли? Как много во мне боли, но это мой выбор, моё решение. Лучше прожить одной, но мучиться от фантомных приступов и желания быть с кем-то, чем быть с кем-то и страдать от того, что этого «кем-то» слишком много в твоей жизни, а ты хочешь быть одной.       Да что же меня так накрыло? Ничего перед глазами не вижу, одни водопады из слёз. Неужели боли во мне и вправду так много? Сколько лет я в себе коплю эту боль? Всю жизнь, кажется. Всю жизнь страдаю одиночеством и мучаюсь от боли, мучаюсь от того, что где-то меня обидели, где-то недолюбили, где-то забыли вложить в мою голову именно то, что мне по жизни нужно, а не тот мусор, которым я сама себе забила голову и называю это самовоспитанием. Нет, не всё из этого мусор, но временами мне стоило быть совсем другой, а не вот такой, какой я была в юности.       Нужно было всего лишь разок дать сдачи, а не жить с мыслью: «Драками дела не решаются». Решаются. Ещё как решаются! Некоторые просто не способны понять слова, и всё им нужно доносить через боль и увечья. Эх, вот если бы я кому-то тогда лицо сломала, то от меня бы отстали. Да, было бы много не самых приятных последствий, но… но, быть может, моя гордость была бы цела?       Что толку лить слёзы по прошлому, если этого прошлого ещё даже не было? Ну да, возраст у меня соответствующий тому времени, но меня там нет. Вокруг меня лагерь, пионеры с поехавшей кукушкой и я. Вокруг себя я. Мои барьеры, заслоны, оморочки, и всё это лишь кусочки меня – милые и безобидные, обыденные, простые, однообразные. Вот так вот и приходится мне примерять на себе камуфляж, чтобы не повторить участь утраченной юности.       Глупая я, глупая, но моя глупость меня устраивает. Больно? Да и чёрт с ним! Переживу, переболею, но справлюсь… реву. Как раненный лев, реву. Нет, не смогу. Я не смогу. Никогда не могла и сейчас не смогу.       В мою голову пришла гениальная мысль, а именно нажраться в хлам. Я даже знаю у кого можно скоммуниздить бутылочку – у физрука.       Весь лагерь был не в себе. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то спал, а кого-то какие-то девки катали на скамейке, и этим кем-то был Семён, но тогда я его не признала.       Физрук спал, как убитый, на матах. Я спокойно зашла к нему в каптёрку, перерыла её всю и нашла в ящике складного дивана целый пузырь водки. Цель выполнена, можно возвращаться.       В домик я вернулась быстро и приступила к распитию водки на одного. По этому случаю я даже стаканчик гранёный из нычки физрука прихватила. Потом верну, а может и не верну… нет, не верну, а то влетит мне потом по самые помидоры.       Ух… горячая какая. Что, организм, не пил никогда? Пей давай! Я твоё «не хочу» спросить забыла!       Издеваюсь над собой, да? И что? Кому какое до меня дело? Даже если помру, то по мне плакать не будут. Была пионерка, да сгинула. Её и знать тут никто не знал… если только Алиса, да и та была бы не против, чтобы я лошадку двинула.       Стакан залпом? В смертники я не записывалась, но вот четвертинку могу. Могу и заливаю, занюхивая подушкой.       Водочка, водочка, водичка! И почему я опять в слезах? Ах, ну да! Мне же хреново, чёрт возьми! Опять накрывает боль. Снова на части меня рвёт. — Мяу.       Котики мяукают. — Мяу-мяу. — Мяу-мяу, мряу. — Мяу?       Котики смотрят на меня с недоумением. Наверное, послала их куда-то по-кошачьи. — И? — спрашиваю я и заливаю в себя ещё водку. — Что вы вылупились на меня? Вам приятно смотреть на то, как я тут деградирую? — Мяу… кхем-кхем, — прокашлялся один из котов в лапку, а потом заговорил человечьим голосом. Глаза мои тут же округлились. — Деградируй. Мы не мешаем. — То есть, как это не мешаете? А если я… я… фух… я хочу, чтобы мне поме-мешали?       Котяра отрицательно покачал головой. — Что же вы за коты такие, раз не хотите мне мешать? Вы наверное, того… бракованные! — воскликнула я восторженно, вытянув руки вперёд и чуть не потеряв сорокаградусное сокровище. — Мы — нормальные коты, а вот у тебя явно не все дома. — Так идите домой, а то… ик… а то разгу… гу… гулялись тут. Домой! — Домой так домой.       И котики пошли домой. Ко мне. В меня. Каждый котик привносил в меня новую порцию боли, отчаяния и разочарования в самой себе. Я заполировала это водкой, но толку от этого было ноль.       Что есть моя жизнь? Отвечай, водка! Молчишь? Вот и молчи, а я так скажу: моя жизнь — одно сплошное беспросветное разочарование. Я во всём разочарована, но больше всего в себе. Зачем я появилась на свет, если только и умею, что всё портить?       Я сижу на кровати, поджав руками коленки. В руке несчастная бутылка водки, а в душе пустота. Одиночество не щадит никого, но оно тебя любит, правда лишь до того момента, пока ты не найдёшь любимого человека, а в нём – смысл, цель своей жизни. Как только найдёшь, то тебя не ждут. Даже если потеряешь, то тебя всё равно не ждут. Ты уже не нужен никому, даже одиночеству… хотя нет, вру, ты нужен одиночеству, но лишь для того, что бы временами оно вытирало об тебя ноги, а ты лежал и ныл в страданиях. — Хах. И зачем? — спросила я у пустоты. Полбутылки осталось. Полбутылки. Как быстро летит алкоголь, когда в душе у тебя, кроме боли, нет ничего. – Нет у меня никого, может, только… да нет, нет его. — Я есть и я здесь. — Нет тебя, моя прогнившая иллюзия. Тебя нет здесь.       Я поднимаю глаза и вижу Семёна. Настоящего, живого, хотя и понимаю, что меня просто глючит и его здесь нет. — Я здесь. — Ты не здесь. Был бы ты здесь, то мне бы не было так больно. Я бы упала тебе на плечо и рыдала. — Ну так сделай это, — Семён сел на кровать, а я попыталась уткнуться ему в плечо. Пустота. Я чуть об дужку кровати не звезданулась, поддавшись секундному наваждению. — Тебя здесь нет, — пробубнила я, уткнувшись лицом в матрас. Лень вставать. Сил нет совершенно. — Так найди меня, — фантом, бессмысленный и беспощадный, растворился в воздухе, обрекая меня на одинокие муки.       Как так? Пришёл весь из себя такой белый и пушистый, аки рыцарь на белом коне. Выручить меня хотел? Одиночество скрасить? Ну-ну, а сам слинял. Найди меня, найди меня… а вот пойду и найду! Да, найду! Найду и выскажу ему всё, что о нём думаю!       Залив в себя ещё водки, я пошла на поиски Семёна. Работала ли моя оморочка или нет — мне было плевать. Я лишь хотела найти этого придурка и высказать всё, что о нём думаю. — СЕМЁН!!! — я кричала так громко, что связки были готовы треснуть от напряжения. — Выходи!       Не помню, сколько времени я его искала с бутылкой водки наголо. Не помню даже выпила ли я её всю – наверное, в кустах потеряла и забыла о ней. Семёна я так и не нашла, а когда искать надоело, то вернулась домой и перед самым домом меня прорвало – всё содержимое желудка попросилось наружу. Голова страшно закружилась, кое-как смогла дойти до кровати и вырубилась. Проснулась ближе к ужину.

***

— Вот так я и отметила свой семнадцатый день рождения, — подытожила я, разглядывая ладонь со шрамом. — Знаешь, вся моя жизнь, на самом деле, это череда глупостей и ошибок. Глупостей и ошибок, которые я успела натворить в прошлом. Которые я натворю сегодня, в настоящем. И которые я ещё успею понаделать в будущем. Вот так. — И что? — безразлично ответил Семён. — Как это «и что?» — встрепенулась я. — Ошибкой больше, ошибкой меньше. И что с того? Этого уже не изменить, а думать об этом часто вредно, — Семён провёл пальцем по шраму на моей ладони. — Глупость и ошибка? — я слабо кивнула. — Эта глупость и ошибка, пожалуй, самая болезненная из всех, — Семён предпочёл тактично промолчать, а я только этому и рада была — всё равно бы не рассказала. — А ты много ошибался? — Достаточно, чтобы наступить на грабли ещё раз. — Хи-хи, — захихикала я от такой самоиронии. Я бы и лучше не сказала. — Понимаю.