Orchid

Передвигаться в инвалидном кресле было не так уж и легко, как казалось на первый взгляд. Я постоянно во что-нибудь врезалась и постоянно ехала не туда, куда мне изначально хотелось, что невероятно бесило и вызывало тот противный, визгливый смех всех тех детей, что видели мой удушающий позор. Мне совсем не нравилось управлять огромной скрипучей, металлической штуковиной с неуправляемыми колёсами и которая, к тому же, ещё и была без тормозов. Этой громадине, казалось, лет было намного больше, чем Всемогущему (чтоб ему икалось), такой старой она казалась. Казалось, что один неверный поворот — и я распластаюсь на жутко холодном, деревянном и совсем не мягком полу неприветливого приюта для покинутых сироток, свернув себе хрупкую и нежную шею. И всё — конец моей и так короткой и весьма несчастной жизни. Ах, ну конечно, я же забыла рассказать о том, что произошло, когда я более-менее пришла в себя, чтобы отвечать на вопросы назойливой прессы и такого же назойливого персонала больницы, в которой мне осточертело находится на второй день бессмысленных отвечаний на бесконечные вопросы. После недели экзекуции болтовнёй от меня, наконец, отстали и решили отправить в самое безопасное, доброе и понимающее место, именуемое детдомом. В приюте святой Шинобу Кочо, одной из бывших символов мира и прекраснейшей героини-бабочки, меня не сильно трогали, просто хотя бы потому, что у меня была причуда. Да, хиллер, но зато какой! В общем, тех издевательств, которые получают беспричудные, я не получила, к своему безграничному же счастью. Вот только факт о моей чёртовой инвалидности не давал никому покоя и я стала чем-то вроде козла отпущения, причиной для едких насмешек, которые всё время пытаются ужалить побольнее. Благо хоть не трогали физически, иначе я бы точно сняла свою будто въевшуюся в кожу маску милой, тихой и доброй пай-девочки. Я бы не стала терпеть побои, достаточно было того, что я их натерпелась ещё в прошлой жизни, не смея даже вякнуть на столь вопиющее безобразие. Дети — злые псы, гончие, которые как только почуят слабину — растерзают тебя на маленькие кусочки, оставляя тебя лежать в объятиях собственной ничтожности и остается только беспомощно скулить и надеятся на то, что, возможно, кто-нибудь придёт и спасёт тебя, соберёт по растерзанным кусочкам плоти, сошьёт в единое целое золотыми нитками заботы, любви и понимания… но никто не приходит. И ты опираешься только на себя и делаешь из своей плоти неприступную крепость, чтобы в следующий раз наверняка защитится. Но нет, тебя всё равно валят мордой в собственную беспомощность, как слепого котёнка, при этом глумливо интересуясь, не устала ли ты от всего этого дерьма. Ты хочешь едко ответить, выгрызть зубами свою долгожданную и такую пьянящую свободу, но тебя втаптывают в ту же грязь, где ты была лицом до этого, и тебе приходится сжимать зубы до противного скрежета и ноющей боли в челюстях, дожидаясь более удобного момента для сопротивления… который всё никак не приходит. Ты его ждёшь, надеешься, а его всё нет и нет. И тогда начинаешь задумываться: а зачем ждать удобного случая или того самого, заветного момента славы? Разве нельзя просто сделать всё, что именно тебе хочется? Не смотря на все нормы поведения втоптать обидчиков, которые столько раз тебя унижали, в грязь, нажимая на все кровоточащие, гниющие ранки их гордости и наслаждаясь своей долгожданной, урванной из тонких, мерзких лап чудовищ, по какой-то неясной причине зовущих себя людьми, победой. Это то, что называется жизнью. Она омерзительна, но в то же время она восхитительна, и для того, чтобы урвать хоть какой-нибудь крохотный кусочек пожёванного счастья, тебе нужно неслабо побороться. После этой борьбы ты уже не будешь таким, как прежде. Ты сам, пускай и криво, сшиваешь себя золотыми нитками заботы, не дожидаясь того, кто может эти нити запросто разорвать.

***

Статуя прекрасной Шинобу Кочо всегда стояла во внутреннем дворе приюта, названного в честь великой героини-бабочки. У неё была прекрасная причуда, связанная с призыванием различных насекомых, но почему-то чаще всего она использовала именно этих гигантскокрылых для поимки злодеев и спасений людских жизней, хотя могла использовать тех же стрекоз или бутылочных мух. То ли из эстетических соображений, то ли ещё с чего, я понятия не имела, но бабочки были основной её атрибутикой, и я говорю не только о причуде. Хрен с ней, с этой свверхспособностью. Героиня Морфид* — прекрасная, утончённая дева с мягкими чертами лица, изображённая на статуе, была одета в тёмные одежды, из которых именно тёмными были пиджак и штаны, разделяемые ремнем и белые сандалии. Поверх пиджака на ней было одето бледно-розовое хаори с рисунком, повторяющим крылья чёртовой бабочки. У неё, мать её, короткие, тёмные волосы, сзади закрепленные заколкой в форме грёбанной бабочки. И она, конечно же, была того же цвета, что и огромное хаори. У неё был меч, рукоятка которого была в форме крыльев этого, чёрт его возьми, насекомого! У меня при взгляде на это имелось уйма вопросов, например, почему именно эти маленькие чешуекрылые стали основным атрибутом молодой девушки. Есть же так много красивых насекомых, так почему?.. Вокруг архитектурного шедевра, который днём в хорошую погоду купался в тёплых лучах яркого солнца, а в пасмурный день выглядел будто высеченным из мрамора, располагалась маленькая площадка с резными скамейками, прудом в форме распускающей свои великолепные крылья данаида монарх**, и, конечно же, скульптурами… бабочек. Самых разных, от весьма обычных до самых редких, вымирающих видов. Это было завораживающе, но одновременно и чуточку пугающе. По крайней мере, для меня. Такое помешательство на чем-то конкретном сильно било по измученным мозгам, заставляя кривиться в недоумении и отъезжать на своей несчастной каталке куда подальше, туда, где нет этих безумных фанатиков геройской атрибутики с осточертевшими бабочками. Не хотелось признавать и вспоминать те постыдные моменты своей жизни, когда я тоже, как и все, фанатела по супергероям, но только по Ястребу и Мируко, да и то потому, что их чаще всего показывали по телевиденью, как уже лет пять, как восходящих молодых героев. Да и у меня ещё были носочки с их именами и симболами, которые остались от оригинальной владелицы тела. Она так любила подражать всем из десятки Топ-Героев Японии, так что неудивительно, что, как у любого фаната, у неё был всякий мерч. Я его оставила как напоминание о том немногом, что осталось от Кобаяси-младшей. А ещё эти носочки были красивыми, тёплыми и удобными. Не пропадать добру же. В общем, жизнь в приюте была относительно нормальной. Я почти всё своё время проводила на заднем дворе возле этой чертовой статуи, прячась от палящего солнца в тени сакуры, и иногда со скуки разглядывала надписи на каменных табличках возле тех или иных видов насекомых, которые использовала своей способностью драгоценная Шинобу. Здесь, в тени сакуры, всегда спокойно и тихо, ведь никто не осмеливается заходить в этот «священный храм» и осквернять это несомненно божественное место своим грешным присутствием. Мне же лучше, ведь не было противных насмешек от детей и некоторых подростков, и откровенно жалких попыток хоть как-то унизить — от остальных. В этом месте я отдыхала от всей суеты, иногда почитывая по-тихому стащенную из библиотеки книгу о дальних странах, о храбрых викингах без каких-либо причуд, и о море. Бескрайнем, таком далёком и глубинном… неизведанном, таящим в себе много опасностей и самых потаённых секретов. Иногда это напоминало мне о доме и я могла себе позволить моменты слабости, тихо скуля себе под нос и позволяя горячим слезам стекать по пухлым, загоревшим щекам. Всё было идеальным и таким спокойным, что я даже подумать не могла, что когда-нибудь это всё прекратится. Исчезнет, рухнет, как карточный домик от единого дуновения слабого ветерка. В один обычный день всё перевернулось с ног на голову и в месте своего уединения я обнаружила постороннего человека. Этот парень был явно не из нашего приюта, так что я сначала была подумала, что к нам перевели нового сироту. Но, присмотревшись, я отмела эту идею, как весьма идиотскую. Болезненно худой, он беззвучно лежал на траве лицом вниз, в двух метрах от статуи местной богини и, кажется, медленно умирал. Его белые с голубоватым отливом волнистые волосы мягко трепал осенний ветер, иногда задерживаясь на отдельных прядках и играясь с ними в свою причудливую игру. Человек обильно истекал кровью на жесткую, колючую траву, и я второй раз в своей жизни не знала, что мне делать. Хотя бы потому, что пользоваться своей-чужой причудой я так и не научилась. Хотя бы из-за того, что лечить вокруг меня было некого. Но вот он шанс, спасти, хотя бы попытаться сохранить жизнь совершенно чужого мне человека, и я не понимала, что и как мне всё сделать. Всё решает инвалидная коляска, запнувшаяся об выпирающий камень, будь он хоть тысячу раз неладен, но в тот момент я готова была благодарить всё, что помогло мне хоть как-нибудь добраться до нерушимого тела. Я с тихим вскриком падаю головой вперёд, чудом не сломав свою бедную шею, и вовремя успеваю выставить свои крохотные, совсем тоненькие ручонки в сторону лежавшего и, кажется, уже почти не дышавшего, парня. Как я умудрилась в момент касания задействовать свою сверхъестественную силу — не имею ни малейшего понятия. Но, кажется, потом я всё же потеряла сознания из-за чудовищного электрического разряда по всему моему чертовски слабому телу. Никогда не думала, что использовать свою причуду так больно…