Аварийная исповедь

Внутренний двор оказался двором не в классическом смысле. Это было пограничное пространство – маленький зазор настоящей жизни между интернатом и миром занятых людей. С двух сторон прямым углом располагались два корпуса интерната – один жилой, второй – учебный. В жилом корпусе на первом этаже была столовая, актовый зал, прачечная и все, что нужно, для бытовой жизни. Второй и третий этажи корпуса отводились девочкам разных возрастов для жизни. Как я пойму позже, второй этаж был для тех, кто постарше. Там жили все, кому от четырнадцати до восемнадцати. На третьем – от восьми до четырнадцати. Если идти прямо от заднего входа, по левую руку от которого шел второй учебный корпус, то вытоптанная трава дворика перерастала в поле, а поле – в лес. Справа гнала трасса, а по ней – редкие автомобили. Если от этого же входа не доходить до поля с высокой травой, то ты неизбежно упирался в небольшой садик в пару-тройку деревьев. На одном из них висели большие самодельные качели. Под качелями несколько чужих окурков. Качели были смутно, но все же видны из окон комнат жилого корпуса. Рядом с тополями, на которых висели качели, лежало большое сухое бревно. Его, видимо, использовали как стол. В этом месте трава была вытоптанной, как и прямо перед интернатом, в его дворе. Но пройди триста метров – и трава уже шуршит под касанием ветреной богини, под лучами летнего солнца, и тепло так, что падай в траву и целуйся с любовью всей жизни. Солнце светило горячо – так, что даже самые ужасные вещи не показались бы столь плохими в этой тиши. Издалека слышалось уханье кукушек. Редкие сверчки еще не легли спать. Это была такая полная природная пустота, что в сердце стало теплее. Навстречу мне была направлена улыбка. Яркая, как это солнце, нежная, как этот ветер. Он – незнакомец, вежливо подавший мне руку в новую жизнь. Одетый во все черное, кудрявый, большеглазый – красивый настолько, что улыбаешься против воли, но не настолько, чтобы покраснеть. Подав ему руку, еще не сказав «привет», я ощутила себя где-то в старине. Где нет сетей и связи, где общение ценится больше, а встреча один на один может изменить жизнь. Из чьего-то окна лилась музыка. Тихая классика, какая-то совершенно волшебная мелодия. Все это было так неожиданно, что мне захотелось вырвать себе сердце, и в поклоне отдать его настоящему моменту. − Я Кир, − заговорил незнакомец низким, но добрым голосом, отпустив мою руку. – Я знаю, что у тебя тоже редкое имя, и выпросил у сестры Марии часок с утра для экскурсии. − Что это за музыка? – неожиданно тихо спросила я, и он звонко засмеялся. − Да уж, она и правда добавляет этому месту сказки. Это кто-то слушает Брамса. Знакома с ним? − Думаю, он слишком мертв, чтобы с ним познакомиться. Кир засмеялся еще раз, хотя я не хотела шутить, а была слишком смущена, чтобы сгенерировать адекватный ответ. − Это очень большое здание, есть подвалы, погреб и даже склад. Но, – он подмигнул мне, – мы начнем с этого места. Кир обозначил своей тонкой юношеской рукой залитую светом поляну с деревьями, качелями и сухим поленом. Он был выше, спокойнее и – я чувствовала – гармоничнее. Его речь расслабляла, и уже через пару предложений было проще задавать вопросы. − Почему у тебя такое имя? − Мама назвала, − ответил он. – Старославянское, но все же реальное. − Но у меня тоже реальное, − попыталась доказать я, пока мы дошли до конца двора. Он вежливо пригласил присесть на качели, а затем – присел рядом, но оставил между нами с десяток сантиметров. − Чешское какое-нибудь? – поинтересовался он. − Наверное, − ответила я, окидывая взглядом новый для глаз вид бесконечного поля и леса, тянущегося далеко за интернат и трассу. Мы помолчали. Я хотела знать все, но как сказать: «Расскажи о каждой детали»? Тогда он скажет – «О какой?» А я не знаю. Поэтому ничего лучше, чем спросить, почему он здесь, я не нашла. − Я знаю, что интернат для девочек, но мама родила меня мальчиком, и тут ничего не поделаешь, – он улыбнулся. − Ты сын сотрудницы? − Сестры Марии, − он заглянул мне в глаза. Карие радужки казались медовыми в августовском солнце. Взгляд этот продолжался дольше, чем следовало бы по законам адекватного знакомства, но я уловила в нем нечто среднее между стыдом и гордостью. − В общем, летом я всегда здесь, − он уперся ладонями в качели и немного нас качнул. На всякий случай я взялась рукой за крупный канат, на котором держалась широкая дощечка. − А на учебный сезон уезжаешь? − Я в этом году в столицу поступил, − ответил он, все также не смотря на меня. – Получается, сюда, наверное, больше не буду возвращаться. В глубине души мне стало жаль. Наверное, что-то на моем лице отразило эту неправильную эмоцию, на что он ответил: − Но все-таки еще месяц, да? Я кивнула. Месяц – это слишком долго, или слишком мало – как посмотреть. − Что будешь изучать? – не унималась я, хотя вопросы следовало задавать о жизни в интернате. − Экономику, − он пожал плечами. – Я подумал – у меня нет особых талантов ни к чему. Но есть руки, ноги и голова. Пожалуй, я могу быть среди людей. А значит – мне нужно что-то социальное. Поэтому, когда я размышлял над тем, в какой сфере я буду нужен, то мне на ум пришла только экономика – по крайней мере, я умею считать. Мы снова помолчали. − Тут красиво, − заговорил Кир. – Само здание хорошее. В начале советов тут был поселок для состоятельных лиц. Это все из-за природы. Можно на речку сходить, но сейчас она почти высохла. Все сады заросли. Раньше интернат был отелем. Поэтому так много комнат, и все они большие. Да и территории много. Три корпуса, огромный задний двор, приличный передний. А еще – церковь отстроили, да и трассу проложили. Тут теперь очень цивилизованно. – А что насчет учебы? – я мельком взглянула на его профиль. Странно было просто общаться с ним, не чувствовать себя хуже, не бояться говорить. Словно мы были знакомы с самого детства. – Летом девочки не учатся, – Кир остановил качели ногами. – Большинство из них занимается полдня факультативно, еще – работает на кухне, в прачечной, убирают территорию, готовятся к олимпиадам и соревнованиям, есть несколько человек, которых забирают родители… − Это, наверное, мою соседку забрали родители? – ляпнув это, я тут же пожалела. Лицо Кира неприятно нахмурилось, а сам он – было очевидно – о чем-то рассуждает. − Нет, твоя соседка… В местах, более далеких от родного дома, чем хотелось бы. В первую секунду я подумала о тюрьме и испугалась, но он сказал: − Она болеет и, надеюсь, к моменту своего возвращения выздоровеет. Я чувствовала себя жутко неудобно, как всякий человек, который трогает какую-то тему, которую ему бы не следовало трогать, и который при этом не имеет ни малейшего понятия, в чем, собственно, дело. − Сестра Мария выглядит строгой, − попыталась перевести тему я. − Да, − Кир заметно просиял. – Она бывает немного груба, но это только часть воспитания. Воспитанницы бывают разные, и с некоторыми совсем нельзя проявлять слабость. Поэтому она держит все в железных рукавицах. Слухи ходят разные, но я им не верю. − Какие? – осторожно уточнила я. Кир шмыгнул носом и соскочил с качелей. − Говорят, что она может ударить, лишить предметов первой необходимости или заставить учиться сто часов подряд. Я не верю этому на сто процентов, потому что знаю – суть не в этом. Я посмотрела на него, вспомнив двойной ярус губ сестры Марии. Может, он видит те настоящие губы, а ее воспитанницам демонстрируется как раз дорисованный контур. − Я знаю, о чем ты думаешь, − зацепил меня Кир. – Но, Уна, я знаю свою мать лучше, чем девочки. Она очень сильная и справедливая женщина. И хотя она строга, она не жестока. В моем детстве именно она смогла построить нашу жизнь так, чтобы теперь быть тем, кем является. Для меня этого много значит. Я бы тебе не врал. Последнее он сказал потрясающе искренне – я, наверное, никогда такой искренности в голосе не слышала. И оттого, каким смыслом была нагружена эта фраза, я обалдела. Я была уверенна – он правда мне не врет. Но почему – непонятно. Мы смотрели на поле и лес недолго. И хотя Кир был из тех, кто может долго о чем-то рассказывать, он, как кузнечик, подскочил на ноги, и пригласил меня дальше. По дороге предупредил: − Будь готова к тому, что самое волшебное место я тебе уже показал. Все остальное – более прозаичное. Кир создавал атмосферу. Он будто затащил меня в выдуманную историю. Все его слова звучали, как сказка. Чтобы он ни говорил – тихо, пряно, как будто слушаешь как льется мед. Мы говорили о самых простых вещах, он посоветовал сходить к завхозу и взять здешнюю обувь, чтобы не ругали, а еще – советовал съедать в столовой все. Но каждое его слово звучало не так просто. Как нежный звук музыкального треугольника, как голос лучшего друга, которого ты наконец-то узнал. У него были гибкие тонкие пальцы. Крупные и красивые зубы. Он двигался легко, быстро и изящно. Ему идеально подходило слово "юноша". Юноша – как юность, как первый глоток вина, первая любовь или летняя ночь, полная приключений. Кир был потрясающе обаятельным. Иногда он дотрагивался до меня, чтобы направить или потому что смеялся. Ладони – сухие и теплые. Смех – чистый и настоящий. Кир был первым впечатлением. Красивым лицом интерната, прячущим свои тайны. С другой стороны интерната стояла маленькая церковь. В нее мы не стали заходить, но он сказал, что сейчас там никого нет, а иконы я стопроцентно видела. Внутреннее чутье мне подсказывало, что с Богом он точно на Вы. Дальше мы завернули за учебный корпус, обогнули третий – в нем были еще кабинеты, склад и по мелочи, а затем – вышли на дорогу. Рядом со зданием стояли несколько соседних домов, одиноких гаражей. Мы довольно долго обходили всю территорию, чтобы снова прийти ко входу. Там он предложил, пока все на завтраке, посмотреть местную достопримечательность. Я, конечно, согласилась. Мы прошли по длиннющим коридорам, заглянули в каждое окно, открыли каждую деревянную дверь. Столовая была поразительно геометричной – столы расположены четко рядами, в самом начале длинной комнаты пункт раздачи еды. Мы смотрели только украдкой, со входа. Сейчас там были множество девочек, галдящих на разный манер. И те, кто меня замечали, осматривали сначала меня с ног до головы, затем – здоровались с Киром, и сразу же уходили шептаться. Кир показал, где медпункт. Где на первом этаже живут монахини, которые по совместительству обучают девочек, занимаются общественными и бытовые делами, ведут бухучет, закупки и другие важные дела. Сказал, что они носят форму и обязательно чепчик. И что, если я пройду в будущем посвящение, то тоже смогу здесь остаться в качестве работницы. Но уже через несколько секунд после этой фразы, он повернулся и произнес: − Но почему-то я думаю, что ты здесь не останешься, − он улыбнулся. – Такие, как ты обычно уходят раньше положенного. Его проницательность на секунду заставила меня стать раздражительной, но я оставила этот вывод без внимания. Во всем интернате больше всего меня поразили три помещения – моя комната (чуть позже), задний двор с намеком на бесконечность поля и леса, и – актовый зал. Та самая достопримечательность. Вернее то, что с ним стало. Привычный зал был превращен в нечто исполинное. Это было помещение на первом этаже, с высокими потолками, на сотню человек. Это было крайнее помещение этажа. Наверное, над ним была моя спальня или, скорее, несколько спален. В стене справа красовались чистые окна почти от пола до почти потолка. Стульев, которые здесь по идее должны были быть, не существовало. Это было огромное пустое пространство со сценой, на которой громоздился пусть православный, но очень, очень красивый алтарь. Иконы на нем были не пугающе отвратительными, а эстетичными. Словно бы я попала на выставку работ эпохи ренессанса. Никаких страдающих святых – только великолепные работы художников. Казалось, этот зал был галереей. − Это, конечно, не иконы, но сестра Мария чтит искусство, − шепнул мне Кир на самое ухо, так как по залу разносилось объемное эхо. – Тут только картины – репродукции, конечно, но тем не менее. Моя любимая – вон та. Мы, как короли, прошли по центру этого зала, создавая такой шум своими шагами, словно все вокруг в поклоне ожидают нашего одобрения. Ближе к сцене, в глубине других картин, висела довольно невзрачная, но западающая, как мне кажется, в длительную память, работа. На ней Иисус сидел на камне со сложенными руками. Он был понурый, отрешенный и как будто расстроенный. − Все говорят, − шепотом затараторил Кир, − что он здесь изможденный раздумьями, в тяжелых муках мысли, что его круги под глазами доказывают, что всю ночь он страдал, и вот – на рассвете – он продолжает свой бесконечный бой с дьявольским искушением, словно человек. Но мне, − и он улыбнулся, − кажется по-другому. Что Иисус вовсе не грустен. Мне кажется, здесь он устал. От постоянных «О боже», от «Господи помилуй», от «Отец наш небесный». Мне кажется, эта картина – манифест отдыха от Бога, и призыв к принятию ответственности за свою жизнь. Его мешки под глазами – доказательство того, что он устал от нас всех. Руки сложены, будто говорят – я так вымотан, но у меня нет выбора, кроме как слушать тебя. А ноги – босые ноги на камне – лейтмотивом всей картины тонко заявляют: Человек, только отпусти меня, и я уйду, стану свободным, забуду это все, буду счастлив. Но Человек из раза в раз обращается к Господу то с тем, то с этим. Вот Он и сидит тут целую вечность – несчастный и уставший. Я посмотрела на картину внимательнее. Ниже изображения было написано: «И. Крамской». Кир говорил так, что я запомнила почти каждое слово, и сделала это мнение и своим тоже. Бог устал. И среди всех изображений святых мучеников – он единственный был очеловечен. Мы пробыли там всего минут десять. Он провел меня посмотреть на картину Крамского, а потом сказал, что пора идти. Сегодняшний день – даже если первый – уже полноценный. На нашу экскурсию нам дали час. Прекрасный час. Пока мы шли обратно, к главному холлу, он взял с меня обещание иногда болтать. Для меня было неочевидным, почему ему – интересному, живому, красивому – потребовалось мое общество. И я бы обязательно об этом подумала, если бы не предстояли другие дела. Мы расстались с Киром в холле. Там стояла та самая толстая женщина, и еще две девочки. Они вели себя тихо и стояли с опущенными головами. Толстая женщина взглянула на нас пренебрежительно. По крайней мере, на меня точно. Она держалась осторожно, будто видя в Кире авторитет его матери, но при этом довольно грубо с нами, воспитанницами, чтобы мы – не дай Бог – не забыли свое место. Кир не стал брать меня за руку, хотя я видела, что он хотел это сделать. Он посмотрел на меня ободряюще. Наверное, он хотел мне что-то сказать, может быть, чем-то помочь. Но я запомнила только, как быстро двигались его глаза и как хлопали ресницы. Кир был красивым юношей. И его интерес ко мне смущал и провоцировал на ответный интерес. − Все, сестра, я показал Уне здание, – он сделал шаг назад, и толстая женщина оживилась. − Больно надо было выделять экскурсовода, − ее голос был гнусавый, скрипучий и прокуренный. – Не тупая ведь, не потерялась бы в трех стенах? Она силком оттащила меня от Кира подальше, и я словила его виноватый взгляд. Он подмигнул мне, словно говоря, «Пока». А я присоединилась к воспитанницам, которых крыла нелицеприятными выражениями наша наставница. *** Оказалось, что ее зовут Василиса. Просто Василиса, без отчества и фамилии. Ни премудрой, ни прекрасной она не была. Позже я узнала, что девочки называли ее «Василиса Жирнющая». Но до этого я узнала, что это было заслуженно. Оказалось, что мы шли в прачечную. Будучи дежурными, нам пришлось получить все белье, разложить его и разнести по комнатам. За тот недолгий путь по дороге к прачечной, каждая из нас успела отхватить удар по спине. И все – за сутулость. Хотя сама она была изувеченной свиной голенью с кривой спиной, злым лицом и ногами-бочонками. Видя, что кто-то из нас чуть-чуть сгибается, она поднимала свою тяжеленную руку и со смаком опускала прямо промеж лопаток. Было больно. От такого приклада волей-неволей подашься вперед и выровняешься. Одна из девчонок каждый раз сдерживала смех, когда получала. И за это получала еще порцию таких слов, как "Ой, уродка", "Смешно тебе?", "Бестолочь" – и все не матерные интерпретации. Мне хватило и одного удара, чтобы держать спину так ровно, как я никогда до этого не держала. Мы дошли до прачечной небыстро. В основном потому, что Василиса прихрамывала, и не шла, а, скорее, ковыляла. Но когда все же дошли, она открыла нам дверь и сказала, какое белье чистое, и куда его перекладывать. Как только мы приступили к складыванию пододеяльников и наволочек в разные повозки, она вышла. − Гнида жирная, − тихо ругнулась ей вслед светловолосая девчонка, которой досталось больше всех. – Опять курить втихаря пошла. А нам запрещает. Вот, − она ткнула мне в лицо свое запястье с тремя круглыми полусвежими ожогами, − три раза ловила с поличным. Она как сделает захват – хрен выберешься. Один только вид, что жирная и хромая. На деле местный рейнджер. Я посмотрела ей в глаза. Девчонка – тощая, но даже на первый взгляд ужасно агрессивная – не была настроена ко мне так уж, чтоб плохо. Но впечатление создавалось, что она намерена меня напугать. − Как тебе тут, новенькая? – спросила она, садясь на груду белья. − Пока кажется неплохо, − неуверенно ответила я. Появилось чувство, как будто тут есть правильные и неправильные ответы. − Неплохо, − повторила она и захихикала. Вторая девчонка спокойно усмехнулась. − На первый взгляд всем так кажется, − заметила вторая. У нее были длинные темные волосы, азиатский разрез глаз и кривые зубы. – Тут очень гоняют за учебу. Есть шанс, что ты не вывезешь. − Почему? – поинтересовалась я. – Выгляжу дурой? − Немного, − честно сказала она, и я остолбенела от этой прямоты. − Да не дура она, − наиграно запротестовала первая, хулиганистая. – С Киром же успела познакомиться? Я посмотрела ей в глаза. Прищуренные, хитрые и что-то выпытывающие. − Сестра Мария сказала ему встретить меня, − нейтрально ответила я. Светловолосая покивала с поджатыми губами, как обычно наигранно соглашаются с чем-то, собираясь гнуть свою линию. Затем девушка театрально громко вздохнула, лениво перевела взгляд и четко дала мне понять: − Не флиртуй с ним больше, − сухо отрезала она, и встала. Затем еще раз показала мне запястье и членораздельно произнесла: − Я тоже так умею. Я не нашла, что ответить. Драться я была не готова, оправдываться – тоже. В комнате, казалось, раздался треск тока. Я ничего не сделала – и вот она, первая угроза. Девчонка смотрела на меня долго и внимательно, убеждаясь, что ее слова были полностью впитаны. Когда она убедилась, что до меня дошло, что она тоже так умеет, то вышла, сжимая в руке пачку сигарет, припрятанную в лифчике. Азиатка кинула на меня безучастный взгляд, и, не отрываясь от своего дела, сказала холодно, но без агрессии: − Марте, как и многим здесь, Кир нравится. Но ей… − азиатка замолчала на несколько секунд, смотря в одну точку, − ей особенно. Оставшееся время я молча перебирала белье. Даже когда Марта вернулась, мы не заговорили. Она была резка, груба и воинственна. Я чувствовала, что подруг мне здесь найти не светило. Так мне показалось тогда, и так оказалось потом. *** Что они говорили обо мне за ужином – неизвестно. Но известно то, что за ужином со мной так никто и не заговорил. Марта, светловолосая дрянь, улыбалась мне во все свои зубы, держа при себе подруг. А все вокруг – перешептывались, косились, и непонятно почему насмехались. В конце ужина меня даже толкнули. Я никогда – никогда – не сталкивалась с общественным непринятием в такой степени и на пустом месте. Ведь если в своей предыдущей жизни я вдруг стала бедна и социально опасна, то тут – тут я была наравне со всеми. Мы все были без адекватных родителей, ходили в одинаковой одежде, и не соревновались. Что могло так отвернуть от меня сразу всех сокурсниц – я не понимала. Спросить было не у кого. Временами я посматривала на азиатку – единственную, кто говорил со мной, помимо Кира, без пренебрежения. Она сидела с отсутствующим выражением лица. Рядом с ней пустовало место. Может быть, мне бы стоило туда сесть, но я предпочла не лезть на рожон. Думаю, может она даже забыла о том, что я существую. Общественное порицание без каких-либо оснований меня очень вымотало. Мы ужинали кашей. И, пережевывая ее раз за разом, я не ощущала, что прошел только день. Прошли десятилетия. На рассвете я долго-долго ехала. Первые лучи солнца встретила в дороге. К завтраку была в новой жизни. До обеда встретила единственного, кто со мной говорил. Весь день перебирала и разносила белье, жутко устала. А вечером – смотря в глаза разных девушек – не могла понять, что является причиной этого противостояния. Дерьмо случается. Летом в интернате были две коротенькие службы – утренняя – до завтрака – и вечерняя – после ужина. Там мы десять минут всей сотней толпились в прекрасном зале-галерее, слушая наставления Сестры Марии. В мой первый день в интернате она рассказывала о проблеме грехопадения и важности целомудрия. Бесконечные притчи о том, какие женщины падкие и слабые, и том, как важно блюсти слово Божье. Слово за словом – я вдруг придала их осуждающим взглядам осмысления. Двухъярусный рот сестры Марии донес до меня истину – каждая из них думала, что у меня с Киром что-то было. Те, кому он нравился, меня ненавидели за это. Те, кто относился безразлично, подсмеивались над слабостью. А я – даже ни с кем не целовалась еще. Тема службы была подобрана так искусно, что я усомнилась, а точно ли сестра Мария не ходит тайком среди нас, и не собирает ли она все сплетни, чтобы на вечерней поучительной лекции сказать – не будьте соплячками? Все это казалось какой-то глупостью, сюрром. Что за ерунда? Я и Кир? Красивый, обаятельный и живой, искренний и вежливый – со мной? Непостижимо, что они правда в это верили. − Ну хоть молитвы не читает, − буркнула себе под нос азиатка, когда я тихо подошла к ней сзади. Девочки толпились, выходя толпой из двери, и мне выпало несколько секунд, чтобы задать этот вопрос хоть кому-то: − Марта соврала всем, что у меня и Кира что-то было? Азиатка не ожидала меня услышать. Она свысока окинула меня черными глазами, и ответила на отвали: − Могла и такое сделать. − Но я тут только первый день! Это несправедливо и неправда! − Скажи это еще раз, чтобы я точно поверила. Она повернулась ко мне в три четверти, и ее сарказм означал одно – будешь оправдываться – будешь выглядеть еще хуже. Отбой был в десять. Я уснула минутой позже. Хорошо, что так. Иначе я бы только и думала, что о том, как неприятно будет жить среди людей, которые тебя презирают. Вспоминала бы дом. Прокручивала бы в голове последний диалог с отцом и первый – с Киром. Представила бы его улыбку. В глубине души поняла бы, почему он нравится девочкам – отнюдь не только потому, что он здесь едва ли не единственный парень нашего возраста, если не считать редких подростков, приезжающих на каникулы к бабушкам. И все-таки – не смогла бы себе соврать, что мне он тоже нравится. Было что-то такое, что не давало развиться между нами романтике. Это нечто – загадка для меня. И останется загадкой еще долгое время. Но раз так – можно стать хотя бы друзьями? Вот так, всем назло, особенно – особенно Марте. Напоследок мне захотелось подумать – слава Богу, что день закончился. А затем я вспомнила, что Бог устал, и заснула с решительной мыслью, что даже Он заслуживает отдыха.