Аварийная исповедь

Утро началось со стука в дверь такой силы, что я проснулась в три этапа – как подвязанная на нитке кукла, которую трижды дернули и она, дрожа от стука сердца, села в кровати. Из-за двери раздался низкий женский голос противной Василисы, которая строго-настрого приказала до завтрака сходить к сестре Марии. Вдохнув, я снова откинулась на кровать. От дикого пробуждения еще дрожали пальцы и грудная клетка. Пару минут я смотрела в потолок и слушала, как насекомые беседуют за окном на своем насекомском. Как интернат оживает, и как этаж заполняет невесомый шорох юбок, летних туфель, расчесок. Океан смешков, утренних разговоров, бытовых ссор и зевков заполнил пространство, и все вокруг меня ожило. Ожило, но не в мою пользу. Белый и облупленный потолок был бездушным, но полным воспоминаний вчерашнего дня. Как на картине, о которой говорил Кир, на потолке в мрачных красках обрисовались лица сокурсниц, оскал Марты, удовлетворенной моим изгнанием, и тонкие очки сестры Марии, сквозь которые взгляд стрекотал на тему целомудрия. Я тяжело встала. День нужно было начинать, хочу я того или нет. Бойкот был тяжелой ношей, и я ее не хотела. Скупой запас личных средств гигиены, оставшийся у меня, и тот, который я получила, позволил привести себя в порядок. Я старалась собираться быстро. Как будто могла не успеть прожить это утро так, как другие. Отчего-то мне казалось, что жизнь с другими в одном ритме объединит меня с ними. И, может, не так сильно мне хотелось этого объединения, сколько не хотелось изгнания. Кабинет сестры Марии находился на первом этаже, в противоположной стороне интерната от комнаты, где я жила. Мне кажется, я искала этот кабинет дольше, чем отведенные мне полчаса до завтрака. В какой-то момент я была готова задать вопрос девочкам, летевшим мимо меня в столовую, но одного столкновения взглядами хватало, чтобы я ощутила себя грязной. Странное дело, даже не сделав ничего постыдного, я ощущала на себе тень позора. Наверное, так чувствуется первородный грех – абсолютно бессмысленная вещь, если воспринимать ее рационально, и неотделимо следующие за тобой тоска и стыд, если предаться чувствам. Кабинет сестры Марии встретил меня длинным коридором внутри коридора, на стенах которого висели портреты лучших выпускниц, грамоты, дипломы, благодарности и другие награды интерната и ее лично. Тут было так тихо и так прохладно, словно никто и никогда, кроме нее, здесь не ходил. Я казалась такой маленькой в сравнении с обилием этих ламинированных бумажек и звенящей тишиной. Вот – ее благодарит фонд «Обалденное дружелюбие», вот – представитель холдинга «Мы вами восхищаемся» жертвует интернату крупную сумму, а вот – ее фотография с мужчиной из министерства Самых Важных Дел, и она держит в руке благодарность за самоотверженный труд. И как только у Сестры Марии хватает времени на воспитанниц, если здесь столько достижений, что кажется, все ее время должно быть занято светскими мероприятиями. Под гнетущими взглядами успешных выпускниц, которыми гордилась моя наставница, я подошла к кабинету. Дверь – темная и массивная – скрывала ее силуэт, хотя я сквозь дерево чувствовала – она там сидит. Невольно взгляд скользил дальше. Скользил, и спотыкался. Коридор с одной стороны обрывался. Не доходя до выхода, ведущего к маленькой церкви, пространство съедала темнота. Виднелись только поручень и верхняя ступенька старой побитой лестницы. Такие лестницы ведут в подвалы с франкенштейнами, в темные зловещие дебри таинственных приключений, к дверям чарующих шкафов, за которыми прячется сказка. Но Кир опередил мою фантазию. Он уже упоминал, что там всего-навсего погреб. Поэтому я нарисовала себе маленькую темную комнатушку с банками солений. Но подумать о консервированных помидорах, конечно, времени не было. Я почти слышала вопрос, заданный ее давящим голосом: «Ты сделала с моим сыном... что!?» И представляла себя – обезоруженную, бессильную, оправдывающуюся. Поверит ли? Обернется ли злобной гиеной? Прогонит? Я постучала. Один раз, словно сомневаясь, хотела ли я туда попасть, но затем – три раза сильно. Она незамедлительно крикнула: «Заходи». И я вошла. Ее кабинет был как одна из тех картинок, на которых обнаруживаешь тем больше потусторонней ерунды, чем сильнее приглядываешься. На первый взгляд обстановка была простая, ненавязчивая, неброская. Но присмотреться – стол крепкий и дорогой, на кожаном (или обитом под кожу) диване нет ни единой засечки. Книжные шкафы простые, но книги там – не каждому по зубам. И «Капитал» в хорошем издании, и «Улисс» в оригинале. Не верилось, что это ее, или, по крайней мере, что она все это знает. Окно было деревянное – но какого качества! Стены светлые и чистые. На полу лежало покрытие, название которого было мне неизвестно, но по которому было приятно ходить – не скользишь и не издаешь ни звука. Кабинет чиновника – ничего не скажешь. Сестра Мария сидела за столом. Она была как часть этой мебели – такая же дорогая, но неброская. Не самая высокая и худощавая, в этом интерьере она словно становилась портретом вождя, висевшим над головами присутствующих, и делалась выше ростом. Эта обстановка подчеркивала в ней все в выгодном свете, совсем не так, как в других местах. Ее макияж не казался теперь вульгарным, напротив, больше походил на пугающую маску, отметину власти. А худощавые руки смотрелись цепкими, крепкими и способными дать отпор. Может, именно поэтому всякая рвань на подиуме смотрится дизайнерски. Она сидела молча, что-то быстро дочитывая. Зрачки за стеклом бегали туда-сюда, как глаза хищника, никак не способного выбрать жертву из огромного стада барашков. Я взглянула в окно за ее спиной – вид на церковь и поле. Запах лета здесь чувствовался слабо. Стоял старый магнитофон. Умирающий цветок. Громоздким пластом висела дверь. В ее спальню? Какая, в сущности, странная жизнь, полностью посвященная интернату. Стол сестры Марии был результатом беспорядка в ее мыслях. На нем ютились стопки разных бумаг с торчащими углами и скрепками, стакан с ручками и карандашами, счета и распоряжения, квитанции на серой бумаге, тетрадки в зеленых бумажных обложках. Вишенкой на торте чиновничьего вида ее кабинета стала колыбель Ньютона. Металлически-синяя, с отблеском солнца с одной стороны и с моим искаженным отражением − с другой. В нем я переставала быть собой. Становилась тонкой и растянутой. Голова, как у головастика, садилась на длинную шею. Тело превращалось в макаронину. И только: бум, бум, бум. То с одной стороны, то с другой, шарик этот приковывал внимание, тормозил слух, гипнотизировал. Он будто бил по самому времени, и вдруг ты обнаруживал себя в неизвестном доселе месте, куда никак не может попасть лето, в котором льют слезы и воруют казенные деньги. В месте, где ты маленький, нелепый человек. Там, где ты никогда не сможешь вырасти. Звуков вокруг не стало. Остался только металлический перебор шаров. − Тебе нужно составить программу, − сестра Мария невозмутимо прервала мои мысли, выдергивая из синергетического мира Шерлока Холмса и Кафки. Я успела забыть, чего боялась и о чем думала. Что видела и чего ожидала от этого разговора. Кир? Слухи больше не были проблемой. И бойкот − тоже. Не могли такие глобальные страсти человеческих сердец занимать моего мелкого, ничтожного существования. Так она на меня смотрела − так я себя чувствовала. Сестра Мария с напряженным терпением вдохнула и с выдохом снисходительно подняла брови. – Какой был средний балл в школе? − Четыре и шесть, − ответила я. − Обществознание, не так ли? Знали бы вы так математику... Она махнула рукой, не видя особого развлечения в этом разговоре. Сложила свои бумаги, постучав ими о стол. А после − достала тонкую папку. Красный скоросшиватель. Бесхребетно мягкая обложка. Тоненькая, как моя последняя надежда не остаться в одиночестве. Боже мой, вдруг поняла я, глядя на эту папку, как не хочется мелькать в ее руке никчемным куском пластика. − Это, − скоросшиватель в ее пальцах погнулся и будто сник, − твои достижения. Как видишь, здесь только карточка с твоими паспортными данными и школьный табель. Не так уж и много, если представить, что для своего рождения ты ничего не делала, да? Она небрежно бросила папку на стол, а рукой указала на стул. Колыбель Ньютона всплыла почти перед самым носом. Звук от ударов шара, как метроном, приковал мое внимание. Эта вещь − февральским морозом возникшая посреди августа − доставала до самых барабанных перепонок. В голове я отсчитывала такты. В какой-то момент звук ударов стал громче, чем ее голос, выныривающий откуда-то из другой жизни. Отчего-то я вспотела, хотя в кабинете не было жарко. Я оглянулась, будто бы за спиной кто-то стоял. Дышал мне в затылок. Сердце ухнуло в желудке, глухо отдавая жаром в конечностях. Кто-то третий здесь был. Кто-то, кому не стоило. Будто материализовавшийся призрак какой-то из бывших воспитанниц, чей портрет теперь висит около ее кабинета. Я посмотрела назад, чтобы убедиться, чей именно призрак пришел меня предупредить. Но за спиной никого не оказалось. − Я повторяю! − раздалось из-за стола. − Ты поступила к нам в выпускной класс. − Сестра Мария вынырнула из омута колыбели, как повелительница чудовищ. Она зазвучала будто сквозь буфер в моих ушах. Прищурилась, не понимая, слушаю ли я ее. А после − ее голос скрипел все громче и громче, пока я не оторвала взгляд от металлических шаров, и не врезалась им в ее двухслойный рот. Марево исчезло. И я снова вдохнула воздух. − Смею напомнить, − продолжила она, сжимая губы, − что восемнадцать тебе исполняется в следующем году, а значит – это первая и последняя возможность создать себе хоть какое-то подспорье в будущем. Ведь ты не собираешься умирать? − Вроде нет, − затянуто ответила я, покосившись на колыбель. − Понимаешь, какая уловка… − она сняла очки и потерла переносицу. Кожа на костяшках натянулась, и они побелели. – Учеба здесь − привилегия, какая не каждому по способностям. Хочешь дожить этот год как у Христа за пазухой? Я требую результатов. Считаешь, что мои требования слишком высоки? На этот случай есть место попроще. Сестра Мария движением одного пальца повернула в мою сторону старое фото в рамке. На нем была она, значительно моложе, чем сейчас, стояла строгой фигурой надзирателя с одной только темной помадой на губах в кругу девочек разного возраста. На ощерившихся лицах корки ссадин складывались в глубокие заломы юношеских морщин. Они жали кулаки, словно стоило фотографу убрать фотоаппарат, как они тут же сорвались бы в драку. Вот, оскал бывалого сидевшего − почему-то, на лице тринадцатилетней. Она смачно сплевывает на пол. Матерится − сильнее, чем следовало бы даже в порыве гнева. У нее тик на верхнем веке. Сорванный ноготь. Сколотый зуб. Никакой веры в будущее. Никакого видения завтрашнего дня. В голове мысль о самоубийстве, прикрытая сиреной, воющей о ненависти, а в душе − искалеченный щенок с поломанным хвостом − укает, тыкаясь носом в каждого прохожего, никем не замечаемый, будто его и не существует. Станет ли он взрослой собакой? А если станет, кого загрызет первым? Фото кричало: не смотри на нас. Мы − стыд, мы − боль. Если и есть в мире злее сволочи, то мы их не встречали. Отвернись, дура. Не смотри. Не смотри, дура! Будешь долго смотреть − засмотришься. Мы прилипнем к твоим зрачкам − будешь помнить до конца жизни. Будем гнать тебя страхом, будем гнать отвращением. Все в жизни сделаешь − все! − чтобы не стать на нас похожей. Ну же, дура, отворачивайся! У тебя еще не все потеряно! − Все предельно просто, − спокойно произнесла она, когда убедилась, что фотография произвела на меня достаточное впечатление. – Свой профиль ты должна будешь знать от и до, понимаешь? Настолько хорошо, насколько это возможно или невозможно в наших условиях. − Какой профиль? − Мне кажется, что обществознание подойдет. История. Еще язык. Можем добавить иностранный. Она по-деловому разложила перед собой листы. Бумаги брались у нее из-под рук словно по волшебству. На языке еще чувствовался привкус побитой облицовки далекого детского дома с ее фотографии. Я отвела взгляд. Смотреть на это было невыносимо, и я не знала отчего больше: от жалости или от отвращения. − Уна, − неправдиво доверительно сказала Сестра Мария, и стала похожа на самку богомола после спаривания, − ты такая же несчастная здесь, как и другие. Но эти другие – берут лучшие олимпиады в стране, блещут мозгами – тебе и не снилось, понимаешь? Эти девочки – нравятся тебе они или нет – умнейшая молодежь. Натасканные, как собаки. Тебе, во-первых, нельзя быть хуже. Во-вторых, нельзя сдавать позиции нашего заведения. Ты знаешь, сколько девочек хотят сюда попасть? − Нет. − Нет, – удовлетворенно отозвалась она эхом, словно только и ждала, чтобы похвастаться достигнутым уровнем. – Умные девочки из проблемных семей сотнями шлют письма, рассказывают о своих достижениях и победах. У нас не бывает свободных мест – тебе повезло. Мы – не просто интернат. Мои выпускницы – лучшие журналистки страны, ведущие юристы или, если угодно, ученые. Успеваемость и строгость дают такие результаты – ты мне еще благодарна будешь. − А что я? – тупо вырвалось из моего рта, и я поспешила добавить: – у меня не было никаких таких достижений. − С тобой просто не работали. Но я подумала, – она усмехнулась, окончательно беря мою жизнь под тотальный контроль, – что в твоей-то ситуации ты, пожалуй, из дома хочешь сбежать куда сильнее обычного, если... Если даже отца решилась отравить. Я промолчала. Люди не могут разрушить то, чего не знают. Сестра Мария знала все, и даже больше – она заведовала будущим, а от этого – от этого она становилась невыносимо неизбежной. Я смотрела на ее морщинистые цепкие руки. Под ними – листы с разными факультативами. Несколько букв – и обязательства падали на меня, как осенняя листва. − Дур не держим, − неожиданно резко сказала сестра. – Или так, или собирай вещи. И, опешив, я сказала, конечно же: − Хорошо. У двери она вдруг меня остановила вопросом: − Ты, наверное, не завтракала? Отчего-то мне показалось, что этот вопрос подразумевает направление к столовой. Я отрицательно кивнула. Сестра Мария сочувственно покивала головой, и тут же ответила мне, противореча своим же эмоциям: − Потерпишь, и без того щеки наела – дай Бог каждому. *** Кир принес мне два бутерброда с сыром и бутылку воды. − Я взял это из нашего холодильника. Мы встретились за церковью. С обратной стороны, на которую нельзя было посмотреть из кабинета сестры Марии. Здесь кончалась территория интерната, за деревьями уже никто не ухаживал, а из шлакоблоков были составлены несколько глыб на манер лавочек. Угол, в котором ютился последний шаг, ведущий вон из интерната. От стены церкви исходила тень и прохлада. Только редкая многоножка пробегала по земле, если ненароком сдвигал большой камень. До факультатива оставался час, и я с удовольствием ела в приятной компании. − Подумал, что тебя точно с утра вызовут, и не будет времени позавтракать. − Спасибо, − проговорила я с набитым ртом. Кир заставлял испытывать симпатию к себе. Улыбаться ему в ответ. Быть благодарной. Сложно противостоять ненавязчивой заботе. Особенно, когда об этом не просишь. − Я… − он потер лоб и откинул кудряшки. – Я слышал об этой истории с тобой… Я подняла на него взгляд и перестала жевать. Настороженно ждала, что именно он скажет дальше. А Кир просто произнес: – Мне жаль. Если хочешь, я могу поговорить с Мартой. Несколько секунд я размышляла. Наверное, я бы разочаровалась в нем, скажи он ожидаемую вещь: «Если хочешь, можем не общаться». Но он предложил поговорить с моей задирой. А это – это было совсем другое. − Не думаю, что это уместно, − в итоге сказала я, тяжело скрывая удовлетворение. − Мы могли бы ее напугать, − сказал он на тон ниже, словно предлагал увлекательное путешествие в мир беззакония и издевок. − Не надо, авантюрист, − усмехнулась в ответ. Все равно я была не способна довести ее до ручки, а находиться под крылом Кира была слишком опасно – он уедет через месяц, а мне с ними еще жить. Поэтому я ответила: – Мне не за что оправдываться. Да и мне ни за что не стыдно. И вдруг, заметив его долгий и вдумчивый взгляд, я отчего-то уточнила, чтобы он точно знал: − И не будет за что. *** Учиться оказалось тяжелее, чем в школе. Но это неточное слово несколько наивное для того, что происходило в реальности. Тяжело – это для тех, кто может достичь планки, но у кого не хватает на это дисциплины. Я же заданной планки, казалось, достичь не могу физиологически, сколько бы ни пыталась ухватить темп занятия. Первый факультатив вспыхнул температурой: учиться невозможно. Не было лекций, тестов или интерактивов. Не было вступления, приветствия или знакомства с темой. Приходить сюда нужно было уже подготовленным. Я должна была сама разобраться в исторической рутине, а здесь – дать умеренно плотной женщине в очках с крупными линзами себя проконтролировать. Первым делом она дала летучку – быструю самостоятельную, в которой я почти полностью облажалась. Оказалось, что предпосылки ко Второй Мировой, которые по моим школьным воспоминаниям мы не рассматривали вообще, здесь давно прошли. Толстая Линза сходу задала вопрос о Карибском Кризисе. Но кризис на Карибах оказался пыльным воспоминанием бабушек наших бабушек в сравнении с толстой указкой, которую, как удав, Линза обвивала морщинистыми, высохшими пальцами. Эта палка-вашу-мать-только-не-по-пальцам, с метр в длину, была больше похожа на орудие пыток. Не такая, чтобы уж сильно толстая в диаметре, она была плотной и тяжелой. Удар о стол для поддержания дисциплины пугал одним звуком. Он раздавался с такой силой, что я вздрагивала каждый раз. Звенел эхом. Приглашал к неправильным ответам. Что говорить про плоть – каждая третья ошибка – причина повернуть руки ладонями вверх. Линза отходила, прицеливалась. Секущая монашеская рука била в точку без исключений. Против воли ладони опускались. К третьем удару руки дрожали как у пьяницы, а ты обливалась потом, потому что тело выло от боли. – Какие числа Кризиса? Где-то в 60-х... – Что можешь сказать про "Анадырь"? Смешное слово... – Состав ВМФ СССР? Это, вообще, что, блин, такое? Я расплакалась после третьего удара. Это была не та боль, когда падаешь с разбега или тебя лупят ремнем. Отнюдь. Точечный удар по незащищенной нежной коже оголял нервную систему. Словно вся эта система там и собиралась, в твоих ни на что не способных ладошках. Слабость приходила сразу во всех части тела. И вот ты: взмокшая, как мышка, пытаешься не плакать, у тебя не отчаянно не получается, а те, кто насмехаются над тобой вне этого кабинета, смиренно держат рот на замке. Потому что такая экзекуция – не смешная даже в сторону отребья. Линза не говорила «глупая» или «бездарная». Она говорила «нет» − и следом шел удар. Ментальная порка и руки, которыми потом не способен сделать ничего – это ли не песня. Из аудитории доносилось звуки ударов, хлопки и редкие скуления. Этот час... Час, в который я чуть не взорвалась. Ожидаемо, я получала больше всех. Конечно, со мной не церемонились... Но и с ними тоже. И все-таки. Все-таки они – блистали, как начищенные кастрюли, с почти целыми руками. Их рты моментально выдавали правильные ответы. Будто роботы с загруженными программами. Глядя на них, сложно было представить, что передо мной люди. Люди без рода и племени. Те, кого общество сторонится и представляет архинедалекими. Дорога, вымощенная книгами, ведущая до этого уровня, казалась мне зыбучими песками – только полезь, тут же застрянешь. Здесь это называлось «интенсивно». Знать надо было все. Этот подход – как резкий бег, замедление, а потом – опять резкий бег. Сплошная кардио. Я чувствовала – нет, я была – собакой Павлова, которую дрессировали. Цель – правильные ответы, поощрение – отсутствие удара. Мои ладошки превратились в пульсирующие мешочки, набитые тугой ватой. *** Две недели пролетели одним днем. В первой половине дня я училась, во второй – иногда была дежурной, иногда делала домашнее задание, иногда – выключалась и смотрела в одну точку. Из стабильного были утренние и вечерние службы, а еще – встречи с Киром. О, встречи с Киром... Отдушина, глоток воздуха, вода в пустыне. Никак не описать то удовольствие, которое мне приносило обсуждение чего угодно. Музыки, которой я не слышала, книг, которых я не читала, фильмов, которых не видела. Он рассказывал и рассказывал, а я впитывала и впитывала. Я слушала его, как пророка. Его речи текли весенними ручьями, струились симфониями, говорили голосами экзотических птиц. Он знал столько тайн, подтекстов и оттенков, что голова шла кругом. У него был ясный, живой ум, не осуждавший меня за то, что я чего-то не знаю, и поощрявший мой интерес к таким разговорам. Ум, который нельзя получить от сухого чтения книг. Он был чем-то большим... Но пройдет не один месяц, прежде чем меня осенит, чем же все-таки был Кир. Со мной по-прежнему не разговаривали. Бойкот принял более агрессивную форму. Я знаю – Марта не была, к сожалению, слепой. Она, конечно же, видела, что временами я общаюсь с ее возлюбленным. Видела – и думала, что с этим делать. А я не готова была менять дружбу с Киром на их хорошее отношение. На уроках от меня садились подальше. Пару раз я слышала слово «шлюха» в свой адрес. Девочки изгаживали мои тетради, если я их забывала. Писали там матерные слова, обзывательства и грубости. Такие конспекты приходилось переписывать – ведь их проверяли. «Случайно» добавляли мне в еду кучу соли. Толкались плечами. Вели себя так, как вели бы себя со свободолюбивыми женщинами люди лет триста назад. В итоге я пришла к выводу, что быть мной – стыдно. Были, конечно, и безучастные лица. Более того – их было куда больше. Но что молчащие голоса толпы, если на эшафоте ты. Меня спасали несколько часов вечером в компании Кира и возможность видеть тихие сны в своей комнате. Мы часто говорили о всяком, и это было потрясающе. Я много узнала об укладе жизни интерната, он рассказал мне о Брамсе, о Крамском, немного посвятил в мир духовности. Я услышала его трактовку "Отцов и детей", познакомилась с неприятной личностью Пушкина, узнала о Тэде Банди, о Билли Миллигане, еще – мы с трудом обсудили Платона, Макиавелли и даже попытались поговорить о Витгенштейне. Это были такие разговоры, каких у меня никогда не было. Страсть, бурлящая в его голосе, подкупала. Кира хотелось слушать. Хотелось жить в его историях. Вместе с Людвигом я лежала в окопах второй мировой, вместе с Билли похищала женщин в своем авто, вместе с Платоном ходила по землям Древней Греции и думала о пещерах и тенях. От историй Кира у меня кружилась голова. С ним за две недели я узнала больше, чем за десять лет в школе. Кир был человеком редкого ума. Так мне казалось. Что это за сочетание – красивый и умный, приятный, вежливый и воспитанный. Поверить в то, что Сестра Мария – давящее изваяние дьявола, которое молчаливо одобряет избиение девочек палкой – вырастила такого сына, не поворачивалась ни одна извилина. Может, он был приемным?.. К сожалению, я видела в них общие черты. Грозная линия бровей, которая у Кира еще походила на юношескую воинственность. Врожденная худоба. Цвет глаз. Впрочем, сестре Марии можно было дать первое место не только за воспитание своего мальчика, но и на пьедестале сучести. В середине второй недели я сдала тест по истории. Первый тест. Результат был на слабую четверку, и... Это стало для меня огромной победой! После первого занятия, где я получила, кажется, сто раз палкой по рукам, я сделала подвиг. Я читала ночами. Я зубрила. Строила в голове ассоциативные линии. Писала себе карточки и обвесила ими комнату. Я делала шпаргалки и читала их всегда, когда не убирала или не была на занятиях. Я учила и выучила. Я разобралась. Хоть и не во всем. Но слабая четверка! Еще шаг – и я стану на уровень, который от меня требуется. Поэтому когда сестра Мария вызвала меня к себе – я и подумать не могла, что речь пойдет об этой работе. Честно: я ждала вестей от отца. Что-нибудь. Хоть пару слов. Но, переступая порог ее чиновницкого кабинета, сразу осеклась – меня пригласили не болтать. Первым делом она недовольно спросила – а что это за результат такой? Я не нашла, что ответить, кроме как: «Он хороший». Ведь он был хорошим. Он был достаточным и даже более для того, кто только вникает. Но Сестра Мария смотрела на вещи иначе. Хороший. Для кого, а? На! Решила здесь покрасоваться, бестолочь! Как только мой рот вытолкал это слово, в следующий же момент она впечатала листок с работой мне в лицо и добротно повозила им, словно бы утирая набежавшее под носом самолюбие. Что ж... Это было совсем не то унижение, когда твой отец пьяный и заблеванный является за тобой в школу. Тогда ты четко понимаешь: он – не ты, а ты – не ничтожество. В настоящем же унижении «не ничтожеством» я не была. Что за позорище! Явилось в дом доброты и царствия божьего духа! Я унижала и порочила честь интерната. Дискредитировала его. Втаптывала в грязь. Дальше больше – четверка была настолько плохой оценкой, что после листа она залепила мне пощечину. Набрав в мешки легких воздуха, она повернула свой корпус, будто метала диск. Рука точно и без сожаления впечаталась мне в лицо. Слезы непроизвольно брызнули из глаз. Я схватилась за место удара, а рот открылся сам собой. Но для сестры Марии это не значило ничего. Совершенно. «Все еще хорошая?». Она констатировала это сухо, и с брезгливостью королевы выбросила листок к моим ногам. Было ли этого достаточно, чтобы больше таких отметок не получать? Определенно. Уже в комнате на меня навалилось отвратительное чувство одиночества маленького человека. Киру я не сказала ни слова. Это было не нужно. Я не хотела, чтобы он испытывал стыд или обиду, боль, тем более – вину. Я хотела, чтобы он был моей отдушиной. Говорить с ним по душам, о прекрасном, забывать о бытовом, перестраиваться на что-то большее, чем какие-то пощечины. Поэтому, когда речь зашла о духовных нормах в интернате, я прикусила губу – он был слеп, но у него и не было той возможности оценить ту, вторую сторону своей матери, какая была у меня. В один из дней я сказала: − Когда ты уедешь, все поменяется. Уже вечерело, и мне было пора идти к ужину. − Может быть, − согласился Кир. – Но мы можем друг другу писать. В компьютерном классе можно отправить электронное письмо, − он улыбнулся. – А я буду писать тебе. − Да? – это была самая неправдоподобная вещь, которую он когда-либо мне говорил. Дружба на расстоянии представлялась не более чем блажью. – Но ведь ты забудешь о своем обещании уже через неделю, − я смеялась. – Ты же можешь себе представить свою будущую жизнь? Учеба, друзья… Что тебе до воспитанницы какого-то там интерната. Кир обиделся. − Ты видишь во мне поверхностного пацана, − сказал он, когда я затихла. − Нет. − Да, − настаивал Кир. – И врешь себе, если думаешь, что это не так. Считаешь, что я бросаю слова на ветер. Или, может, проблема в тебе, и ты даже в толк не возьмешь, какой интересной можешь быть. − Абсурд какой-то. − Почему нельзя просто дружить по переписке? – он посмотрел на меня с просьбой опустить ненужные детали, и просто согласиться. Он не хотел копаться в причинах и следствиях. Это было заведомо неосуществимое обещание. Но успев узнать его натуру немного ближе, я ответила: − Ладно, давай. Мы оба знали, что этого не будет. Но было приятно подумать, что это могло бы быть. *** − А что, если пройти эту полосу леса? После ужина до отбоя оставался час свободного времени. Большинство девочек занимались либо учебой, либо ерундой. С Киром мы прошли по заднему двору, проигнорировали качели и сели в высокой траве. Закат разливался нежным розовым свечением. − Там живет баба Яга, – Кир кинул взгляд на начинавшийся неподалеку лес, и улыбнулся. Его голос, как и всегда, когда он хотел быть загадочным, стал на тон ниже. Я уничижительно посмотрела на него. − Только представь, − он оголил зубы, положил руку мне на плечо, и обрисовал далекую сказочную картину: − Ты заключена в этом интернате, как пленница. Лес – огненная полоса препятствий. За ним – тебя стерегут драконы, которыми руководит дряхлая бабка. А? Каждую ночь небо пестрит искрами… − Это девочки окурки из окон выбрасывают. − …а трава шумит зловеще, – он выбрал меня не слушать, и продолжил. – Русалки, вышедшие из озер за любимыми, были брошены. Они примкнули к старухе, и теперь рыщут на своих искалеченных ногах по лесам, сжирая попавшихся красавиц в надежде вернуть себе прекрасный облик. Даже драконы не могут их приручить… Старуха отправляет их на поиски заблудившихся, а русалки доносят до нее только кости. Того же, кому удается выжить после многочасовых бичеваний, русалки тащут голой спиной по обточенным временем камням прямиком в логово Яги. Там восседает скукоженная баба с набухшими пульсирующими суставами и искрученными пальцами. От нее стоит болотный рвотный запах, кожа мертвецки серая, белки – с желтизной. Она хватает тебя за руки цепкими холодными пальцами – и ты, с окровавленной насквозь спиной, против воли подходишь к самому ее лицу… Я сглотнула, и он приблизился ко мне так, что я стала различать его дыхание. − …подходишь близко, − затянул Кир, − а она дышит на тебя смрадом, открывает водянистые мелкие глазенки с желтыми белками, таращится внимательно и испытывающе. А вдруг – целует! – я дернулась с отвращением. – Глубоко, жарко, и тебе хочется обблевать все вокруг! Но! Ты не успеваешь! Она вырывает тебе язык… И ты падаешь, бессильная и одуревшая. Начинаешь биться в конвульсиях, давиться собственной кровью, наконец – теряешь сознание! А когда просыпаешься – руки твои холодные, ноги холодные, губы – синие. Ни слова вымолвить не можешь, только выть да ухать. Выпускать воздух сквозь жабры. Отхаркивать тину. И вместе с другими русалками, вышедшими из воды, начинаешь бегать по лесу в поисках новых жертв… − Ого, − сказала я, не скрывая восхищения. – Мрачный сказочник. − Сказки? – он поднял брови. – Мадам, вы недооцениваете мои познания о мире. − Но кто же меня спасет? – живо поинтересовалась я. – Где мой герой? − Твой герой… Пока неизвестен. Сказки должны содержать переменную, иначе – в чем суть? − Ну а почему русалки? – спросила я. – Они живут в воде, и уж если выходят наружу, то это редкость – уж точно на армию не насобирается. − О, нет, − он театрально схватился за сердце. – Ты совсем не понимаешь этот народец. Они – прекрасные и голосистые – как и все женщины – преданные и отважные. Но как и все люди склонны любить опасность. − И они влюбляются в местных кузнецов и пастухов, − подхватила я, − встречаются с ними по ночам, но не манят огнями болот, а сами выплывают на теплый свет костров… − …и затем выбирают смертную участь своих любимых, а любимые… − …бросают их, − я кивнула. – И русалки становятся злыми. − Видишь, − Кир аккуратно коснулся пальцем моего носа. – Ты все схватываешь на лету. Могло показаться, что жест был излишне интимным. И кому так показалось, тот определенно прав. Но как и тогда, так и сейчас – в нем было только человеческое. Наверное, я привязалась к нему как к брату или как к другу детства. Впрочем, на вопрос, что же там за лесной полосой, Кир мне так и не ответил. *** В день, разделяющий август на две части, я помогала перетаскивать стулья в актовый зал. Несколько девчонок побольше занимались самой тяжелой работой – тащили туда невесть как пианино. И хотя инструмент громоздился на хлипкой подставке с колесиками, передвигать его, тем не менее, было тяжело. Высокие, плотные девушки, которым впору заниматься борьбой, потели, как мышки, балансируя конструкцию по коридорам. Мне досталась работенка попроще – стулья. И то – не досталась бы, не попадись я Василисе на глаза с утра. Это был выходной. Последний учебный день дался мне непросто – мы разбирали социальную деятельность Матери Терезы, и я не смогла привести фактов, доказывающих некорректную обстановку в ее госпиталях. Так я снова получила указкой по ладоням. На самом деле вначале я много плакала. Приходила после таких диких уроков, садилась и рыдала. Ни то от жалости к себе, ни то от гнева на них. Выплакивала каждый удар: промеж лопаток от Василисы, каждый резонирующий шлепок указки о стол, каждую пощечину от Сестры Марии (а оказалось – она была их фанаткой), теперь – выстрадывала боль от удара о ладони. Как и в прошлый раз, мне хватило трех, чтобы завизжать прямо там, раскричаться, расплакаться – и получить по заднице еще и за это. Сегодня руки припухли, дрожали и слушались раз через раз, а на бедре был синяк. Но отсутствие мелкой моторики не мешало мне спокойно поддевать спинки стульев под верхние перекладины на предплечья и таскать их в актовый зал-галерею. Пианино, стулья, атрибутика – интернат активно стали готовить к новому учебному году. По отдаленным разговорам я поняла, что, возможно, кто-то приедет посмотреть, как мы тут живем. Что это происходит постоянно и чаще всего – в первый учебный день. Со мной по-прежнему никто не разговаривал. Гнев утих, но осталась холодная война. Наверное, я была слабым звеном, раз так и не смогла никому заявить – еще раз вот так вот на меня посмотришь, и я тебя ударю. По правде, я боялась отдачи, боялась бить. Мне было неприятно и даже отвратительно думать, что я могу засадить какой-то девчонке в лицо, а она – мне в ответ. Мне претила мысль о том, что мы будем нелепо валяться на полу, выдирая друг другу волосы, выламывая кости, пуская кровь из носа собственными костяшками. Как-то Кир сказал: «Ты для этого сильно леди». Мне, конечно, эта формулировка не понравилась, но он был прав в том, что я для этого «слишком». Слишком слаба, труслива и при этом слишком обидчива, чтобы совсем не реагировать на глупости. Впрочем, каждый толчок в плечо, подножка, «случайный» удар в бок – все это я добротно отплакивала в подушку, и на утро, правда, становилось легче. Пока мы носили стулья, я заметила несколько пристальных взглядов азиатки. Обычно она ни на кого не смотрела, и вела себя тихо. Общалась только с теми, кто ей нравился. Даже громкой временами оказывалась. Но только в округе появлялся кто-то, не входящий в список друзей – занавес падал, и азиатка высокомерно поднимала брови, глядя на пришельца. Поэтому когда этим утром она подошла ко мне, неся стул, я удивилась. − Ты знаешь, что Марта и Кир общаются? – негромко спросила она. − Нет, − и правда, он ни слова мне об этом не сказал. − Зато она знает, что с ним общаешься ты. Азиатка посмотрела мне в глаза, и я впервые отметила, что у нее очень живой взгляд. Даже когда она высокомерно молчит. − Меня это достало, − с одышкой сказала я, опуская стулья перед дверью в зал. – Пусть делает, что хочет – меня достала и она, и этот бойкот. Мы с Киром дружим – и это не ваше дело. − Поверь мне на слово – тебе совсем не надо, чтобы Марта делала все, что хочет. Ты с ней не справишься. В четвертом классе она зубами выгрызла на икре Толстушки Сони кусок мяса. У нее шрам впалый. А знаешь почему? − Нет, − ошарашено ответила я, вспомнив нашу одноклассницу – полную статную Соню, которая всегда держалась особняком, часто что-то жевала, была в целом не очень умной, но блистательной на парах биологии. Она много пыхтела, скромничала и даже стеснялась. Я никогда не придавала особенного значения ее внешности. А ведь и правда – приглядеться, икра – не ровная мышца, а словно продавленная, да и при быстрой ходьбе девушка начинала подволакивать эту ногу. − Ну так за то, что та на себя все внимание учительницы перетянула, и вместо Марты нахвалили ее. Не самый серьезный повод, да? В шестом... Она одним – одним! – ударом в живот разорвала аппендицит Агате – знаешь ее? Девчонка помладше – живет еще на третьем этаже! Уже в девятом она могла тут любую за волосы оттаскать просто из скуки – дай только волю рукам. Впервые она говорила со мной так много и так… несмешно. − А когда она показала тебе свои ожоги и сказала, что тоже так может, она не шутила. Девушка оглянулась по сторонам, и пока не было вокруг ни единой души, быстро задрала юбку. В верхней части левого бедра была белесая выжженная кожа размером с два пальца. − Это – паяльник из мастерской. Получила даже не за что-то такое эдакое, а за то, что просто в драку полезла. Я с тобой не шучу, − она пристально на меня посмотрела и для пущей убедительности схватила за плечо. – В ее тощем теле столько силы и проворства, что в драке ее почти не победишь. Пока ты пытаешься драться – она тебя путает – бьет в глаза, в колени, в горло. Когда пытаешься восстановить ориентацию в пространстве – дотягивается до таких мест, о которых ты и подумать не могла, что они болеть умеют… Это мы еще не затрагивали тех, кто ничего не рассказал, и это не всплыло. Просто все вокруг тебя – Робинзона на необитаемом острове – знают, что Марту не остановит сила сверху. И – посмотри на себя – спокойная, податливая, пассивная – ты будешь отстаивать себя хотя бы так, как это делали остальные? Спина взмокла, но не от тяжести стульев. Она говорила быстро, четко и не запиналась. Затем – отпустила руку. Вздохнула, и сказала более спокойно: − Не стоит так пугаться. Просто оцени масштаб проблемы – стоит ли оно того. Следующие несколько часов я не находила себе места. Проблема было не тем словом. Тем словом было – обделалась. *** Ближе к вечеру я встречалась с Киром. Сегодня мне жуть, как пекло обсудить с ним Марту и ее насилие над обществом. Уж кто-кто, а Кир (если он правда с ней общался) должен был знать правду. В вечернее свободное время я тайком пробиралась через черный ход в другом крыле, проходила мимо кабинета сестры Марии, шла мимо лестницы в подвал, который всегда был на замке в ее собственности, а затем – отпирала старинную дверь, ведущую прямо к центральному входу церкви. Там тихонечко ее обходила, и встречалась с Киром на отшибе интерната. Вдалеке переговаривались птицы. Ветер становился прохладнее. Мы, обычно, сидели час или два. Он наслаждался вечером, я – тем, что у меня есть хотя бы один добрый приятель. Но в этот раз… Проделав весь этот путь, я не нашла ни единой живой души на нашем месте. Я ждала какое-то время, затем – еще и еще. Посчитала муравьев, таскающих крупинки. Шесть раз запрыгнула на каждый из шлакоблоков. В деталях рассмотрела кусок виднеющегося крыла интерната, и даже увидела маленькое окно своей комнаты. Но спустя полчаса он так и не появился. Отчего-то я запаниковала. Ходила из стороны в сторону, прикидывая, что происходит. Это же сто процентов Марта! Что она могла ему такое сказать? Но хуже – как посмел он поверить? Этот добрый, смешной и честный человек? В ту ерунду, которую мелит эта… А вдруг – меня осенило – а что, если он сейчас с ней? Что, если азиатка права – и вот они, где-то в глубине этого огромного здания? А вдруг! – она ненавидит меня за него именно потому, что нечто было не между мной и ним, а между ним и ней?.. А потому... Я села. Все это казалось каким-то глупым. Но с другой стороны – они уже не просто подростки – это почти взрослые люди. Ей – шестнадцать, ему – все восемнадцать… Почему между ними ничего не может быть? Может, конечно. Да и пускай! Ведь я не претендую на его сердце. Или его тело. Или его преданность. Меня куда больше волновала преданность Марты и ее желание меня сожрать вместо овсянки на завтрак. Пока я в расстроенных чувствах доковыляла до заднего двора интерната и села в высокую траву посмотреть на закат, я уверовала в то, что они тайно встречаются. На качелях сидели три девчонки. Все они были выпускницами. Им уже стукнуло восемнадцать, и вот-вот должно было решиться их будущее. Они курили, общались, и только отдаленно я слышала новость об отъезде всех старших уже через пару дней. В этот день закат выдался розовым. Таким, что переходит в пурпур и фиолетовый, а потом – медовая полоса тонула под напором этой пунцовой нежности, и вот – небо синеет, темнеет, и появляются первые вестники ночи. Звезда – самая яркая – самая значимая. Она словно говорит: «Полчаса, и ужин, час – и молитва». Сидя там, я почувствовала себя моряком, ориентирующимся по звездам. А когда оглянулась – выпускниц не было. Я подошла к качели. Под ней были разбросаны окурки. Но – было и нечто необычное. В нескольких десятках метров от этого места валялась куртка Кира. Я быстро подошла к ней, подняла, и интуитивно посмотрела на первые густые деревья, в то самое место, где садик заднего двора переходит в лес. Пространство вытянулось, и я одними губами произнесла: «Кир». Лес звал меня, и, как мне казалось, поглощал его. Сделав несколько быстрых шагов вперед, я споткнулась через ветку. Еще шаг – она осталась позади. Трава редела, превращалась в нехоженую поляну, и вдруг – надо мной нависли сутулые спины деревьев. Зелень поглотила мой силуэт. Лес всосал меня внутрь, и я оглянулась. Дверь закрылась, а впереди ждала тишина и чье-то мистическое зверство. Иррациональный дьявол, прыгающий в моем сердце в ритме ускорившегося пульса, заставлял меня поверить, что рядом бродят озлобленные брошенные русалки… Собираются на шабаш? Нашли жертву? А, может, кто-то узнал в Кире новую судьбу и теперь моя дорога – к страшной желтоглазой бабе с вонючей пастью? По спине прошли мурашки – вдалеке что-то заухало. Небо темнело, а кроны деревьев ускоряли течение времени. Высоченные столбы и листья больше не казались приветливыми и заботливыми. Теперь все превратилось владения Бабы Яги. В них был Кир. Взяв всю свою волю в кулак, я сделала шаг вперед, а затем – еще и еще. Я следовала по прямой, выглядывая его силуэт. Зачем? В мой мозг ни на секунду не пришла мысль: а если он хотел спрятаться? Если хотел убежать? Если он здесь... С кем-то? С кем-то, с кем хочется уединиться в сумерках под сводом листвы? Под ногами скрипели ветки. Начинали ухать первые совы (или выжившие пленницы, лишенные языков?). Краем глаза я стала замечать пауков. Ненавижу всю эту мелочь – покрываюсь мурашками от одной мысли о контакте с насекомыми. А затем – стало чудиться, что они ползут по голым частям моего тела, и даже – под одеждой. То там, то сям раздавался легкий зуд. Не прошло и минуты как я перестала различать тоненькие лапки пауков – их съел вечер. Мне становилось все страшнее и страшнее, как ночь была все очевиднее и очевиднее. И вдруг, запыханная, дрожащая и не на шутку перепуганная я заметила его спину. Боже! Я почти выкрикнула это вслух, но вовремя осеклась. Кир сидел за деревом, прислонившись к нему спиной. Голова его покоилась на сложенных руках. Лопатки дергались. Он плакал. Я одеревенела. Подойти или нет? Принять участие? А если он считает, что слезы разрушают мужское эго? Может, он не хочет, чтобы я на него такого смотрела? Не поэтому ли он ушел в этот чертов лес? Но корректность покинула меня со свистом. Не имело значения, чего он хочет. Я просто не могла его бросить. Когда я положила свою руку ему на плечо, Кир сильно вздрогнул. Сразу же стал утирать слезы, как делают это люди, которых застукали. Вопросы никак не выходили из меня, и я глупо молчала, пытаясь всем своим существом показать: ты не один. Я присела рядом. На мир опустилась юная ночь. В остатках света я заглянула в его, как теперь казалось, черные глаза. Печальный и отчаянный, как брошенный рыцарь. Хотелось прижать его, как сына, и пожалеть, что бы его ни разрушало. Но Кир молчал, а мне было его слишком жаль, чтобы он этого не почувствовал. Как всегда, Кир меня спас. − Я расскажу тебе сказку, − сиплым голосом произнес Кир. – Про лесную нимфу, которая была похищена добрыми людьми из своей колыбели. Люди, идущие по лесу, подумали, что она – человеческое дитя, и забрали ее с собой. И девочка росла среди людей, и думала, что она – человек. Но чем старше она становилась, тем больше в ней было черт нечисти. Как нимфа она была прекрасна и как нимфа она была дика. И вот девочке исполнилось сначала десять, потом одиннадцать, потом двенадцать… Из года в год она была все более непохожей на других. Был у нее только один недостаток – она искала себя в других людях, во множестве людей, но кто бы ни пользовался ее открытостью, себя она так и не нашла… Были в ней и достоинства – нимфа умела понимать все с полуслова и была настоящей – такой, каких редко встретишь. Так... Хватило и двух дней, чтобы глупый пастух, наблюдавший за ней, влюбился. Но любовь была безответна. Как и всякая ее любовь. Нимфа была нимфой – может быть, она могла бы любить деревья, траву, озера, может быть, даже лешего. Но парень был пастухом – и никем кроме. Слишком обычным, слишком земным. Но привыкнув искать себя в людях, нимфа прильнула к пастуху, как и ко всякому, кто позволял ей в себе отражаться. Как и ожидалось, пастух знал только как пасти овец. Нимфа увидела себя безобразной, отражаясь в этом пареньке. И испугалась саму себя. Не прошло и пары недель, как она раскусила его простоту и глупость. Это взбеленило в ней пламя, и она разорвала с ним узы. На этом все было кончено, а пастух продолжил ее любить. И вот шли долгие дни – они не общались. Хотя он все время за ней наблюдал. Наблюдал, как изо дня в день ее подруги ей не подходят, как она рассказывает потрясающие вещи в глухие уши, и как изводят ее окружающие люди. Долго она чахла, была слишком сложной для таких, как мы. А потом – потом осознала, что не создана для этих мест – и ушла в лес. Здесь она и осталась. Когда Кир замолчал, то был полностью спокоен. Метафора развернулась картой перед моим лицом, и я поняла, что он хотел мне рассказать. Он встал, взял куртку, и подал мне руку. – Сегодня ровно три месяца, как ее не стало. И тут я только потому, что одна наша общая знакомая решилась в очередной раз мне рассказать, что мне не стоит так убиваться. – Марта? – уточнила я. Кир молча кивнул. Как знаток здешних мест, он быстро вывел нас из леса. По дороге мы не проронили ни слова. После того, как мы вернулись на задний двор интерната, он молча, не сказав пока, ушел, а я – успела как раз к ужину. Уже лежа в постели, я предалась страстным раздумьям… Печальная история любви. Исходных данных было мало, но какими красивыми были эти данные – не описать ни словами, ни сердцем. С полчаса я сидела в темной комнате на широком облезлом подоконнике. Представляла, как некая нимфа, с цветами в волосах, с румяными щеками, влечет его в лес. Смеется, игриво бегает от него. Перед глазами вставали картины, как Кир улыбается – смотрит на нее по-идиотски восторженно, целует ей руки, читает стихи. Она падает в траву, подставляя солнцу свои ямочки на щеках. Кир обнимает ее, сминая волосы, вдыхая их аромат. А затем – отпрянывает. В его руках задушенное синее тело в ее одеждах. Обездвижено лежит, устремив пустой взгляд в хмурое небо. В окно светили летние четкие звезды. Собирались в созвездия. Подмигивали мне, рассказывали о своих путешествиях. В городе такого не встретишь. В городе звезды молчаливые и одинокие. Как это страшно – влюбиться в кого-то в первый раз и потерять вот так. Если я когда-то и влюблюсь по-настоящему, у меня, наверное, не хватит сил вынести расставание.