Аварийная исповедь

Через несколько дней после того, как я нашла в лесу Кира, на утренней службе случилось странное. Мотивирующе-поучительная речь сестры Марии начиналась каждое утро в семь. Каждый раз она говорила о разном, но все же об одном. Иногда она говорила о том, что Бог любит всех, иногда – о том, что послушание – путь к Раю, иногда – зачитывала строчки из Библии. Каждую такую речь она подытоживала наставлением не быть грешницами и, конечно, крестила сразу весь зал. После того, как мы массово притащили стулья в галерею, можно было сидеть. У девочек были скучающие выражения лиц, у некоторых – насмешливые. Головы кренились вбок, падали на плечи, а после – резко выпрямлялись, словно их макушки тянули к потолку невидимые нитки. Кто-то засыпал, кто-то – глядел по сторонам. Эти речи не затягивались, и все же... Все же – они тянулись кровавым следом мертвого веселья через весь актовый зал, пока на выходе из него не обнаруживался труп. За три недели здесь я успела получить, наверное, с десяток пощечин. Сестра Мария раздавала их за все на свете. Две «хорошо» вместо «отлично», произнесла «Иисусья мать» в комичном контексте, опоздала на урок на десять минут, запачкалась в столовой и позорила честь интерната... Поводы эти множились, как капли во время настигающего врасплох дождя. От души, со смаком ее ладонь оставляла печати на наших лицах. Отметки покорности, клеймо послушания. Пощечина стала ее способом держать все под контролем. После этого ты становилась маленькой девчонкой-пятиклашкой, брошенной матерью в супермаркете. Словно меня нарочно делали ниже, тоньше, слабее. Это как заранее проиграть, проглотить гордость, смириться с унижением. Я принимала это со скрипом на зубах. Она била не по лицу, но по самому человеческому достоинству. И вот, оставалась какая-то мелочь, размазня, посаженная на привязь. Лай – не лай, укусить все равно никогда не решишься. Если мне – терпеливой донельзя – приходилось каждый раз смиряться до нервной дрожи от злости, то какого было тем, у кого внутри горел холерический огонь, кто не выносил таких унижений от слова совсем, кто не мог мириться с беспомощностью – мне было невыносимо представлять. Ко времени этой утренней службы я уже успела возненавидеть ее. Мелкие морщинистые ручонки, гадкие когти, попеременно появляющиеся очки. Все в ней вызывало физическое отвращение. Она вздергивала кончик носа так, будто вокруг стоял смрад. Держалась холодно, но уверено. Не кричала – даже голос повышала в редких случаях. Только смиряла взглядом, и ты сразу понимала, что тебе предстоит хреновая неделя. Сестра Мария – попытка старушечьей души удержать молодость тела прорывалась тиком на ее веке. Подрагиванием верхней губы, как только она начинала злиться. Любая из нас, кто смотрел на нее, всегда чувствовали, как ее ненавидят. А любила она только одного человека... Только рядом с Киром она превращалась в подобие наседки. Внимательной мамашки. Добренькой души. От этого презрение к ней только нарастало. Стоя на сцене среди картин, сестра Мария чувствовала себя одной из их героинь. Только сейчас я поняла, что, видимо, все вокруг было облагорожено в искусство по этой причине – чтобы на фоне величественного внушать больше страха, больше авторитета. Она подняла голову, разрезав носом воздух, сузила, как змея глаза, и умеренно громко произнесла: − Как ты помнишь, Евгения, через две недели первые районные соревнования по волейболу. Вам пора начинать тренироваться. Что-то перед сценой происходило. Женя – темноволосая, высокая – медленно поднялась и смотрела в пол. Молчала. И вдруг – что-то тихо произнесла. До последних рядов, где сидела я, не донеслось практически ничего. Будто она прожевала слова, так и не выплюнув их. − Что такое? – не поняла сестра Мария, сложив руки на груди. − Мы не можем, − раздался очень тихий и очень высокий голос. А затем ниже и более уверенно: − Мы не можем начать. Сестра Мария прищурилась, скукожила губы до трещин в помаде. Она знала, что такое. В ту секунду она начала постепенно надуваться и краснеть. Обуздав растущий гнев, она приосанилась и поинтересовалась ледяным тоном: − А что, собственно, такое? − Сахарова, − снова неуверенно ответила девушка. И вдруг – я впервые такое видела – лицо сестры Марии приобрело живой оттенок! Не высушено-тональный, а красный, нет – багровый, нет – пунцовый! Она превратилась в колючую рыбу – надулась, да так, что на какую-то секунду я подумала – ну вот, сейчас умрет. В зале стало могильно тихо. Гулял сквозняк. У кого-то брови поползли наверх от удивления, у кого-то – открылся рот. Кто-то жевал изнутри щеку, а кто-то – закрыл глаза, не желая попадать под раздачу. − А что, − потеряв контроль над собственными морщинами, снова задала вопрос сестра Мария, − на Сахаровой свет клином сошелся? Ты что, сдурела совсем? Совсем?! Посмотрите, Сахарова! Без нее не справишься, я тебя спрашиваю?! − Просто… − Жене было несдобровать. Оставалось хоть как-то ответить на вопрос, но она мялась. – Поймите... Она была центральной... Туда нельзя ставить кого попало, если мы хотим победить... У нас итак после ухода старших состав поредел... Ее ломано-заискивающая речь наконец-то закончилась. – То есть, на Сахаровой, конечно, свет клином не сошелся, но если хотите победить, то все-таки сошелся, – саркастично шепнула рядом стоящая рыжая девчонка своей тоже рыжей подруге. В следующую секунду сестра Мария натужно взяла себя в руки. Громко выдохнула. Что-то произнесла одними губами. Рысью осмотрела зал. Как неудобно она себя чувствовала! Как хотела обложить все вокруг трехэтажным! Она ненавидела эту Сахарову. Больше, чем мы ненавидели саму сестру Марию. За что? Мне очень хотелось это узнать. *** Впрочем, день выдался тяжелым с самого утра. В столовой я сидела поодаль от других девочек. Молча ела свою кашу, посматривая по сторонам. Градус ненависти был снижен, но общаться со мной по-прежнему никто не хотел. Но сегодня ко мне подсела Марта. Я сразу почувствовала, что добром это не закончится. Светлые волосы Марты падали на плечи. Ее уши торчали, но не так, чтобы назвать ее лопоухой. Наша форма ей шла. Так ее лицо казалось, скорее, свежим, а не уставшим, как если бы она была в другой одежде. Но на ней то тут, то там россыпью расцветали синяки, вавки и порезы. Кулаки были сбиты, отчего руки выглядели пацанскими. У губы алел чей-то след сопротивления. Марта была сплошным шрамом, незаживающей ссадиной, беспардонной сукой. И вот – сидела передо мной, холодно смиряя взглядом. − Как дела? – спросила Марта, и в первую секунду я даже обернулась, не понимая, мне ли она задала вопрос. – У тебя спрашиваю, − она кивнула, глядя мне в тарелку, и добавила: − нравится? Усадив свою задницу рядом с моей, она отпила из моего стакана, слегка задев меня локтем. Все, что было в ложке, оказалось на подносе. Старый трюк. Чтобы я сразу поняла, что мне с ней спорить не стоит. Я положила ложку, и натужно повернулась к ней: − Что случилось? − Пришла тебя предупредить, − осторожно сказала она, будто раскрывала мне какую-то тайну. Она зыркнула вправо, потом влево, приблизилась ко мне и заговорчески шепнула: − Я тебе в ближайшее время такую дискотеку устрою – не продохнуть будет! Она почти касалась своим носом моего, и я не почувствовала ни капли лжи. К своему стыду я позорно спросила: − Что я сделала? Довольная мои испугом, она улыбнулась мне в лицо, и в той же манере ответила: − А что ты делала с Киром в лесу? Я тебя предупреждала, Уна, не лезь к нему, и я к тебе не полезу. Но, − она пожала плечами и, наконец, села нормально, − непонимание рождает непонимание. − Но я… − я хотела было сказать «Ничего не делала», как вдруг в два движения – так, что я едва заметила, как она дернулась – Марта оттопырила мне ворот рубашки, и прямо туда вывалила все содержимое тарелки. По спине растекалась овсянка. − Кусок дерьма, − сказала она мне на самое ухо, и постучала по спине. Я сидела ровно, держа лопатки сведенными, и молилась, чтобы получилось сдержать слезы. Овсянка липла к телу, проступала жирным пятном на рубашке, а еще – пятном растоптанного достоинства. Я знала: их взгляды прикованы ко мне, и это унижение ветром неслось из уст в уста, с каждым разом делая меня все более ничтожной. Я не стала ждать. Встала. Бегом поднялась в комнату. Схватив мыло, я застирала рубашку под холодной водой в туалете. Слабачка! Какая я, в сущности, слабачка! Горько сжав это знание в зубах, я остервенело терла жирное пятно. Ведь невозможно быть сильной, когда ты одна. Когда ты одна, ты... Как будто не можешь подняться после того, как упала. Будто у тебя не работают ноги или ты потеряла зрение. Пока ты один – ты ноль. Этим нолем я и была. Хуже того – я была полностью согласна с Мартой в ее ремарке. Она делала из меня кусок дерьма, а я позволяла – позволяла! – это делать. Слезы сочились против моей воли в водоворот раковины. Я стирала и стирала, пока руки не устали. Хотелось вырвать себе все волосы, или ей – не знаю. Память произвольно откидывала меня в воспоминания годичной давности – в разбитую квартиру к вечно пьяному отцу, к его сальным друзьям, к напряжению, саморазрушению и гневу. Но теперь – теперь я сомневалась, не будет ли мне здесь хуже. Я не могла за себя постоять, и никак не могла понять, почему. Эта мысль ходила от одной стороны черепа к другой, и меньше всего на свете мне хотелось продолжать бороться дальше. Я просто рухнула на пол туалета и проплакала еще столько, чтобы крыша осталась на месте. *** Я не видела Кира два дня. С того самого момента. Он просто не попадался мне на глаза, а за церковь в назначенное время не приходил. Поэтому, когда вечером в свободное время мне в комнату постучали, я сдуру подумала, что это он. Подлетев к двери и распахнув ее, я увидела отнюдь не Кира. Там стояла Милка. Хотя эту девочку, вообще, не звали Мила, и она была достаточно худой, чтобы не подумать, что она любила шоколадки, на ее лице было большое родимое пятно, как раз в форме коровьего пятнышка. Это была не совсем плохая девочка, но точно не хорошая. Она близко дружила с Мартой и с другой девчонкой, которая туго заплетала свои косички. И хотя лично она мне ничего не сделала, я неоднократно становилась свидетельницей, когда именно эта Милка помогала Марте – вне зависимости от причин – делать те плохие вещи, которые она делала. Поэтому, когда я увидела это пятно перед своими глазами, я подумала, что она пришла мне сообщить, куда прийти на бойню. − Привет, плакса, − сказала она. – Не бойся, я не от Марты, а то лицо у тебя такое сделалось – жесть. Я сделала шаг вперед, не собираясь ее пускать в свою комнату. Изо всех сил постаралась напустить на себя безразличный вид, но нечего было скрывать – мое лицо говорило само за себя. − Тебя сестра Мария ждет, − сказала она, переминаясь с ноги на ногу. – Сказала «приведи эту бестолочь в мой кабинет». − Она такого не говорила, − мрачно заметила я. − Ага, там вместо «бестолочь» было слово посерьезнее, − она показала мне щербину между зубами, и якобы случайно наступила на ногу, когда уходила. Я знала, что самовольно прогуляла два урока. И знала, что меня за это ожидает. Но день был настолько изуродован, что ни пощечина, ни какое-либо замечание не могло бы сделать его хуже. Так я думала. Когда я подошла к двери сестры Марии, меня встретила выходящая оттуда Женя. У нее была разбита губа, и она мрачно на меня посмотрела. То ли оттого, что глупо следовала этому модному течению Все не общаемся с Уной, то ли оттого, что я увидела ее в неприглядный момент. В дверном зазоре сестра Мария уловила своими круглыми поросячьими глазками мой силуэт, и сразу позвала: «Заходи», не дав мне даже секунды перевести дыхание. Сегодня в ее кабинете стоял странный терпкий запах, а атмосфера чувствовалась на плечах. Сестра Мария потирала сухие ладони с множеством линий и впадин, и пригласила сесть. Я насторожено послушалась, сжала скулы и приготовилась к тому, что на лице у меня не останется живого места. Колыбель Ньютона качалась, подчиняясь ее венистой руке. Но вместо того, чтобы зарядить мне прямо с места, она спокойно утвердила: − Настала моя очередь выполнять условие по твоему пребыванию здесь. Разумеется, я ничего не поняла. Она постучала пальцами по столу, привлекая мое внимание, и пояснила: − Ты же должна ходить к психологу, если не забыла? Ну так это я – твой психолог. Больше – душеприказчик, если не собираешься выстраивать контакт. Я знала, что значит слово «душеприказчик», и отнюдь не была из тех, кто думает, будто он способен обмануть психолога. Если, конечно, она таковым вообще являлась. Я же, в сущности, ничего о ней не знала. Кроме того, что сложила из очевидных фактов. Она поздно родила. Она боялась стареть. Кажется, она выпивала. Но что может быть хуже, чем она в роли моего душевного мерила? − Давай поговорим о сегодняшнем инциденте, − ядовито-учтиво сказала она, и сразу спросила: − Что произошло? Народ нашей страны называет то, что она хотела услышать, «крысой». Или доносом, или стукачеством. Но, малодушничая, я с радостью заложила бы Марту, если бы была уверена, что мне это поможет. Помогло бы? Очень сомневаюсь. Лицо человека, сидящего напротив, говорило мне только одно: «Все, что вы скажете, будет использовано против вас». − Когда именно что произошло? − Хочешь идиоткой себя выставить? – будто играя в пинг-понг, быстро ответила сестра Мария с лицом, полным энтузиазма. – Хорошо, что тебе не надо для этого стараться, верно? Под столом я крепко сжала подол юбки. − Что произошло в столовой? – суровее спросила она. – Почему с тобой постоянно какие-то сложности, Уна? − Я не понимаю, о чем вы говорите, − с расстановкой ответила я, и сразу добавила: − Я стараюсь доставлять минимальные хлопоты. − Как плохо у тебя получается! Она взяла в руки красную папку с «моими успехами». Достала оттуда листок, что-то прочитала и снова заговорила: − Твои результаты – гарантия пребывания здесь. И что я вижу? На уроки ты не приходишь, с воспитанницами не ладишь. Ты думаешь, что где-то будет лучше? Думаешь, что с папашей было не так уж и плохо? Ты очень, очень глубоко заблуждаешься. Или, может... Ты просто испытываешь меня и мое терпение? Ведь я очень хорошо к тебе отношусь, Уна. Но кредит доверия не бесконечен. Она убедительно подвинула ко мне листок, на котором была краткая записка преподавательницы с указкой, фиксирующей мои промахи. − Я не могу контролировать отношение других ко мне, − я молчала некоторое время, а потом вымучила из себя эту фразу. Нервы потихоньку говорили: а чего ты ждала? − Дрожащий подбородок? − Иронично поинтересовалась она. – Какая прелесть. А, может, хватит ронять сопли и возьмем себя в руки? Я вцепилась рукой в руку, и поклялась себе не разрыдаться. Поклялась – и каждый раз, когда оставалось уже совсем чуть-чуть – я до такого угла выгибала себе пальцы, что боль отрезвляла. − Сколько можно создавать проблемы, Уна? – повторила сестра Мария. Она мерно стучала своим кольцом о стол, гипнотизируя меня. В такт колыбели. Будто я оказалась внутри гигантского метронома. Голос ее буфером прорывался через толщею вибраций, созданных звуком. – Все, что от тебя требуется – учись и занимайся своим бытом, но ты и этого не можешь. Когда отец от тебя избавлялся, думаешь, я на это подписывалась? Хоть и растянутыми, но ее слова очень четко до меня дошли. Сестра Мария замолчала ровно настолько, чтобы я успела про себя повторить последнюю фразу. Повторить – и на всю жизнь ее запомнить. − А если подумать, – она приставила кулак к подбородку, а после, будто на нее снизошло саркастичное озарение, с улыбкой добавила: – может, ты просто не тянешь? Тогда я огромным удовольствием поделюсь с тобой тем, что будет. Она придвинулась ближе. Я стала различать ее свистящее дыхание и запах косметики. Губы ее двигались отвратительно интимно, складываясь в грязные слова, что от стыда и омерзения у меня загорели уши: − Я знаю, − доверительно произнесла сестра Мария, − что тебе нравится мой сын. Вижу, как вы гуляете, как вы общаетесь. Но ты думаешь, Уна, что сможешь претендовать на такого как он – или – не дай Бог – на него, когда отсюда выйдешь? Кир – успешный умный мальчик. Его ждет обеспеченная сытая жизнь, признание, всеобщая любовь. А что ты? За тобой никого нет. Когда двери моего интерната захлопнутся за твоей спиной, а перед глазами будет целый мир – куда подашься? То, что висит в коридоре перед моим кабинетом – даже в таком хорошем месте – исключение. А знаешь, что случается с подавляющим большинством? Она склонила голову вбок и с нездоровой нежностью человека, проводящего экзекуцию, продолжила: – То же, что и со всеми брошенками. Выживание на последние копейки, которые они едва-едва смогут заработать из-за своей лени и брезгливости. Наркотики, которые хотя бы как-то могут притупить ту воющую вьюгу, которая в душе уже никогда не успокоится. Может быть, ты даже сможешь претендовать на пару орущих карапузов. Капризных, слюнявых и ненавидящих тебя почти с рождения. Но, Уна, признайся себе, ты, рано или поздно, как и твоя мать, сбежишь из этого ада. Не соберешь не вещички. Накинешь только шубу. Повезет, если в ней хоть какие-то деньги будут. Дальше – уедешь из города, чтобы попытать счастье там. Но, может быть, для тебя секрет, что от себя не убежишь? А дальше? Через год ты снова обнаружишь себя, сидящей в какой-то ловушке. И так по кругу, пока ты сама не осознаешь: самый простой выход в одном крепком узле от тебя... Я застыла. Она замолчала. В комнате стало некомфортно тихо. Было слышно как я борюсь со своим дыханием и как от стен отходил ультразвук. − Я знаю, что тебе не хочется проснуться через десять лет рядом с боровом, вес которого едва выдерживаешь, но которого приходится терпеть, потому что ни копейки не стоишь… Никто не хочет. Только представь… Как он потеет, когда вы занимаетесь любовью. Представь, какой силы у него одышка. Как плохо пахнет у него изо рта. Мелкую жадную душонку. Привкус настойки с его языка. А сейчас представь, как рожаешь от него ребенка. В каких ты будешь муках его вынашивать. У тебя оттянет живот, раздует ноги. Ты не сможешь подниматься по лестнице, спать на животе. Каждый день ты будешь мучаться от болей в пояснице, от выпадения волос. Будешь чувствовать внутри не своего ребенка, а Чужого, неправильного вируса, которого не должно было с тобой случиться. Представь, Уна, уверена, ты справишься... И с каким удовольствием ты бросишь все это потом? Я клялась себе, клялась, клялась! И против моей воли две крупные слезы поползли вниз по щекам. − Кир – это маяк, − как ни в чем не бывало продолжила она. – Стремись к его свету, а не как всякая женщина, чье единственное предназначение – это предаться греху, стремится к быстрым удовольствиям. Борись со своими слабостями. Не превращайся в свою мать. Она смотрела на меня, смакуя. А потом позволила уйти. Я выплыла из ее кабинета изможденной. Как фрукт, попавший в соковыжималку. Она залезла рукой мне в живот, и потрогала каждый орган, все там переставив, а затем – с отвращением вынула ее и плюнула прямо в развороченную внутренность. Нарисованная ей картина меня преследовала. Я пыталась отвлечься, но память то и дело возвращала меня в несуществующую историю с боровом наперевес в моей кровати. Если мир действительно такой – мне не выжить.