Аварийная исповедь

Я не могла смириться со своей жизнью. Одиночество – не то, что напоминает о себе каждую секунду. Оно настигает в одно мгновение, и вместо легких свободных плеч на тебе внезапно оказывается тонна невысказанного, недолюбленного и трепещущего. Я много слышала о неполноценности одинокого человека. Но, как и каждый подросток, я была одинока в максимальной степени – непонятая никем, что хуже – никто даже не попытался меня понять. Я лежала посреди комнаты в своей кровати, но дела обстояли отнюдь не так. Я была одна, одна в том смысле слова, в котором это употребляют люди на необитаемом острове. Все вокруг – как плод моего спазмирующего воображения. Лица и тела – вот они, и до них же не дотянуться, как до звезд. Может быть, это был мой сознательный выбор. Выбор – отказаться от каждой из возможных подруг, не признаваться себе в том, что это они мне не нужны, а не я – им. Выбор – в том, чтобы каждый день испытывать страдание, наслаждаться им, и корить себя хоть за что-то, но на самом деле – за все, за все, господи, буквально за все. В ту ночь я открыла в себе колодец вины. Моя жизнь была только моей ответственностью, и вот что я с ней сделала. Нелюдимая, вечно задающая глупые вопросы, осточертевшая всем и каждому. Пока девочки из интерната мечтали о своем доме, женихе-красавце или миллионах, я мечтала стать кем-то другим. Я получила слишком большое непонимание, слишком сильное давление, слишком грубое «нет» от общества, и я была к этому не готова. Желаемая женственность вылезла комплексами. Желание, чтобы кто-то любил меня, превратилось в натужное стремление к любому общению. Я хотела не просто друга – мне нужен был психолог, родитель, ребенок и наставник в одном лице. О, я знаю, что это слишком много! Снова и снова копаясь в себе, как в бездне хлама, я обнаруживала откровения, которые были мне неприятны. Я не хотела знать, что на самом деле мне нравилось быть одной против всех, с единственным замечанием – я не готова быть одинокой. Кто-то должен служить мне тростью, на которую я смогу опереться. Мне хотелось совместного одиночества. Но такого человека не было. Не было никого. Только озверевшие наставницы, озлобленные девчонки и Кир, который не пришел в самый нужный момент. Все это вместе свалилось на меня ожидаемо, и, тем не менее, неожиданно. Я знала – когда-нибудь я себя пойму, но не знала – когда. Сознание говорило: «Твое «сегодня» − то, во что ты веришь. Так что не верь себе сейчас». Метания длились всю ночь. Сестра Мария отхлестала меня словами хуже всяких пощечин. Я долго обращалась к ее словам. А если – если мне правда уготован жирный боров и куча мерзких паразитов? Что, если я не полюблю свое чадо? Что, если вся моя жизнь будет протекать от копеек до копеек? Что, если я последую по стопам своей матери? Если возненавижу свою реальность? Если, в конце концов, не смогу дать отпор взрослой жизни, как не могу дать его шестнадцатилеткам в юбках? Это доводило меня до паники. И, пожалуй, пугало больше, чем требовалось. Я так живо представляла эту картину – и каждый раз – страшнее. Потолок моей комнаты превратился в мольберт, а сознание – в кисти. И все эти яркие мазки замазывали нотки здравого смысла. А он, последний воин в поле, хрипло шептал что-то... Так тихо. Настолько тихо, что даже слабее чем гул далеких сов этой ночью. На небе был только узкий-узкий месяц, а звезды, кажется, погасли. С востока шла тень. Наверное, к утру пойдет проливной дождь. И, может быть, под грозу я смогу ненадолго уснуть. Но пока – это будущее было моим хотя бы до той степени, до которой мысли в голове также принадлежали мне. *** К утру я была вымотанная, выжатая и уставшая. С первыми каплями дождя, кажется, пришел сон. Но сколько он длился? Полчаса? Час? Я открыла глаза и знала – подъема еще не было. За окном лил дождь. Небо, хоть и рассветное, уже было серым. Все вокруг намокло, приобрело такой оттенок зеленого – невероятный! Чернота контрастировала с насыщенным, живым цветом ускользающего лета. А я – я по-прежнему была слабачкой. Этим утром я знала – можно протягивать руку и не получить ответа, но нельзя получить ответ, не протягивая руки. Я не знала, как протянуть ее остальным. Когда по коридору раздался крик «Подъем!», я уже была собрана и готова. Я первой спустилась в столовую. Первой начала есть. И первой – ушла из комнаты. Было странно тихо. Словно бы вообще бесшумно. Но, может быть, мне так только казалось – ведь в голове моей постоянно метались мысли – они совсем не оставляли места для вмешательства извне. В актовом зале-галерее я заняла место в последнем ряду. Может быть, оставалось десять или пятнадцать минут до начала. Девочки приходили кучками, постепенно рассаживались. Каждая из них могла стать мне подругой. И каждая из них – не могла. Я честно признавалась себе – вчерашняя встреча с сестрой Марией что-то надломила во мне. Я едва переносила воспоминания о ее словах, и почти не смотрела на нее, когда она вошла. Потому что она оставалась такой же жестокой и надменной женщиной, а я – стала изломанной, с поддетой нервной системой. Я снова стала напоминать себе ту себя, которая два года назад осталась без матери – ошалелую, жутко напуганную и несчастную. Двухуровневый рот говорил слова, которые я старалась не слушать. Сколько же девочек вот так сидели на утренней службе, пережив ночью то, что пережила я? Как они справились? Как? И почему я не могу? Сестра Мария была худшим проявлением любого качества, о котором я могла вспомнить. Ее голос, как мутная вода, против воли заходил под одежду и касался нежной кожи наточенными канцелярскими ножами – не до смерти, но достаточно противно, чтобы закричать «Хватит!» Сестра Мария была явно без настроения. Говорила она подчеркнуто сухо, с брезгливостью, словно бы стыдила нас за то, что мы существуем. Это был скрипучий, утробный, истязающий голос, который приказывал: «Вы должны быть смиренными», «Вы должны нести крест света и послушания», «Нет земных благ, достойных истинного христианина, но есть – блага небесные, к которым нужно стремиться», «Бог видит все, даже когда вы наги и несчастны, Бог в вашей душе обнажает худшее, и если это худшее единственное, что в вас есть – Бог вас наказывает». Впрочем, Богу не надо было и стараться – она справлялась сама. − …Бог создал уши, чтобы вы могли слушать, и душу, чтобы каждая из вас могла слышать. Мне хочется верить, что ни в одной душе, здесь сидящей, нет по-настоящему злого осколка, иначе – мне придется его вытащить из вас, ведь Бог наказывает не только за деяния, но и за бездействия. Помните, что ложь – худший из наших грехов, и что за него всегда последует серьезное наказание. Что все лжесвидетели будут призваны на Страшном Суде, и что они первыми понесут кару. Если Вас не пугает загробная жизнь – помните, что мне придется промыслом божьим показывать вам истинный путь в этом мире. Я прослушала на одном дыхании, и совсем не поняла, кого она призывала не лгать, а кого – не верить. В этот день азиатка снова смотрела на меня долго и прямо. Ее взгляд я уловила не сразу, но как только поняла его траекторию, уже не могла отделаться от постоянного наблюдения. Направляясь к выходу, я попробовала сделать вид, что не заметила ее. Она же, юрко проскользнув в тесный поток, пристроилась рядом. − Я не хочу слушать о Марте, − сразу сказала я, когда она приоткрыла рот. − Ради Бога, − шепнув это, она аккуратно просунула в мою руку листок бумаги. Я зыркнула на нее, и она ответила мне только взглядом – наверное, в глубине души поддерживающим, но снаружи – полным холодного сочувствия и, может быть, даже желания помочь. Конечно, это только мои догадки. Все-таки человек измеряем не его намерениями, а его действиями, а азиатка – не сделала ничего, кроме этого взгляда. И, разумеется, письма. До факультатива оставался час – я была намерена подучить тему арабской весны, но теперь – села рассматривать бумагу. Она точно была от Кира. Листок, сложенный вчетверо. Аккуратно перевязанный бечевкой, словно послание из прошлого. Еще не прочитав содержимого, какая-то часть груза отлегла. Наверное, я простила его за отсутствие в тот же момент, как поняла, что записка от него. В голове все еще держалась мысль о том, что он пропал на несколько дней, но с другой стороны… Разве должен он был мне что-то? Я застала его в неловком состоянии, не помогла, не ушла, чтобы не смущать… Просто смотрела, как он плачет, и не смогла понять. Много лет спустя я понимаю, что он был просто подростком, на которого рано легла тонна ответственности. Он сочетал в себе все: неумение отделываться от чужих неуместных влюбленностей, ужасное, деструктивное чувство долга, мысль, будто он может кого-то спасти... А вместе с тем неспособность быть тем, кем хочет, стыд за то, что где-то слишком мягок или романтичен, злость на себя, желание одобрения. Но самое гадкое – Кир любил все, что его обижало, и что ему не доставалось. Был ли он жадным или сознательно избегающим теплоты – не знаю. Но знаю, что именно поэтому я и стала ему так важна. «Я бы разозлился на себя, будь я на твоем месте. К сожалению, мне известно, через что ты проходишь. Опережая вопросы – я о своей матери. Я знаю, какой она может быть не понаслышке. В первую нашу встречу я сказал, что я не верю в слухи – и я не отказываюсь от своих слов. Все так. Но... К сожалению, сестра Мария права в том, что часто слов недостаточно. Правильное приходится выбивать из себя твердым решением, а не лаской. К сожалению, мир таков – он не строится только на любви и понимании. В нем много боли, сложностей и страданий. И большую часть из них мы должны выдержать и пройти, чтобы стать тем, кем хотим; тем, кем мы станем в лучшей версии себя. Я знаю, что тебе тяжело, ведь я прошел тот же путь. Бросил то, что любил. Потерял того, кто меня вдохновлял. Забыл о том, чего я, как мне раньше казалось, хотел, и повернул голову туда, куда нужно. Но много позже я вдруг застал себя за тем, что не ломаюсь от любого дуновения ветра и что умею находить выход там, где у других опускаются руки. И также неожиданно осознал – это не благодаря мне – это благодаря ей. Ее жесткое воспитание сделало из меня борца. Того, кто никогда не остановится, пока не добьется истины или, если угодно, желаемого. К сожалению, приходится признавать, что такой подход оставил на мне много шрамов, как оставит и на тебе. Но в свое время мне очень не хватало человека, который бы сказал, что «боль − это часть роста». А тебе я говорю: Уна, боль – это часть роста. Мне горько, что она принесла и, скорее всего, еще принесет тебе страдания. Но я, прошедший через это, вынесший и понявший, хочу аккуратно и честно тебе признаться: не будь она такой чертовски жесткой, я бы остался обыкновенным сопляком. Если ты злишься на меня, если простила, если хочешь или не хочешь меня видеть – в любом случае, приходи завтра, ближе к пяти утра на задний двор. Туда, где мы обычно сидели среди деревьев. Я скоро уезжаю. Ты стала мне дорога. Я не хочу исчезать молча. Я хочу объясниться». Сложно передать, какой ужас меня объял спустя это письмо. Это пошло ему на пользу! Какой абсурд! Руки уронили листок, а взгляд, зацепившись за невидимую точку, еще долго не мог расфокусироваться. Одна часть меня говорила: это неправда. Неправда, что насилие над несостоявшейся психикой может быть оправданным. Но другая часть меня – та, что верила Киру, − говорила, что человек, вынесший множество дерьма в юном возрасте, к зрелости имеет более толстую скорлупу, чем остальные. Именно этого мне в моей душевной вязкости и не хватало – твердой оболочки, спокойного отношения к грубости и к восхищению. Кир говорил: ты становишься прочнее в местах переломов. Я чувствовала только перелом. Можно стать лучше, быстрее, старше, сильнее, увереннее – но невозможно забыть свои слабости, страхи и предательство. Тем более... От матери. Но лгал ли он мне, говоря, что боль – это часть роста? Не стал ли он силен вопреки, а не благодаря? Скрывал ли за этим острое ощущение паники от того, насколько это трагично – быть униженным тем, кто должен тебя безусловно любить? Вдруг – Кир был прав? Вдруг я тоже стану непоколебимой? Вдруг… Я резко себя остановила. У меня не было шанса узнать верный ответ самой. Мне надо было спросить у него – ты правда думаешь, что все твои переломы срослись, и не осталось ничего, кроме упрочненных костей? А еще – если так, то что ты делал в лесу, плачущий, отгороженный от чужого присутствия и далекий даже от того, кто «стал тебе дорог»? У меня была последняя возможность узнать Кира – теперь моего друга, единственного, кто не давал мне сгореть, как спичке. Ведь скоро он уезжает. Я утерла нос. Сегодня я лягу сразу после вечерней службы. И в пять, пока еще все спят, проскользну на задний двор.