Аварийная исповедь

Солнце едва-едва вышло из-за горизонта. Небо еще было темным. Я куталась в куртку и на носочках пробиралась по коридору. Девочки за дверями еще спали. На первом этаже, развалившись посреди холла за единственным столом, похрапывала Василиса. На ее большом животе покоились руки. Казалось, ее пузо жило отдельной жизнью, в которой оно работало, как метроном, – ходило то вверх, то вниз. Перестраховавшись, я сняла обувь. Василиса была пограничником между двумя ходами – центральным с одной стороны и выходом на задний двор. Почти не скрипя полами, я проскользнула мимо, и коснулась двери. Несколько раз мне казалось, что сейчас она вскочит – и прямо с места засадит мне по лицу. Но так или иначе, мне удалось выйти на задний двор невредимой. В небе еще виднелась луна. Выйдя на утренний холод, я обулась, и побежала так быстро, как могла. Хотя задний двор не был таким, чтобы уж слишком большим, к концу дороги я запыхалась. В первую секунду я не увидела Кира. Он стоял за деревом и напугал меня. Потом – долго смотрел в глаза. Потом – обнял. − Прости, − произнес Кир. – Мне бы хотелось быть ближе, чем я могу. Мы дружили месяц, и в этот день я впервые почувствовала, что, может быть, Марта была права на какую-то сотую. Что это не просто дружба. По крайней мере, с его стороны. Впервые я смутилась в его присутствии. Отвела взгляд. Стало некомфортно. Но не потому, что он мне нравился. Скорее, напротив, больше всего на свете в ту секунду я хотела сохранить друга. А перейди он эту черту – сохранить его было бы невозможно. Я была эгоисткой. На то, что чувствует Кир, мне было не плевать. Но если это касалось меня – я ничего не хотела знать. Пусть он только останется со мной. Пусть он не рассказывает мне ни при каких обстоятельствах, нравлюсь я ему или нет. Пусть в любом случае он сделает вид, что мы только друзья. Чтобы мне было легче. Не самое честное чувство. Но остаться абсолютно одной я боялась сильнее, чем хотела его спасти. Мы сели в траву на его куртку. Кир смотрел в небо и какое-то время молчал. Молчал так долго, что я заговорила первой: − Когда ты уезжаешь? − Завтра. Я поджала губы. − Ты расстраиваешься? – спросил он, глядя на меня искоса. − Не знаю, − пространно ответила я. – Не думаю, что это важно. Это все равно ничего не изменит. − Только добавит тоски, да? – он глубоко вдохнул и поправил волосы. – Я, правда, хотел объясниться. Мы посидели. Он не знал, с чего начать. То сжимал зубы, то потирал нос, но вдыхал и – не начинал. Постепенно становилось теплее. Роса сошла. Теперь я видела его хорошо. Было около пяти утра. Я смотрела на него и думала – как я буду по тебе скучать. Даже после твоего письма. Даже после твоей защиты сестры Марии. И даже если сейчас ты расскажешь мне какие-то неприятные вещи… Я все равно буду скучать. Все равно. − Моя мать не святая, но я верю в ее справедливость, − сухо сказал он. – Это сложно принять. Все-таки, истину нужно пережить, а не услышать. И поэтому я знаю – я точно знаю – ты ее переживешь. Ту же, что пережил я. Может, поэтому мы неплохо друг друга понимаем. Если честно, − вздохнул он, − я не нахожу общего языка с другими на раз-два. Я почти ни с кем тут не общаюсь. Когда мы встретились, я боялся, что ты окажешься или запуганной или, напротив, очень наглой. Таких девушек здесь много, − он посмотрел мне в глаза. – Они привыкли к плохим условиям и грубым людям, и теперь не могут вести себя по-другому. − Например, Марта, − уместно заметила я. Он дернул носом и сжал губы. Слегка усмехнулся. Кивнул головой и ответил: − Например. Не подумай, что я отказываюсь от того, что произошло. Но… Я и от нее никогда не скрывал, что ничего серьезного быть не может. Это просто девушка на несколько недель. − И ты считаешь, что это честно? − Я не врал ей, − ответил Кир. – Во-первых, это было больше года назад. Во-вторых, то, что у нас ничего не может быть – первое, что я ей сказал. − И, тем не менее, она разбивает носы всем, кто на тебя засматривается, − холодно ответила я. – Она в тебя влюблена. − Что я могу сделать? − Это твоя ответственность, − изумилась я. − Уна! – разозлился Кир. – Я не могу нести ответственность за чувства других людей! Да, мы были близки. Но мы почти даже не разговаривали. Я никогда не скрывал, что ничего к ней не испытываю. И никогда не врал. Так почему это моя ответственность? Я не нашла, что сказать. − Если ты с ней спишь – это и значит, что ты не посторонний. Так или иначе ты должен был это пресечь. − Но Марта же не вещь какая-нибудь, которую можно взять и использовать? – он посмотрел на меня, и был прав. – Я не пользовался ее доверием или еще что. Я спросил – хочет ли она, чтобы что-то было? Она сказала – да. Я спросил – понимает ли она, что это ни к чему не приведет? Она сказала – да. Я спрашивал каждый раз. Она каждый раз соглашалась. И как только я понял, что для нее это все не просто так, мы тут же перестали что-либо иметь. − Мне сказали, что вы общаетесь. − Ой, брось, − он улыбнулся. – За это лето мы говорили вскользь раз, может, десять. Я расстегнула куртку и даже сняла ее. Утро начиналось тепло. Где-то через час будет подъем. Значит – у Кира осталось очень мало времени, чтобы рассказать мне остальное. − Я не буду оправдываться за поведение своей матери или Марты. Со второй я еще могу поговорить, напугать ее или еще что… Но с первой – я не дам ее в обиду. Извини. − Ладно, − я подняла брови. – Конечно, она же твоя мать. Его бессмысленная привязанность к собственной матери проводила между нами черту, которую нельзя было преодолеть. Но, может быть, я просто не могла понять всех его чувств – все-таки моя мать была настолько отстраненной, что вмешательство в мою жизнь носило почти такую же ценность, как участие в ней холодильника или тумбочки. − Я хотел рассказать тебе другую историю. – Интуитивно я ощутила, что вот оно – то, что знали все, и чего не знала я. Поэтому молча кивнула, боясь сбить его настрой. − В общем, как ты знаешь, сюда непросто попасть, − Кир говорил в точности, как и его мамаша. – И это правда. Я вижу, как тяжело здесь учиться, но иногда читаю письма девочек из нехороших семей, которые могли бы осилить такой темп. Короче, простоя нет. Поэтому после каждого выпуска, когда освобождаются места, мама проводит такой тщательный отбор воспитанниц – просто поразительно. Не только смотрит на оценки, но запрашивает эссе или какое-то сочинение, дает работу или еще что. Все лично вычитывает… В общем, уделяет время. Большинство девочек уезжают осенью или в конце августа. Через пару дней ты и твои одноклассницы останетесь тут самыми старшими. И то, что свободное место появилось в этом возрастном диапазоне, да еще и в начале лета – нонсенс. Он подождал. Потер лоб. И продолжил, явно не хотя продолжать: − В прошлом году я влюбился, − он выдохнул. И сразу же оговорился, заметив мой взгляд, – эта влюбленность была уже после Марты. Ну за что ты так на меня смотришь? − Извини, − я перевела взгляд. Сама не понимала, почему я его виню. − Это была девушка, которая жила раньше на твоем месте. Ее звали Нина. Она была тебя на год старше. Понимаешь – в нее нельзя было не влюбиться, − он осекся. – Я не знаю, как объяснить. Что-то внутри желудка начинало работать – это не передать словами – словно что-то в кровь выбрасывается, и ты живешь уже на другом уровне. Как будто все мои клетки перестроились и изменились. Нина была чем-то другим. Я как впервые с ней заговорил – я больше не мог ни на кого другого смотреть. Он поднес руки к голове и запустил их в волосы, словно бы пытаясь достать мысли. Встряхнул головой. И посмотрел мне прямо в глаза: − Понимаешь, что это такое? Это любовь, − сразу добавил Кир. – И то, что она ответила мне взаимностью – стало для меня подарком свыше. Нина была потрясающей – она столько знала! У нее были такие широкие взгляды, столько мечт, стремлений… Это был глубокий человек, многоуровневый. Я так и не смог достаточно ее узнать, понять… Да и не смог бы, проведи я с ней хоть всю жизнь. И, честно, я был готов, и был бы до сих пор готов, но… Мы снова ненадолго замолчали. Я уже понимала, кто был дикой лесной нимфой из его сказки, и кого больше нет. − Как и в этом году, в том – я уехал на учебу. Мне повезло – получилось сдать экзамены экстерном. Я закончил школу. Подал документы. И сразу – сразу же сюда приехал. Купил кольцо для нее. Чтобы она знала – она сможет уехать со мной. Восемнадцать ей должно было исполниться в июле. И уже в сентябре мы бы могли жить вместе. Первые несколько дней она отнекивалась и вела себя странно. Сказала, что я изменился за год. Что ей не нравится то и это. А потом призналась, что у нее кто-то был и кто-то есть. Я старалась не смотреть на Кира. История была не столько неприятная, сколько неприятно было переживать его чувства. Эмпатия – даже самая слабая – дала бы любому понять, как мерзко Кир себя чувствовал. Слово влезть голыми ногами в обувь бездомного. − Я миллион раз ее спрашивал о том, кто он. О том, как мне ее вернуть. Что мне сделать. Черт, если бы я узнал, кто был ее новым парнем – я бы, наверное, его убил. Думаю, Нина это понимала, и поэтому мне ничего не рассказала. Но у нее точно кто-то был. Во-первых, она часто ездила в город втихаря. Во-вторых, она начала меняться. Раньше в ней тоже была жгучая энергия. Но если раньше она пускала ее в познание, то теперь как будто осталась только злость на весь мир. В тот год объявился ее папаша – хотел взять опеку. Но до совершеннолетия оставалось полгода, и ему отказали. И хотя это неприятно, вряд ли две встречи с отцом могли так на нее повлиять. Он указал рукой куда вглубь леса, и сказал: − В начале июня ее нашли повешенной там. Она ничего никому не объяснила. Просто как-то ночью вышла из комнаты, пошла и повесилась. Я до сих пор не могу поверить, − тускло сказал Кир. – Как будто это не правда. И хотя она менялась, ничего не предвещало беды. Она была необычной, но все же простой девушкой. У нее было будущее, − горько отозвалось у него изнутри. – И вдруг – это… − Мне жаль, − сказала я через какое-то время. Кир помолчал и выдавил: − Мне тоже. − Есть еще кое-что, − добавил он, когда времени почти не оставалось. – Твоя соседка была ее подругой. Вообще, раньше они не то чтобы дружили – общались по воле случая и одной комнаты. По крайней мере, так говорила Нина. Но после ее смерти, с Сахаровой что-то пошло не так. Как только мы отошли от шока, она стала всем вокруг рассказывать, что это я Нину едва ли не собственными руками в петлю засунул. На последней фразе он еле держался и глубоко дышал. Между моими бровями залегла морщина. Ужасно не хотелось, чтобы это оказалось правдой. − Ну и пошло-поехало… Сначала только я был виноват – мол, предал ее, бросил, опозорил. Потом – моя мать стала виновной в том, что обращалась с ней не так, как Нина того заслуживала и так далее… В результате у нее нашли какое-то письмо, типа записки предсмертной, все вещи были в сумку сложены. Непонятно – умереть она хотела или сбежать. Моя мать с ней поговорила, и там все было… Мягко говоря, неадекватно. Горе так сильно дало ей по голове, что странно, как она вообще месяц здесь еще продержалась. − Так что случилось? – не поняла я. − Она куда-то пропала на пару дней. Потом, как я сказал, нашли ее вещи и записку. Потом и она сама явилась. Была грязная, побитая. Сестра Мария о худшем подумала – но никаких следов насилия. Сахарова просто прямо к ней в кабинет пришла. Мама рассказывала, что она несла какую-то чушь про самоубийство, но я так и не понял – про Нину или про себя. В общем, ее эмоциональное состояние было такое, что у мамы не было выхода – и она отправила ее на реабилитацию. − В психушку? – ужаснулась я. − Санаторий, − укоризненно поправил меня Кир. – Я не шучу. Это реально санаторские условия. «Дом у леса» называется. Это в двух часах езды. Я там когда-то в детстве был с мамой. Ну, неплохо – просто оздоровительные процедуры и режим. Ничего особенного. − И что, ее прям туда вот так для поправки морального состояния отправили? − Ну, у нее четыре первых места подряд на литературной олимпиаде по стране, а еще одно первое – за участие в Осло. Кого-то поглупее, может быть, и не отправили бы… Я вздохнула. − И что с ней теперь? − Вечером приезжает, − ответил Кир. − Я обещал маме, что помогу ее встретить. А утром – поезд в Москву. Мы помолчали. Было только полшестого. − Я бы хотел еще кое-что проверить, − замялся Кир. − Что? – не поняла я. − Мне нужно узнать, это по-настоящему или это просто тоска. − Все еще не… В этот момент Кир подался вперед и поцеловал меня. Еще одно событие из копилки "не должно было происходить". Мой первый поцелуй был сухим и неожиданным. Я открыла глаза так широко, как смогла. И хотя я его не отталкивала, он быстро отстранился сам. − Прости, − сказал он. − Больше никогда так не делай, − я вскочила на ноги и утерла рот. Волна негодования и обиды подступила к горлу. − Клянусь, − ответил он и испуганно посмотрел на меня. В этом испуге был вопрос – испортил ли он все. Но когда я смогла свободно вдохнуть, стало полегче. Эта глупость, наверное, была необходима ему, чтобы понять, что я − совсем не то, что он себе там напредставлял. − Все нормально, − сказала я. – Просто мы или друзья, или… − Я понял, − улыбнулся Кир. – Это было идиотским решением. Поверь, мне стыдно. Веришь? Конечно, я ему верила. Внутри стало немного спокойнее – слава богу, что поцелуй был идиотским решением. Это значило, что я могу оставить Кира себе. Как человека. Или – как воспоминание. Эта была не самая последняя встреча, но одна из. Мы поговорили. Он рассказал мне то, что, пожалуй, должен был. И хотя в тот период жизни мы виделись еще вечером, именно это утро было завершающим. Как будто замкнулся круг. Я смотрела Киру в лицо – и видела его добрые глаза, кудри, улыбку. Все, что делало его хорошим человеком. Теперь я видела еще и то, что сделало его неодномерным, но – многослойным. Я разделяла его трагедию. Исключением была, разве что, его мать. Но в остальном – Кир, как и любой человек, мог рассчитывать на понимание. Тем более – мы были друзьями. Я хранила эту теплоту в себе и, может, поэтому расставание с ним не казалось чем-то окончательным. Он смог подарить мне самое главное – неискоренимое чувство, что не все потеряно. И теперь, глядя на окружающее меня всё, оно больше не казалось таким уж мрачным. *** Но это утро началось рано не только у меня. Кто бы мне сказал – кто бы намекнул – что уйди мы с ним на двести метров дальше, я бы смогла избежать ситуации, которая настигнет меня через несколько дней – я бы ушла, убежала, я бы, может, даже и не пошла бы на эту встречу. Но… Знал бы где оступишься… В интернате медсестра по большому счету доступна круглые сутки. Но каждая девочка давно выучила – если нет смертельной опасности – беспокоить медсестру можно только с девяти утра. Поэтому, когда в пять Марта проснулась с сильной менструальной болью, ей ничего не оставалось, кроме как ходить взад-вперед по комнате. Казалось бы – что может быть глупее? Словить одно из самых неприятных воспоминаний в жизни из-за чужих месячных… Но в это утро боль Марты была ослаблена видом из ее окна. В высокой траве она увидела две макушки. Две макушки – сразу понятно, чьи. И как Кир нелепо меня поцеловал она тоже видела. Хотя она не знала ни о чем – ни о его сожалении об этом, ни о моем отторжении, ни о том, что мы дружили по-настоящему, ни о том, что, не побоюсь сказать, стали родственными душами – она видела то, что видела. Может быть, потом она плакала. Может быть, сокрушалась на жизнь. Понятно одно – она ревновала Кира к любому, кто был к нему ближе одного метра. И хотя он сказал мне: «Я предупредил ее вслух, и она – вслух – согласилась», оправдывает ли этот поступок его поведение? Но, что меня интересует больше, − оправдывает ли ее будущий поступок по отношению ко мне неразделенная любовь? В тот день от Марты не было слышно ни звука. Впрочем, тот чертов день был полон событий не только связанных с ней. Вечером я наконец-то познакомилась со своей соседкой. Сахаровой. Девушкой, на счет которой у меня были самые разнообразные представления.