Аварийная исповедь

Вернувшись в комнату, я открыла шкаф. Уже обжитый мной, он выглядел обыденно – за исключением чужого рюкзака, так там и стоящего. Сумка на завязках была набита до отказа. Это был рюкзак, выданный со склада – у меня тоже такой был. Его я получила вместе с теплой кофтой, парой колгот, нижним бельем и еще несколькими вещами для быта. Но этот рюкзак был совсем не тот же самый, что у меня. У меня он был пустым. Больше того – он был обычным, не используемым, не одушевленным. Рюкзак Сахаровой был с характером. Такой рюкзак бери, и хоть во Вьетнам, хоть на одиннадцатое сентября, хоть в самое пекло взрыва. Он стоял там, в глубине шкафа, угрожаще говоря мне: «Не трожь!» И я не трогала. Кир поставил это так: непонятно, хотела она сбежать или умереть. Я предпочитаю думать, что сбежать. Иначе – зачем собирать рюкзак? Мое сознание рисовало несчастную, слабую, изможденную горем девушку. Ту, у которой под глазами большие наплаканные мешки, тонкие запястья от недоедания, красный нос от постоянных вытираний… Сахарова была для моего сознания не Александрой и не Сашей. Не Ал, даже не А. Она была «Сашенькой». В той интонации, с которой в семью принимают ребенка мертвого друга. Так я себе ее представила. Почти так рассказал Кир. Сделал упор на ее горе. На трагедию. И, хотя я не поняла, были ли они с Ниной подругами, мне приятно было думать, что этот человек нуждается в другом человеке. В точности, как я. И, признаться честно, я почему-то была настроена с ней подружиться. Мало того, что нам придется жить в одной комнате больше года вместе. У меня никого не было. Теперь – даже Кира. И у нее – тоже. Может быть, два одиночества должны сойтись хотя бы на некоторое время… Рюкзак мне на это ничего не ответил. Он стоял там, как и стоял. И только пустая кровать будто дышала в ожидании хозяйки, щеголяя голыми досками. Я решила, что будет уместно расстелить матрац, и, вообще, застелить ей кровать. Просто ради жеста. Ведь другие ей точно расскажут неправду. Но я понадеялась на ее разумность. Все-таки люди говорят больше о себе, когда хаят и калечат чужие характеры в собственных глазах. В тот день я также много думала о Кире. Вернее, оно само. Мысли лезли в голову одна за другой. Чаще всего я представляла нас через десять лет. Его – успешного молодого человека, а себя, разумеется, попроще. Он виделся мне едва ли не президентом. Правда, уже без кудряшек. Я думала – вот станет он большим человеком – что тогда? Напишет ли мне хотя бы раз, как обещал? Вспомнит ли через десять лет? Найдем мы хоть два общих слова, если встретимся когда-то еще? Боже, как я была глупа! Мне было невдомек – ни разу не представить – что и года не пройдет, как я буду молиться, чтобы он не приезжал. До чего все странно сложилось… В ту последнюю дату августа я рассматривала свое некрасивое лицо в зеркале, и была уверена – да как он может меня запомнить? Как, вообще, решился поцеловать? Как так вышло, что я нашла с ним общий язык с первых секунд? Но хуже – как так вышло, что он – единственный, с кем я его нашла? И что теперь – не будет ни разговоров об искусстве и кино, ни глупых смешков с идиотских шуток, ни подколов, ни внимания, ни обратной связи от внешнего мира – ничего. Смириться не получалось не столько с его физическим отсутствием, сколько с собственной пустотой. С тем, что без него я представляла себя половинчато. Так, словно бы была последней страницей неинтересной книги – дочитываешь, и про себя выдыхаешь, что больше не надо это читать. Я точно уверена – я была эгоисткой. Но, посмотреть на это с другой стороны, − а кто не был? Разве Кир не был эгоистом? Разговаривая со мной о тех темах, о которых говорила с ним Нина? Рассказывая ее истории и ее мнения? Я смотрю в его глаза и понимаю, что он – состоит, в том числе, из нее, а я, в том числе, из него. Простая математика. Каждый из кого-то состоит. Может, оно и хорошо, что мне достался такой человек… А, может, лучше бы не доставался никакой. Весь день меня никто не трогал. Или мне казалось, что никто не трогал. Я едва ли выходила за рамки своих мыслей. И хотя почти весь день я просидела над учебниками, а потом даже сходила на три факультатива, не было ни минуты, чтобы я думала о чем-то, кроме Кира. Каждая складочка его век осталась в моей памяти добрым образом. Тем, кто достал во мне что-то хорошее и не похоронил. Душевным приятелем. Настоящим и неподдельным. Искренним. Таким, что… Влюбиться было бы логичным. Почему этого не произошло – загадка даже для взрослой меня. Может быть, я ждала другого человека. Может быть, внутри я чувствовала Кира тем, кем он станет после майских событий. Но тогда… В конце августа… Разве думала я о мае? Разве думала я хоть о чем-то, кроме его широкой улыбки и трепещущего взгляда – того, последнего, неповторимого и непередаваемого. Того, которым смотрят на любимых людей, навсегда с ними расставаясь. Кир. Мне не хватило мужества с ним проститься. А когда хватило – оказалось, что проститься уже невозможно... В тот вечер я ждала что вот-вот, дверь откроется – и войдет Сахарова. Но когда в дверь постучали, я сразу поняла – что-то идет не так. − Открывай, − шикнула азиатка из-за двери. – Я знаю, что ты там. За окном были сумерки. Я подорвалась с кровати за секунду, выбросила книгу на пол, и распахнула двери. − Что такое?! − Ты одета? – поинтересовалась она, хотя я была очевидно одета. – Пойдем, зрелище не из приятных. − Что случилось? – перепугано спросила я, пока мы быстро шли вдоль по коридору. Азиатка была непривычно быстрой, резвой, смотрела по сторонам, как хищник, высматривавший конкурентов. − Ну, надеюсь, тебя не смутит разбитый нос твоего дружка. Я промолчала. Она вела меня вдоль по первому этажу, туда, где был кабинет сестры Марии. Я покорно шла, хотя про себя не могла даже в общих чертах представить ситуацию, где под контролем сестры Марии Киру могли разбить нос. Разве что она сама… Мы прошли мимо ее кабинета. Мимо лестницы, ведущей в подвал или погреб к ее соленьям. Дошли до двери, которая выводила путника прямо к парадному входу церквушки. Азиатка толкнула эту дверь нараспашку. Последний сумеречный свет осветил подход к церкви. Но азиатка не остановилась. Она схватила меня за запястье, и пошла быстрее. Мы обошли церковь, прошли в небольшое отверстие железного забора, и вышли с территории интерната. Чуть подальше стоял небольшой дом. Я и раньше его видела, но разве могла я предположить, кому он принадлежит… Возле дома был ржавый гараж. Он стоял открытый. Издалека я увидела, как Кир сидит на раскладном стуле, прикладывая к носу платок. Над ним хлопотала сестра Мария. Опять же – издалека – я видела, как она ругается. Подойдя ближе, я уже отчетливо слышала: «…позволил девчонке…», «ты совсем, что ли?..», «может, тебя поздравить, что череп не расшибли?..» и, коронное, − «ты завтра уезжаешь, да с таким лицом!» И, правда, лицо у Кира было космическое. Прямо у глаза – совсем чуть-чуть не доставая до нижнего века – виднелась широкая рана. Кожа была рассечена чем-то острым. Камнем, по-видимому, – обточенная глыба лежала рядом с местом преступления. Прямо через переносицу рисовался багровый след. Нижняя губа кровит. Не лицо – мечта сюрреалиста. Сестра Мария взглянула на меня гневно. Так – я сразу к месту приросла. И ни слова из меня выдавить не получилось. Даже когда она сказала мне: − Сейчас возьмешь эту дрянь под руки, и вместе с подружкой уложите ее спать, поняла?! А если будет противиться – хорошенько ей… − она перевела дух и немного пожевала двухуровневую губу. – Если будет сопротивляться – дашь ей это. В следующую секунду в моей руке появилась фиолетовая таблетка. Как будто, начни хоть кто-то сопротивляться, я смогла бы засунуть ему в рот таблетку… Сестра Мария трижды спросила у меня, поняла ли я. Я кивала каждый раз. И каждый раз ей было недостаточно. − Будет сделано, − спокойно ответила азиатка, и на какой-то момент я усомнилась в ее принципиальности. Кир посмотрел на меня только раз – сквозь начинающую расти опухоль. Только раз. Посмотрел – и опустил взгляд. Так, словно стыдился. И я это стопроцентно обдумала бы, не загляни я в гараж… Там стояла волга. Черная, большая, классически престижная для советского человека. Сестра Мария подошла к задней двери, недовольно открыла и закричала в салон: − Проваливай! Из салона ничего не последовало. Ни ответа, ни телодвижений. Когда азиатка за локоть потащила меня в гараж – я уже не хотела ничего делать. В машине точно кто-то сидел. И это точно была та самая Александра Сахарова, отметившаяся на рюкзаке в шкафу моей комнаты. Я вздохнула. Теперь представление о ней сменилось на то, чем она и являлась. Азиатка попросила меня подождать на входе. Сама сделала несколько шагов вперед, заглянула в салон, что-то нашептала. Я не слышала что – только неразборчивое «бу-бу-бу». Когда в следующую минуту она вытащила Сахарову из салона, я поняла – Саша едва ли стоит на ногах. Она была высокой. Ну, точно выше среднего, где-то на полголовы выше меня. Худая, но крепкая. Растрепанные темные волосы падали прямо на лицо. У нее точно был большой красноречивый рот. Стеклянные глаза. И цепкие, венистые пальцы. Сахарова буквально висела на плече азиатки. Она не то что не ходила – она стояла на дрожащих ногах. И смотрела – господи! – смотрела прямо исподлобья, сквозь висящие пряди, дыша громко и агрессивно. Казалось бы – отпусти ее азиатка, и Сахарова побежит (если, конечно, сможет) прямо на сестру Марию. Я в ту же секунду подскочила к ним. От Саши пахло мылом и немного бензином. Неловко прикоснувшись к ее руке, я тут же получила в ухо. Вот так – резко и внезапно, она дала мне в самое ухо! − Сахара! – зашипела на нее азиатка. – Ей можно! Так я впервые услышала, как ее называют Сахарой. А еще – посмотрела на нее, как на сволочь. И хотя глаза у нее были едва ли что-то понимающие, обиднее от этого было не меньше. − Да положи же ты на Уну руку! Сквозь фоновый шум уговоров и причитаний сестры Марии над носом Кира, и раздражительные наставления азиатки, Сахара перекинула свою руку через мое плечо. Прямо перед глазами оказались сбитые костяшки. Скорее всего, как раз те, которыми она отделала Кира. Сахара падала на меня и на азиатку безвольным телом, которое едва-едва передвигало ногами. Она силилась что-то сказать, но получалось, мягко говоря, нескладно. Так, будто она была вдрызг пьяна. Оттащив ее дальше от гаража, азиатка запыхтела: − Положишь ее спать. Я тебя умоляю – завтра к утру, чтобы она нормальной была. Ты знаешь, что к нам завтра из Министерства приедут? Слышала? − Нет! – почти кричала я, в очередной раз поднимая Сахару с коленей. – Боже, да она же просто тело! Как я ее в чувство приведу? − Ну, дай поспать, не знаю… Черт, Сахара. В этот момент Саша снова упала на колени, но попросила секунду передышки. По крайней мере, мы так восприняли поднятую кверху ладонь. Встав на четвереньки, она тяжело задышала. − Попробуй пару месяцев на этой дряни посидеть, − отдышавшись, азиатка ткнула мне пальцем на карман, в котором лежала таблетка. – Думаю, ты бы не встала. Я взглянула на темную макушку. Сахара стояла перед нами на четвереньках и силилась встать. Форма на ней смотрелась неестественно. Она вся была очень неестественной здесь. Как свежий воздух или, напротив, как предсмертный марш. Когда она подняла на меня глаза – я навсегда запомнила этот взгляд. Расфокусированный, но стремящийся что-то запомнить. Так я увидела Сахару впервые – борющуюся, злобную, ничего не понимающую. Она смотрела на меня огромными карими глазами, и, наверное, оценивала. − Я думала, она была в санатории, − тихо сказала я. − Из санаториев, конечно, именно такими и возвращаются. Мы постояли несколько минут около забора. Сахара собиралась с мыслями. Почти физически я чувствовала, как тяжело ей вместить в голову самые простые моменты. Что она здесь. Что она с нами. Что ей придется встать и дойти до комнаты. К моему удивлению, она поднялась, с дрожью в коленях опираясь на забор, и ударила меня по руке, когда я попыталась стать ей опорой. И хотя это тоже было неприятно, сейчас она мне не казалась такой уж противной. Сделав первые несколько неуверенных шагов, она что-то сказала. Язык Сахары заплетался так, как никогда я не слышала в дальнейшем. Даже когда она будет очень пьяной – ни разу. − Прямо, − ответила азиатка наугад и пожала плечами, глядя на меня. И Сахара пошла прямо. Открыла дверь. Шла медленно, но все же сама. − Мы можем поговорить? – ошарашено спросила я, следуя за Сахарой плечо к плечу с азиаткой. − Не сегодня, пожалуй, − она посмотрела мне в глаза. Плохо освещенный коридор дал мне искорку волнения. – Только не давай ей ту таблетку, − сказал азиатка. – Видишь, что от них творится? Дашь − ее вырубит. Сахара шла, как после долгого, изнуряющего марафона местных пьяниц. И хотя у нее были сильные ноги, мне каждый раз хотелось ее подхватить, как только ее заносило. Впрочем, каждый раз меня останавливала азиатка. − Не надо, − говорила она. – Сахара в бешенстве. − Ты так хорошо ее знаешь, − подозрительно отметила я. − Со мной, вообще, нетяжело найти общий язык, как видишь. Чужие голоса я услышала еще на лестнице. Сахара шла впереди. Она крепко держалась за перила. Мы шли аккурат позади нее. Казалось, еще секунда – тут же свалится спиной вперед. Когда она поднялась на второй этаж, запыхавшись, я увидела – впервые – как все девчонки, жившие на этом этаже, повыглядывали из своих комнат. Как все они глазели на Сахару – тогда почти беззащитную, потерявшую ориентацию в пространстве, но такую – словами не передать. Будто даже причуды собственного организма не могут ее изменить. В каждом движении Сахары я видела бессознательное, неадекватное, и вместе с тем – энергичное, первобытное, решительное. Образ несчастной, сошедшей с ума "Сашеньки" никак с ней не вязался. Сахара была спортсменкой. Если угодно – борцом. Она смотрела на окружающий мир рассеяно, и, тем не менее, складно. Я знала – она запомнит все, что сейчас происходит. И когда я увидела Марту, буркнувшую: − Идиотка с приветом. ...я знала, не сейчас – но уже через день эта чертова девка получит свое. Сахара, впрочем, решила иначе. Они оказались в опасной близости. И хотя Саша стояла, согнувшись почти пополам, ей ничего не помешало выкинуть руку вперед, и заехать громкую затрещину Марте прямо по затылку. От неожиданности та споткнулась, и я услышала этот театральный вдох из самого нутра коридора. Глаза девочек были прикованы к Сахаре. Я знала – все они считали ее сумасшедшей. Признаться, я тоже. Кир именно так и сказал – рассказывала абы что, то я у нее виноват, то сестра Мария. Но была ли она уж прям такой сумасшедшей? Мне было трудно оценить. Марта упала на живот и мгновенно перевернулась. Азиатка улыбнулась. Я застыла в ужасе и внимательно следила, чтобы Сахара не упала. А еще – чтобы не завязалась драка. − Только попробуй, − членораздельно произнесла Сахара. Грудным голосом. Так, что даже мне ничего не захотелось пробовать. Она пригрозила Марте пальцем, и в следующую секунду Сахару сильно шатнуло вбок. Именно там она смогла опереться на меня, и весь этот перфоманс был закончен. Азиатка стала кричать: «Расходимся, да, Сахара приехала, да, да, теперь можно расходиться, завтра сами увидите!» Когда я завела соседку в комнату, то сразу же закрыла дверь. Резко – чтобы больше ни единой пары глаза. Сахара тут же упала. Беря ее под руки, я точно не ожидала такого сильно сопротивления. Мы возились на полу, будто на мыльном резиновом покрытии. Я пыталась ей сказать – объяснить – что я друг, что я ей помогу в кровать лечь, но... В следующую секунду она вывернулась, щелкнув суставом в плече, нырнула вперед и еще раз – упала. − Прости, − сказала я, не найдя других слов, − давай я помогу переодеться. Она покачалась, снова поднимаясь на четвереньки, и вроде бы закричала, чтобы я отвалила. Я ходила вокруг ее тела, не зная, как подступиться. Подобное я видела, когда отец был совсем невменяем. Но там – он был как сгусток костей и крови. Мешок, который ворочай, как хочешь, − он останется мешком. Сахара же силилась прийти в сознание. Хваталась за голову. Пыталась говорить, вставать, реагировать. Временами шипела и даже рычала. В некоторые моменты меня это пугало. Но, скорее, из-за того, что она не дает к себе подступиться. Я очень легко представила, как Кир, силой пытающийся вытащить ее из черной волги, получает по лицу. Снова берется за нее – и снова получает. Из раза в раз в моей голове Киру давали по лицу. Из раза в раз ему становилось передо мной стыдно. Наконец, спустя полчаса валяний, Сахара кое-как встала. Поднявшись на колени у собственной кровати, она грузно на нее забралась. − Еще одна – и я забуду свое имя, − прошептала она так отчетливо, что я не выдержала и подошла. На кровати она закрыла глаза и, кажется, уснула. Я накрыла ее одеялом. На всякий случай положила таблетку на ее прикроватный столик. И хотя азиатка сказала не давать ее Сахаре, меня больше волновала спокойная ночь. В первую очередь, чтобы Сахара не запаниковала, очнувшись в другом месте. Она лежала спокойно − спала. Откинув прядь волос, я рассмотрела ее лицо поближе. Лицо, которое с одинаковой силой может быть и нежным, и несносным. Агрессивным и трепетным. Лицо, в чьих чертах скрывалась тоска, боль, но хуже – обида. В котором таилась загадочная тяга к спасению. Она была характерной. С острыми скулами. С россыпью веснушек на носу. С черными ресницами. И, конечно, с огромными глазами. Теми, с которыми невозможно не согласиться, не подчиниться, не поддержать. Глаза – только посмотри на меня – и я буквально стану кем угодно. Тогда веки были прикрыты, Сахара мерно дышала, и она казалась мне обычной красивой девчонкой. Ничем больше. Ничем – сейчас это даже смешно вспоминать. Сахара не могла быть ничем. Не для меня. В ту первую встречу я увидела сильную и озверевшую Александру Сахарову. Под кайфом. Не отошедшую. Или ту, которая не могла справиться с отходняком. Разбившую лицо Киру. Которая заснула в своей кровати и не гарантировала мне проснуться утром.