Аварийная исповедь

Мне ничего не снилось. Ночь тянулась долго. Долго, как все ночи в отчем доме. Как стон, будивший меня сотни раз, когда отец звал во сне маму. Как звук салютов в тот новый год, когда она сбежала. Как же так выходит? Уже не испытывая безусловной любви к родителям, я все никак не могу отделаться от их образов, их поступков, лиц в своей памяти. Они, как вбитые гвозди, всплывают призраками перед глазами. Почти каждый день я думаю, что сейчас с папой. Так ли он был плох, как мне казалось. А, может, моя память обманывает сознание? Может, всякий ребенок после резкого разрыва с родителями вспоминает только хорошее? Да и ребенок ли я вообще… За ночь я несколько раз просыпалась. Два раза – должна была проверить, жива ли Сахара, еще два – потому что она издавала какие-то звуки. То ли говорила во сне, то ли кашляла, но спала беспокойно. Ближе к трем часам начался дождь. Начался – и не закончился. Все попытки уснуть приводили к короткому забытию. В любой момент спроси меня о чем угодно – и я бы ответила. Сердце мое стучало не как у спящего. Чтобы заснуть глубже, я считала его удары. Насчитывала, может, с десяток, и терялась. В голову лезли нехорошие мысли, было волнительно. Признаться, хотелось оставить ненужные воспоминания, поговорить с Киром. Погулять за церковью, и рассказать ему все в деталях, спросить совета. Действовать по своему усмотрению было страшно. Не хватало чьего-то одобрения. Как будто я все делаю неправильно, хотя ничего плохого я, в сущности, так и не сделала. Под самое утро, когда дождь и Сахара утихли, я заснула. Наверное, глубоко, потому что при привычном крике «Подъем» меня вырвало из сна, как из ледяной проруби. Тело задрожало, в голову ударила кровь. Ненавижу резкие пробуждения. Сахара, закутанная в теплое одеяло, хотя холодно не было, не шевелилась. Я вскочила с кровати и даже не успела застегнуть рубашку, как в комнату без стука проникла одетая азиатка. − Она сказала всем в актовый прийти, там будет утреннее собрание. Приехали с городского канала – поздравить с новым учебным годом. − Кто она? – не поняла я, на ходу причесываясь и завязывая хвост. − Сестра Мария, кто еще. Азиатка осторожно отодвинула одеяло, чтобы увидеть лицо Сахары. − Живая, как я погляжу, − пространно заметила она. – Ты же ей не давала на ночь таблетку? − Нет… − ответила я, и осеклась, кинув взгляд на тумбочку. Таблетки не было. Она повернулась и настороженно спросила: «Что?» Органы внутри будто опустились. Я с ужасом указала пальцем на тумбочку. Нет, нет, нет ‒ только не это. Ведь если Сахара ее съела... − Господи, − озлобленно гаркнула азиатка, − да неужели они все правы, говоря, что ты бестолочь?! − Ну я же не давала ей таблетку! ‒ волной ледяного стыда на меня хлынуло отчаяние. − Зачем вообще было ее класть в пятидесяти сантиметрах от ее лица? Да что с тобой?! Ты разве не видела ее вчера? Или ты думаешь, что отходняки ловить приятно? Конечно, она ее съест, если ты ей ее едва ли не на тарелке подала! Я поджала губы. От собственной глупости хотелось зареветь. − Иди умойся, − с долей отвращения кинула азиатка. – Я попытаюсь ее разбудить и поищу таблетку. Может, упала. С силой сжимая подол юбки, я ушла в ванную. Я чувствовала всеми нервами, что нихрена она не упала. Но, как восьмой смертный грех, надежда таилась под самым горлом. Умывалась я холодной – холоднющей – водой. Лицо кололо, пальцы я больше не чувствовала. Можно было включить теплую, конечно, но я не включила. Постаралась задержаться в туалете хотя бы на пять минут. А когда вернулась – азиатка натягивала на Сахару свежую форму. В комнате, оказывается, стоял душный затхлый запах. Как будто внутри все отсырело за ночь. Сахара сидела на кровати, словно очень-очень сонная. Будто бы ее тошнит, и она выпила несколько кружек крепкого кофе одновременно. Я видела, как дрожат ее пальцы, и как она старается не мотать головой. − Сейчас отведу ее в туалет, пусть желудок обратно все отправит… Застели постели, − повелительно сказала азиатка, − и возьми с собой салфеток. − А почему нельзя оставить Сашу в комнате? – Сахара ходила увереннее, чем вчера, но держалась вяло. − Сестра Мария подчеркнула слово «Все». Значит, в актовый должны прийти все. Я не стала спорить, и просто выполняла то, что мне сказали. Сахара что-то промямлила, проходя мимо, но я ничего не разобрала. Через несколько секунд в стену послышался сильный удар. От испуга я выронила одеяло, пока застилала кровать. Азиатка, наверное, ногой ударила из туалета в стену нашей комнаты. За две секунды я оказалась с ними. − Оставь меня, − белая, как мел, хрипло произнесла Сахара. Губы ее были покусано красными, дыхание тяжелое, а на лбу – испарина. Азиатка заставила ее выблевать все, что могла. − Сейчас возьми вон тот синий ковш, набери воды, и будешь держать ее под руки. А я аккуратно умою. Ясно? Я набрала воды похолоднее. Потом подошла к девочкам, и встала сзади Сахары. Она кинула на меня невидящий взгляд и икнула. В туалете пахло кислым. Взяв ее сзади подмышки, я подняла ей голову. Сахара не сопротивлялась, но вставать на ноги отказывалась. Азиатка мокрыми ладонями протерла ей лицо, и после первого же умывания Саша глубоко и громко вздохнула. − Холодно, − выдала она ровным трезвым голосом. − Уж не знаю, как ты это отработаешь, − в никуда ответила наша спасительница. Азиатка стала god ex-machine ‒ мне никогда так не везло. Она умывала ее и умывала, обтерла ей руки, грудь, шею. Сахара скоро начала уворачиваться и корчиться. А когда умывания закончились, азиатка зарядила ей пощечину. Сила была такой, что я буквально выронила Сахару из рук и с ужасом закрыла рот рукой. − Ты сдурела?! – не поняла я. − Охренеть! – раздалось от Сахары, которая, взявшись рукой за раковину, поднялась на ноги. Колени ее дрожали, а голова была тяжелой. – Милый дом! − Как-то не очень разборчиво говорит, да? Или тебе будет понятно? – уточнила азиатка у меня. − Хочешь сказать… Я сама буду с ней общаться?.. − Да, это – твоя ноша. Я ее точно под руку не поведу. Конечно, ведь если Сахара что-то выдаст, выпишут не только ей, но и тому, кто ее сопровождал. Спутанное сознание было знакомым мне явлением. Но как с этим обращаться я до сих пор не имела понятия. Сахара могла ходить одна, но недолго. Первые десять метров по коридору были беспечными, а затем ‒ ее скосило к стене. И если бы не я – она бы сползла и, наверное, уснула бы. Я держала ее под руку. Крепко, как опора. Не давала ни шагу от себя ступить. Тонкие жилистые руки были то расслабленными, то очень напряженными. Она по-прежнему не старалась вырваться, но совладать с ней было тяжело. − Кто ты вообще такая? – пробормотала она, пока мы еле-еле сходили с лестницы под недоумевающие взгляды других воспитанниц. − Мы соседки, − с осторожным энтузиазмом отвечала я. – Надеюсь, сможем подружиться. − Уже, − саркастично издала Сахара. Хотя, возможно, сарказм этой фразе я сама приписала. На первом этаже творился мрак. Центральный коридор был заполнен девочками всех возрастов в одинаковой форме разных размеров. Все они – идентично причесаны, в одинаковом настроении и ‒ никаких знаков отличия. Как будто в тюрьме… Даже форма в полоску! Мы с Сахарой пришвартовались к стене. Я облокотила ее, если это вообще возможно, о стену, и придерживала за руку. Табун богопослушных девиц толпился без движения, скучая. Масса галдела. Впереди стояли девчонки помладше, слева и справа мелькали головы. Мы как будто выстроились в живой коридор. И правда – через несколько секунд из другого крыла интерната важно зашагала сестра Мария. Стук ее каблуков был приблизительно одинаковый в будни дни. Ровный, сердитый, строгий. Сегодня она шла быстрее, и, очевидно, не по-божески размахивая бедрами. Как смотритель Вермахта, она остановилась, грозно ударив сначала одной пяткой, а потом ‒ другой. − Сегодня важный день, мои дорогие! – ее скрипящий громкий голос раздался, как китовый плач. Если кого-то он и не пугал, то точно ‒ не завораживал. – Вы много работали для того, чтобы быть сносными в разных сферах, теперь – время смиренно принять награду. − Они умирает? – булькнула Сахара, и девочки вокруг тихо захихикали. − Сегодня целый день с нами проведет съемочная группа с канала «Р1». Я настоятельно вам рекомендую не нарушать правила, выбросить все идеи из головы о неподобающем поведении и продемонстрировать лучшее, что в вас есть! − Где они?.. Где? Мне клали в карман. Куда ты их дела?! – Сахара начала искать что-то в карманах юбки. Ее голос подрагивал, срывался. С каждым вопросом шепот становился громче, пока она не задала финальный вопрос во все легкие. Я пыталась успокоить ее движения своими, шикала и злилась. Он била меня по рукам и агрессировала. Не унималась, дергалась и все спрашивала – да где же они?! Где?! Но таблеток больше не было. − Давай просто спокойно постоим, − сквозь зубы шептала я и врала: – в комнате остались. − Да ты ни извилиной не соображаешь, − внезапно длинно ответила Саша. − Ладно, только тише. − Да в рот я это… − Что? – мрачно прервала нас сестра Мария. Тощая и строгая, она огромной тенью нависла над нами, как грозовая туча. − Все в порядке, простите, − начала я, − она просто немного не в себе из-за стресса. − Тебе плохо? – не замечая мои раболепские лепетания, сестра Мария четко обратилась к Сахаре. Та подняла на нее глаза, и, видимо, что-то четко осознав, ответила, прищурившись: − Все хорошо. − У тебя испытательный срок, − напомнила сестра Мария, сделав пару шагов к нам. – Мне ничего не стоит отправить тебя обратно. Сахара широко открыла глаза и покивала головой. А когда сестра Мария продолжила нас наставлять, безразлично шепнула мне на ухо: «Какая стремная у нее помада!», и упала всем весом мне на плечо. После длинной, изнуряющей, нудной, пустой речи мы, как смольная река, потянулись в галерею. Сахара дважды споткнулась – я дважды ее подняла. Каждый раз она говорила: «Нормально» и каждый раз было очевидно, что нет. Мы сели в самом конце зала. На те стулья, что были похуже, потому что их туда ставили именно с этой целью. Чтобы те, кто там сидели, страдали еще больше. Во-первых, в этой части зала был противный сквозняк. Во-вторых, сегодня тут уже стояла куча техники и туда-сюда ходили люди, задевая крайних сидящих за плечи и головы. Сахара, хоть и доставляла мне неудобства своей громкостью и неуместными замечаниями, спокойно села и сразу же упала головой на мое плечо. Азиатка сидела на несколько рядов впереди. Она обернулась и дотронулась пальцем до губы. Я не поняла жеста. Затем она немного склонила голову, словно бы намекая на Сашу, и я почувствовала это… Она заснула и пустила слюну прямо на мою рубашку. Дернув плечом, я не добилась никакого определенного результата. Сахара вздрогнула и села. Утерла рот тыльной стороной руки. Поморгала и вроде бы пришла в себя. Жирное слюнное пятно с пузырьками, растекающееся с плеча на грудь, смотрелось ярче, чем я сама по себе. − Не спи, − попросила я, брезгливо накрыв ее слюнявый след хвостом. − Щас стошнит, − простодушно прямо ответила она. Я тут же залепетала: − Нет, нет, нет. Тут не дольше двадцати минут будет, потерпи. Сахара наклонилась вперед, упершись лбом в спину впереди стоящего стула, и я сжала ее ладонь. Неужели, прямо здесь? Перед подготовкой к съемкам? Перед всеми этими людьми? Перед сестрой Марией, с кем-то приветливо треплющейся на сцене? Из этого положения, у всех за спинами, она повернула лицо в мою сторону и спросила: − Ты моя соседка? − Да, − раздраженно шепнула я. – Живем в одной комнате, я говорила. − Мне прям плохо, − снова сказала Сахара, не слыша ничего. – Хочу домой. − Но ты дома, − не поняла я. Сахара покивала головой, утерла испарину со лба, и кое-как села. Тело ее было ватным. Она смотрела куда-то, но я не могла понять, куда. В проходе сновали девчонки. То стулья донести, то планшеты под бумагу, то просто водички гостям. Они бегали, как запряженные собаки, только не такие радостные, разве что. На сцене собрался весь свет интерната. Оказалось, в этой дыре были небольшие прожекторы. Хотя, может, их привезли наши гости. Плотный бородатый режиссер близко стоял к сестре Марии, и было видно, как она смущается. Странно, с кем бы из съемочной группы я ее ни замечала, она всегда смущалась. И это при том, что она была старше их всех, а они – ни разу не рассматривали ее как женщину. Она не мялась с ноги на ногу, как старшеклассницы, которые подносили ей недостающие мелочи. Она была женственно скромна, но при этом флиртовала с каждым из них. Я знаю, флиртовала. Есть такой тип взрослых женщин, которые не упустят возможность напомнить себе о собственной молодости. Она была из таких. А в перерывах от флирта, Мария стреляла глазами в зал при каждом чихе. Я держала Сахару за руку. Ее потная прохладная ладошка покорно лежала на моей ноге. Казалось, что пока я держу ее за руку, она соединена с сознанием, будто тело ее слушается меня. Но, обернувшись в сторону ее лица, я стала замечать, как оно постепенно бледнеет. Я знала, что Сахаре было плохо. И за эти полчаса более-менее приличного знакомства я не успела испортить с ней отношений. Может, поэтому я испытывала к ней сочувствие. Время тянулось долго. Так всегда бывает, когда боишься и хочешь, чтобы все вокруг перестало быть собой. Мужчина в болотном жилете, стоящий в трех метрах от нашего ряда, подал знак рукой. Еще один, стоящий возле сцены, попросил приготовиться. Сестра Мария подняла руку, и гул исчез в ту же секунду. Монументально, конечно. Молодой некрасивый парень поставленным голосом заговорил в камеру, как только на ней загорелась лампочка. Заговорил – а потом предоставил слово сестре Марии. Она вдохнула своей тощей грудью, и приветливо растянула губы. Верхний их контур скаканул вверх, под самый нос. Она громко приветствовала нас, будто впервые видела. Развела руки, как ангел с картины сзади, и выдохнула благословение. Сестра Мария, как та самая Мария, врала так правдоподобно, что я верила. Три слова о том, что у нас – все отлично. Еще три – о том, какие мы трудяги. И все остальное – о том, что Бог есть любовь, а любовь – окружающее и суть его, а еще – противиться любви невозможно, и все мы – ее служители. − Так возлюбим же ближнего своего. Не словом, но делом. Каждая из вас [крупный план] готовится к длинной, счастливой жизни. Я от всего сердца обязуюсь поддерживать вас от и до. Сегодня и навсегда. Здесь и там, где однажды мы будем все. Я с гордостью называюсь вашей наставницей [в кадре один рот], с гордостью зовусь вашей покорной слугой… Пока я слушала это, как и все в зале, сидящие с недвижимыми головами, голова Сахары наклонилась вперед. Сначала мне показалось, что она заснула. Но нет – она резко выдернула руку из моей руки и облокотилась о свои колени. Тяжело задышала. Вот-вот – и вырвет. Я погладила ее по спине. Я была способна на слабую, минимальную поддержку, и все же – это было лучше отсутствия. − Я не теряю веры в силу ваших сердец. Мы – начало чего-то большего! Пусть новый учебный год станет лучшим, пускай новые вершины покоряются сами! Я наклонилась и шепнула Сахаре: − Сможешь подождать до аплодисментов? Сахара неоднозначно кивнула головой. − С сегодняшнего и до последнего дня, до выпуска каждой из вас, я буду здесь. Вы всегда можете обратиться ко мне, и я не откажу вам в содействии! − Боже мой, − ехидно заметила я Сахаре на ухо, − да она – сплошное лицемерие. − В ее честь, − отозвалась Саша. Я не поняла, что это значило. Опустила глаза на ее макушку, чтобы узнать, что она имела в виду. Как вдруг так же внезапно, как и ожидаемо, после слов «С моей любовью вы все сможете» Сахара выблевала. Остатки еды и таблеток остались в туалете. В ее желудке было пусто. И наружу вышел один желтоватый желудочный сок. Запах колом стал под носом у всего актового зала. А как известно, чем меньше у тела наполнения для блевоты, тем оно громче сопротивляется позывам. Сахара изрыгала нечеловеческие звуки секунд десять. В зале все повернулись к нам. Все. А сестра Мария позеленела, пожалуй, даже больше, чем Саша. И я – сидя там, осознавая, что на моем лице не останется живого места от ее шлепков, − ни разу не испытала стыда. Напротив, это было то внимание, которого мне хотелось. Сахара была «голосом» протеста. Противным, конечно. Но эта вонь от ее желудочного сока, на самом деле, была естественным следствием слов сестры Марии. Лживых, пустых и глупых. Телевизионщики повернули камеру в наш ряд. Так сразу блюющую было не снять – все же мы сидели. Девчонки спереди и слева от Сахары вскочили, брезгливо отряхивая ноги. А я – не пошевелилась. Подумаешь. Сахара подняла потное лицо, и я знала – посмотрела на сестру Марию. Почему нельзя было оставить Сахару спать? Ведь камере все равно, есть она или нет – ее попросту никто не знает. Для чего? Позже я пойму, что, возможно, это была намеренная провокация. Должно было быть основание для наказания. Демонстрационная порка, казнь на площади – так, чтобы до всех дошло: уж если Сахара под сестрой Марией сломается, другим и пытаться не нужно. Но когда Сахара закончила и выпрямилась, она не была сломленной. Уставшей и больной – не более. Сестра Мария, задрожав, как щенок, шумно выдохнула, и извинилась. − Не могу поверить, − затараторила она, − наверное, осенняя хандра или женские проблемы. Давай, ты, − она ткнула в меня пальцем, − отведи ее в медпункт. Давай! Грозный приказ был исполнен. Я помогла Сахаре подняться и кое-как вывела ее. Проводя нас взглядами, девочки, возможно, даже завидовали нам. Ведь они должны были выслушивать эти стенания «хорошей мамочки», в отличие от нас. Когда дверь за нами закрывалась, до меня донеслось: «Можем это вырезать?» По-моему, это было смешно. *** В коридоре не было никого. Все, кто был в интернате, были в зале, либо на кухне, либо на жилых этажах проверяли чистоту комнат. Мы тяжело прошли с Сахарой по коридору до центрального входа. Там свернули под лестницу, и вышли на задний двор. Пройдя еще немного, она остановилась. Присела на невысокую лавочку. Я села рядом. В небольшом отдалении одиноко качались от ветра качели. Трава была мокрой, хотя дождь едва ли моросил. Киру бы понравилась погода – такая, что вдохновение от одних только цветов природы. Прохладно, нос краснеет, но приятно живо. − Может, в медпункт? – спросила я у нее. − Зря время тратить, − проговорила Сахара. – Плохо жесть. − Жаль, что так вышло. Она сидела, облокотившись о свои колени. Я разглядывала свои грязные туфли и мокрое пятно на плече. − У нас с полчаса, − заговорила я и добавила: – Наверное. Ну и, наверное, нас накажут. − Даст пару раз по лицу и отпустит, − спокойно ответила она, свесив голову. Речь ее пришла в относительную норму. − Это неприятно, − отозвалась я с неуместной радостью, что она все-таки реагирует. − Какая разница, выбора нет. Она не лупит только своего сынишку. − Ну, так же не всегда было… − заметила я. – Когда-то и ему доставалось. − Да? – не поняла Сахара, подняв голову. Она посмотрела мне в лицо. Широкие глаза, длинная форма, карие радужки. Ее брови не двигались. Подчеркивали общую остроту лица. Смотрела она мертво – так, что холодит. И меня холодило. Я не понимала таких эмоций. Рот ее был приоткрыт, дышала она так. Но ни злости, ни интереса. Как мне было ответить – я не понимала. Поэтому слабо выдала: − Ну… Наверное, сестра Мария и его лупила. − Наверное или знаешь? – быстро переспросила Сахара. − Не знаю… Наверняка. − Тогда зачем говоришь? – она слегка улыбнулась, но недобро. − Просто поддержать разговор. − Она его не бьет, − сухо ответила Сахара. – Никогда не била. Носится с ним, как с младенцем. − Ладно, − просто ответила я, не веря. − Не веришь? – угадала Сахара. – Потому что он тебе понравился? − Нет, − снова начала оправдываться я. – Не нравился он мне, Господи, − и чем дольше она на меня смотрела, тем более неудобно мне становилось. – Мы просто дружили, ничего большего. Я его не защищаю, хватит так на меня смотреть. Сахара еще немного подождала, прежде чем отвести взгляд. Затем встала. Постояла секунды три и зашагала обратно. − Ты куда? Давай помогу! − Не твое дело! − резанула она. Сахара повернулась ко мне, и я остановилась. Ветер ударил ей в затылок, а мне – в лицо. Она смотрела на меня дольше, чем следовало. Наверное, осуждающе. Или так, будто со мной все потеряно. Я отрицательно помотала головой, не захотев вслух просить не ломать мою последнюю надежду на общение хоть с кем-то. Затем – она отвернулась, и пошла вперед. А я не смогла пойти за ней. Ни слова благодарности – ни жеста признательности. Наблюй она на кого другого – ее бы бросили прямо там. Я стояла, молча смотря ей вслед. Будто было обидно. Так обижают нас незнакомые люди. Непонятно, почему они ранят нас так глубоко, но хочешь или нет – ты не можешь перестать об этом думать. Всегда неприятно, когда отвергают твою протянутую руку. Я стояла там и драматизировала. Дождь начинался сильнее. Больше перспектива наказания от сестры Марии не была просто «неприятной». Теперь мне хотелось этого меньше всего – ведь та, ради которой я на это пошла, была стервой.