Аварийная исповедь

Подобрав ноги под себя, Сахара сидела на подоконнике и курила. Когда я зашла в комнату, она испуганно дернулась, но сразу села на место. В комнате начинался беспорядок. Она не заправляла постель и разбрасывала те немногие вещи, что у нее были. В шкафу практически не осталось места. На бортиках кровати появились маленькие фигурки животных, словно бы выросшие из дерева. На кровати валялась ее форма, смятая и полумокрая, застиранная на проблемных местах. Было прохладно ‒ в окно проскальзывал осенний ветер, как всегда бывает в начале сентября. Погода резко портится, начинаются дожди. И вот, когда ты привыкаешь к серому небу и постоянной хандре, наступает бабье лето. Оно выдергивает тебя из только что сформировавшего кокона, и исчезает, стоит только вдохнуть полной грудью. Сахара меня замечала и воспринимала ‒ я знала это по ее молчанию. По тихим выдохам. По шороху ее сухой кожи о сигаретный фильтр. Я не любила запах табака ‒ но было ли это важным? Сахара смотрела в окно, на деревья, на трассу, на тех, кто прятался в глубине двора от наставниц, чтобы обменяться сигаретами, деньгами или еще чем-то. До ужина оставалось немного времени. Я села на край своей кровати, стесняясь ее присутствия. Если в первые пару секунд у меня не получилось завести разговор, дальше дела шли только хуже. Сахара была отстраненной, хотя само ее присутствие заполняло комнату. Она докурила и спрыгнула, шумно закрыв окно. Стекла задребезжали в деревянной раме. Обходя свою кровать, я встретилась с ней взглядом, но она ничего не сказала. В два широких шага она обошла свое ложе, схватила из сумки книгу и плюхнулась, кидая взгляд на меня через обложку. ‒ Что читаешь? ‒ напряженно спросила я, и голос вышел неестественным. Она раздвинула пальцы, чтобы я смогла увидеть фамилию. На старом сером переплете советскими буквами было напечатано слово «Фрейд». Со всей серьезностью своего лица Сахара дернула бровями. ‒ Я такого не знаю, ‒ честно призналась я, и добавила: ‒ в смысле, никогда в руки не брала. ‒ Оно и понятно, ‒ мимолетом произнесла она, и спрятала лицо за серым картоном. ‒ После ужина сестра Мария нас обязала прийти, ‒ натужно сообщила я. И, честно сказать, я думала, что Сахаре не понравится. Что она разозлится, или хотя бы как-то отреагирует. Но она дернула плечами, и, не отрываясь от страниц, ляпнула: ‒ Ладно. ‒ Ты пойдешь? ‒ уточнила я. ‒ Нет. ‒ Точно? ‒ Точно. ‒ Извини, что лезу, но она же тебя накажет. Сахара медленно, но убедительно опустила книгу. Она смотрела сочувствующе и злобно одновременно. ‒ Я уже к ней ходила, ‒ внятно произнесла она. ‒ И получила свое наказание, если ты переживаешь. ‒ Я не переживаю, ‒ и сразу же осеклась: ‒ ну то есть, мне не все равно, я хотела… ‒ Я знаю, ‒ холодно пресекла меня Сахара. ‒ Не трудись связывать слова ‒ с ними не так просто справиться, а если не получится ‒ будет стыдно. ‒ Наверное, ‒ подтвердила я, и легко улыбнулась. ‒ Ты много читаешь? ‒ Как и все здесь, ‒ сказала Сахара, быстро села на кровати, и, пока поправляла подушку под поясницей, заговорила, не отрывая от меня глаз: ‒ Я о тебе все знаю, мне все про тебя рассказали. Если ты думаешь, что я дура, которая будет всему верить, то дура ты. Но если ты думаешь, что у меня не хватит мозгов, чтобы своим умом оценить твои поступки, ‒ ты тоже дура. Единственный правильный для тебя вариант ‒ держаться холодно и отстраненно. Я тебе сразу говорю ‒ ты мне не нравишься не по той причине, по которой всем. Не потому, что я тебе завидую, или завидую твоей дружбе с Киром или еще по какой ерунде. Ты мне не нравишься, потому что ты по нему скучаешь, и потому что веришь во все те бредни, которые слышала. Меня раздражает, что у тебя нет критического мышления. Ты знаешь, что это такое вообще? ‒ и не дав мне и слова вставить, закончила: ‒ Кир ‒ мой враг. И его друзья ‒ тоже мне враги. А будь ты чуть наблюдательнее, не было бы такой драмы. ‒ Я же не… ‒ Не-а, ‒ остановила меня Сахара, подняв вверх указательный палец. ‒ Соседство временно. Временно, как тебя там, понимаешь? Как только мне стукнет восемнадцать, я стащу документы и свалю отсюда. Запомни это ‒ уже в январе меня здесь не будет. ‒ Но… ‒ Не старайся, ‒ снова оборвала меня она. ‒ Наш разговор не складывается, я предпочту автономное существование. ‒ Я тебе ничего не сделала! ‒ вырвалось у меня резче, чем я хотела. ‒ Никаких прав так разговаривать со мной ты не имеешь, понятно? Может, я не все здесь понимаю, но это ты дура, если думаешь, что с чужих слов можно что-то по-настоящему узнать! Я осеклась и присела обратно. В груди так стучало сердце, что я боялась, а вдруг Сахара услышит ‒ как я нервничаю, как я разозлилась, как мне стыдно, что злость моя не выходит такой же естественной, как у нее, а рвется частями, обрывками ‒ совсем понемногу. Она, прищурившись, смотрела на меня несколько секунд, и только приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, начиная со слова «детка», как в дверь постучали. До этого в дверь стучали крайне редко ‒ всего пару раз. Но если стучали ‒ это значило, что пришли ученицы ‒ наставницы вваливались к нам, как к себе домой, хотя это и происходило редко. Дверь приоткрылась, в щель протиснулся желтый свет из коридора и закругленный нос азиатки. ‒ Шер`и! ‒ радостно крикнула Сахара, и азиатка проникла в спальню. Она приветственно кивнула мне головой, проходя мимо, и села на кровать Сахары. ‒ Боже мой, наконец-то я в себе! ‒ Что с тобой было ‒ вспомнить страшно, ‒ с явным дружеским удовольствием заговорила «Шери». И вдруг она сменила тон на сочувствующий: ‒ Мне очень жаль, что все вышло, как вышло, но все же… ‒ в голос вернулась радость. ‒ Хочу знать все! ‒ Ну, ‒ с некоторой гордостью произнесла Сахара, ‒ вряд ли меня в этой жизни еще что-то испугает. Мыться можно раз в неделю, если месячные ‒ используй тряпки, полы моешь, чтобы с ума не сойти, все вокруг разговаривают о погоде. Чуть хуже, чем здесь, ‒ она подмигнула, и, видимо, азиатка улыбнулась, хотя сидела ко мне спиной. ‒ Пойдем сегодня куда-то? ‒ Я больше никуда не пойду, ‒ сказала Сахара, и радость снизилась на несколько тонов. Она отрывочно глянула на меня, видимо, проверяла, подслушиваю ли я. ‒ Не предлагай больше. ‒ Извини, ‒ спокойно ответила азиатка, и попыталась исправить ситуацию: ‒ Ну, без тебя я тоже никуда не пойду. За окном сгущались тучи. Неделя обещала быть дождливой. Я слушала их приятный ни к чему не обязывающий треп, и чувствовала, что нас прервали. На душе лег невысказанный разговор. Я взглянула на небольшие часы на тумбочке Сахары ‒ раньше у меня не было времени в комнате, и я ориентировалась на крики снаружи. Было почти шесть. Я взяла кофту, и безмолвно вышла из комнаты. Если им нужно о чем-то поговорить ‒ пускай. Я не из тех, кого по-настоящему интересуют чужие секреты. Если о чем и стоило беспокоиться ‒ это сестра Мария. *** На входе столовой появилось объявление. В конце месяца девочки ехали на целую неделю на сборы урожая. В столовой только и было, что разговоров об этом. Они были рады, и говорили об этом с энтузиазмом! В голове не вязалось одно с другим ‒ радость и тяжелый физический труд, но голос толстушки Сони все пояснил: ‒ Ты поедешь туда в первый раз, ‒ говорила она девчонке за соседним столом, которая была помладше на пару лет. ‒ Будем вместе работать. ‒ Не хочу работать, ‒ упорствовала девочка и на ее свеженьком личике собирались морщины гнева. ‒ Как представлю, сколько спину гнуть надо ‒ ужас! ‒ Ну работаешь до обеда, а потом! ‒ Соня жевала за обе щеки, и когда говорила, кусочки еды периодически вылетали из нее. ‒ Потом бассейн, киносеансы в общем зале, прогулки в лес, настоящий санаторий! ‒ А мальчики? ‒ с изумлением спросила девочка и рот ее легко приоткрылся в волнении. ‒ И они тоже, ‒ с удовольствием ответила Соня. ‒ Городок побольше нашего. Мы будем жить в санаторном корпусе, а если из него выйти ‒ сразу попадаешь в город. И там уже ‒ ходи, гуляй! Только на глаза не попадайся. ‒ А сестра Мария? А наставницы? ‒ А что они, ‒ простодушно сказала Соня, жуя пожухлый огурец. ‒ У сестры Марии там любовник есть, я тебе клянусь! А остальные сильно заняты речкой, отдыхом и шашлыками. Это ‒ лучшая неделя года. Настоящий вкус свободы и флирта! От «вкуса свободы и флирта» я хихикнула в кулак. Интересно, что за местечко. Я ела, представляя себя среди них в незнакомом месте. Как они ходят, все такие важные, собранные, как домашние. Но дают фору местным девицам, щеголяя перед парнями, будто на выданье. У девочек горели глаза, они улыбались, смеялись и шутили значительно больше обычного. Это событие стало настоящей лихорадкой ‒ ни с чем до этого не сравнить. Серый потолок столовой, пропахшей кислой капустой и духотой печек, преобразился. Их лица раскраснелись, глаза искрились, и я поняла ‒ каждая из них целый год живет ради этой поездки на сбор урожая. Соня и ее подруга помладше говорили и говорили. Соня рассказывала, какие там комнаты ‒ сразу на пятерых, тараканы иногда ползают ‒ но да разве же это проблема, когда от корпуса в трех шагах речка, а сезон стоит бархатный. Ведь это же не то, что у нас! Это ‒ южнее, а значит ‒ градусник всегда в большом плюсе. Со временем разговоры скатились до обмена информацией об общих знакомых, и я перестала слушать. В тарелке была вялая жижа каши, два кусочка сосиски, огурцы. В стакане дрожал компот. Дрожал ‒ потому что в столовой стоял гул, и девочки сновали туда-сюда, топоча пятками. Столы ходили ходуном. И среди этого шума ‒ как тонкую скрипку посреди зловещего оркестра ‒ я вдруг услышала отчетливый голос Марты: ‒ Кир туда тоже приедет, ‒ мечтательно сказала она своей подружке с тугими косичками. ‒ Прилетит на настоящем самолете. Я тебе сто процентов даю! Слышала это от самой сестры Марии ‒ она говорила, что сын приедет в санаторий повидаться с ней и отдохнуть. Целая неделя с ним! Даже не знаю, что я хорошего сделала, чтобы это заслужить… Я с трудом проглотила кусок, застрявший в горле. На пару секунд шум стих, будто в уши мне засунули беруши. Одна мысль о том, что можно вырваться из этого дурдома меня успокаивала. Но возможность увидеться с Киром… Я глупо улыбнулась в тарелку. Рассказать ему обо всем, услышать, что все это ерунда, что мне не стоит переживать… В какой-то момент я ловила себя на мысли, что формат наших отношений все же немного похож на влюбленность… Но я старалась не думать об этом. Может, будь это влюбленность, ‒ я бы сразу поняла? Да ведь людям достаточно одной ситуации, секунды ‒ и все! С Киром было достаточно времени, чтобы понять... Или все-таки нет? Может, они правы, в конце концов? Может, я сама не понимаю, что он мне нравится? От одной только мысли стало так стыдно, что загорелись уши. Что за ерунда! Что за ерунда… Но как бы там ни было, это не отменяло волнующей радости от скорой встречи. Больше ни о чем другом думать я не могла. Тонкое лицо с крупными костями и большими глазами, его кудряшки, веселый смех, и когда он запрокидывает голову назад, обнажая зубы... Кир был так добр ко мне ‒ и так далек. Мне хотелось его смешить, смеяться над глупостями, и говорить о важном. Я не доела, и ушла раньше. Прошмыгнув мимо всех дверей и коридоров, я приоткрыла черный вход, и вышла к церкви. Тихий безлюдный проулок, захламленный камнями, ведрами и мусором. Место, где мы регулярно встречались и делились мыслями. Я решила посидеть здесь немного перед визитом к сестре Марии. Странно, ее лицо совсем не было похоже на его. Молодое, живое, честное ‒ и сморщенное, натужное, брезгливое. Разве могут они быть родственниками? А Сахаре он враг ‒ ерунда какая! Враги остались в семнадцатом веке, что за глупость. Но… Кир, кажется, и правда стал причиной всех моих несчастий здесь. А еще ‒ он ‒ единственная светлая мысль. Поэтому я за нее так и держусь, пожалуй. Ведь думала бы я о нем столько, будь у меня замена этих хороших эмоций в действительности? Удивительно, его не стало в моей жизни, а вот он ‒ постоянно в ней присутствует, никуда не уходя. Размышляя об этом, мне ни на секунду не показалось, будто одно не стоит другого. Я обрела друга ‒ и по глупой молодости искренне верила, что этот друг останется со мной на всю жизнь. Пусть и ценой общения моих сверстниц. Я сидела на камне, ежась от прохлады, но вдыхая полной грудью. Все было не так плохо, как могло быть. Маленькие радости делают огромное дело в сложной жизни. В этот вечер у меня впервые появилась мысль о будущем. Знаю, что для людей такие мысли банальность ‒ но до этого дальнейшая жизнь казалась несуществующей. На том камне я впервые подумала ‒ а что, если… Что, если я смогу поступить куда-то? Уехать? Поселиться хотя бы в общежитии? Что, если мне не придется умирать молодой? Засыхать в этом малюсеньком, Богом забытом городе? Пусть я и не стану кем-то, но смогу увидеть больше… Разве не в этом смысл? Отсюда открывался вид на длинную стену интерната. Когда в коридоре загорался свет ‒ это значит, что девочки ушли с ужина и началось свободное время. Как только окна залило желтым, я встала. Думать о больших вещах всегда страшно. Особенно, когда может не получиться. Я прошла по низким каменным ступенькам, поднялась в корпус, прошла по коридорам, мимо бредущих девчонок, которые меня не замечали. Шли по своим делам, воодушевленные будущей поездкой. Я шла к сестре Марии за наказанием, но мысль о том, что я его переживу, сохраняла спокойный настрой. Сахара была противна, но сказала хорошую вещь ‒ все временно. И уж если этот год закончится, то разве может не закончиться ее наказание? Перед дверью в кабинет, пройдя мимо сотни грамот, которые увешивали стены, я глубоко вдохнула. Сразу сжала челюсти ‒ так ее любовь к размашистым пощечинам почти что и нестрашна. Но когда я постучала и зашла, она сидела за столом и не собиралась вставать. Она сидела, сложив руки на груди, и смотрела на меня, склонив голову вбок. На краю стола, прямо передо мной, стоял телефон. Старый, но на тот момент используемый. Черный, с диском цифр. Я посмотрела на него и перевела взгляд на ненавистную колыбель Ньютона, в которой шарики бились друг о друга, не переставая. ‒ Бери, ‒ спокойно сказала она, не сводя с меня глаз. Я одернула взгляд от колыбели и насторожилась. «Только не мать» ‒ мелькнуло в моей голове. Но когда я поднесла холодную трубку к щеке и одними губами произнесла: ‒ Алло, ‒ с той стороны, из другого города, из прошлой, забывающейся жизни раздался рокочущий женский голос: ‒ Новак? Новак «А» «В» ‒ ваш отец? ‒ Да, ‒ тихо произнесла я. ‒ Сегодня он поступил в больницу с тупой, ноющей болью в животе и обильной рвотой. Белки желтого оттенка, а на языке характерный налет. Анализ не готов, но… ‒ в ее голосе засквозила усталость. ‒ Это цирроз. Он болен не первый год. ‒ немного подождав и не услышав от меня ни слова, она продолжила: ‒ Ты не знала? ‒ Нет... Не знала. ‒ Уна, ‒ вдруг произнесла женщина. ‒ Скорее всего, ты меня не помнишь, но я была когда-то приятельницей твоей матери. Сложно сказать, что его ждет. Когда он поступил ‒ был весь желтый. Ему плохо, но пока мы даем ему препараты, ему становится лучше. Я вперила взгляд в окно за спиной сестры Марии. Там не было видно никого. Еще бы ‒ девочки не посмели бы щеголять с сигаретами прямо у нее под носом. ‒ Уна? ‒ снова раздалось в трубке, и вдруг я вспомнила ‒ да, да, отец… ‒ Сколько тебе лет? ‒ Семнадцать, ‒ несознательно ответила я. ‒ Если… Если случится худшее, ‒ сказала незнакомая мне женщина, видимо, врач, видимо, бывшая приятельница матери. ‒ Я не знаю где твоя мама. Будто кто-то в мгновение ока навел резкость, я стала понимать... ‒ Что это значит? ‒ я быстро подняла глаза на сестру Марию. Она без лишних движений положила палец на телефонный курок ‒ сброс звонка. В этот момент в трубке затрещал зуммер. Раскатистый сочувствующий голос пропал. И я медленно положила трубку на телефон, поправив шнур. ‒ Что это значит? ‒ повторила я. ‒ Это значит, ‒ она со скрипом отставила телефон, ‒ что, если твой отец умрет, а я не возьму тебя под свою опеку, государство определит тебя в социальную гостиницу. Знакомо такое словосочетание? Так как ты взрослая несовершеннолетняя, за тебя все еще должен кто-то нести ответственность. Это что-то вроде детдома для тех, кому больше четырнадцати. Там ты доживешь до своего совершеннолетия, и будешь свободна. Но, ‒ она мягко улыбалась, наслаждаясь моими нервами, ‒ смею напомнить, что в социальных гостиницах условия ку-у-уда хуже, чем здесь. Ее костлявый палец уперся в то самое фото ‒ там где детдом был отражен в лицах загнанных, агрессивных девушек. В старой рваной одежде. В худых изнуренных скулах. В глазах, которым едва ли было шестнадцать, но которые не хотели быть здесь. ‒ А возьму ли я тебя под свою опеку? ‒ задала мне вопрос сестра Мария, но я не ответила. ‒ Подумай, девочка. Твои оценки сейчас почти отличные. В октябре я планирую кинуть заявку на государственную олимпиаду ‒ мы подготовим тебя для письменной работы и эссе. А если выиграешь ‒ это место без конкурса в бюджетных ВУЗах. А еще ‒ общежитие, стипендия… А вот что будет с тобой, попади ты в социальную гостиницу, знаешь? С твоей историей, дорогая? Тебе за два дня влепят инвалидность по психическому состоянию ‒ за попытку злонамеренного убийства, насилия и отсутствия самоконтроля. Может быть, ‒ вдруг сказала сестра Мария, ‒ именно ты ‒ виновница его состояния… Парацетамол перерабатывает печень, как ты знаешь… Она подняла брови, и лоб ее сложился, как сжатая ткань. Я задрожала. ‒ М… Я словила чувство, будто все валится из моих рук. Словно бы я ничего не могу собрать. Я точно знала, что не хочу туда, куда она описывала. А еще ‒ что это моя вина. И что я сюда попала, и что в больницу попал отец. В одно мгновение вся жалость и вина мира легли на мои плечи. Он был обычным учителем, пока в его жизни не случилась моя мать и я. Она его не убила ‒ но добила именно я. К глазам подступили слезы. ‒ Ну, ну, ‒ злорадно ответила сестра Мария. ‒ Я тебя не брошу. Наши взгляды столкнулись. Она была стратегом, но видела во мне что-то, на что я не была способна. Ее поддержка не успокаивала, а настораживала. ‒ Я… Я могу поехать к нему? ‒ через усилие я попросила ее об этом. ‒ Нет, ‒ с легкой руки власть имущего ответила женщина. ‒ Отпущу, только если он умрет. Руками я схватилась за подол юбки. Надо было попросить ее еще раз. Знала, что надо, и медлила. Она выжидающе смотрела, а я молчала. В комнате было так густо, полно, так душно, что стало плохо. ‒ На сегодня иди, ‒ сказала она. ‒ Пожалуйста, ‒ выдавила я. ‒ Отпустите меня. ‒ Зачем? ‒ Я хочу извиниться, покаяться, ‒ последнее слово было специально для нее. А извиниться ‒ хотелось мне. Сказать ему, что я не хотела. Что я ‒ как бы там ни было ‒ люблю его по-своему. Отец был слабым ‒ но был ли плохим? ‒ Ты можешь ходить в церковь на дополнительные полчаса по воскресеньям, ‒ заметила сестра Мария. ‒ Я не смогу без этого! ‒ из отчаяния я почти вскрикнула, и снова повторила: ‒ Пожалуйста! ‒ Иди, ‒ она наклонилась над столом и хищно оголила зубы. ‒ Помучаешься ‒ лучше станешь. Давай, вон. Иди! Было еще несколько попыток что-то сказать, но каждое мое слово она перебивала и гнала. Я вышла из ее кабинета традиционно разбитой. В голове стояла такая тишина ‒ ничего вокруг не было слышно. Я брела по коридорам тенью, пока в них толпились счастливые лица девчонок. Я не могла поверить, что в жизни каждой из них было нечто подобное, и что вот они ‒ могут радоваться с такой силой и задором недельной анестезии. Голова распухла от мыслей. Написать отцу письмо и в тихую отправить его на наш старый адрес? А, может, позвонить, проникнув в кабинет сестры Марии? Или оставить его в покое?.. Разве не для этого он отправил меня сюда ‒ чтобы больше не видеть? В нашей комнате стоял полумрак. Сахара выключила верхний свет и включила маленькую полуржавую лампу. Она сидела в коконе из одеяла, в кругу из книг и записей. Читала и писала, время от времени потирая морщинку между бровей теркой карандаша. Я тяжело опустилась на кровать и положила голову в руки. Что мне делать, если он умрет? Связаться с сестрой Марией юридически ‒ ужас. Но быть изгнанной в социальный питомник для подростков еще хуже. А, может, мне найти мою мать? Но если ее нет уже больше трех лет, волную ли я ее? ‒ И чем она тебя там так наказала? ‒ раздался задиристый Сашин голос. Я повернула голову, и дала посмотреть себе в лицо. ‒ Ничем, ‒ тускло ответила я. ‒ Видимо, забыла… ‒ Она не забывает, ‒ насмешливо кинула Сахара. ‒ Накажет еще. Но лицо у тебя, конечно, трагичное, прямо со средневековых икон. ‒ Средневековых икон? ‒ зло, но бесцветно повторила я, заставив ее еще раз взглянуть на себя. Я вынуждено передразнила ее усмешку, сняла ботинки и, как была, легла на постель. Закрыла лицо руками и представила ‒ я иду по незнакомому городу, недалеко речка, с утра мы работали, собирая помидоры и тыквы, а вечером ‒ ходили на «Матрицу» с Киану Ривзом. Он ‒ красивый, привлекательный, очень сдержанный и умный. Кир на него чем-то похож. И вот мы сидим в кино, и я кладу голову на его плечо. А он ‒ без сахарного налета ‒ говорит мне: «Все будет хорошо, не переживай». И я не переживаю.