Аварийная исповедь

Я проснулась, потому что проснулась Сахара. Она ходила по комнате, шумно собиралась, и даже не пыталась быть потише. Я кинула взгляд на ее часы, и ничего не увидела ‒ слишком далеко стояли. Пришлось протереть глаза, полежать с минуту и попытаться снова. Кажется, до подъема оставался час. Куда бы она ни собиралась, если бы она и хотела ускользнуть незамеченной, наверное, не вела бы себя так громко. ‒ Можно потише? ‒ сонно издала я. ‒ Это у тебя надо спросить, ‒ грубо отрезала она, и на мой непонимающий взгляд ответила: ‒ Ты полночи возилась с одеялом, кряхтела, стонала, с кем-то говорила. Этим и плохи соседки, ‒ она на ходу поправляла колготки и надевала юбку. ‒ Приходится мириться с их кошмарами. ‒ Мне ничего не снилось, ‒ ответила я, и приподнялась. ‒ Это меня не касается. Она встала передо мной во весь рост, взяла школьную сумку ‒ такую же, как у меня, и вышла, ничего не сказав. В комнате остался сквозняк. Окно было открыто, а я не сразу поняла, почему так холодно. Светало еще рано. Но в такой час на влажных асфальтах стоял туман, и видимость была не дальше пятисот метров. Я посмотрела в окно ‒ зеленая долина была наполовину серой. Туман съедал лес, дальний край трассы, даже горизонт стерся. Я подумала о вчерашнем разговоре с сестрой Марией. И сразу же отогнала от себя эти мысли. Что я могу сделать? Только встать и идти. При всем желании уснуть не получилось. На утреннюю службу Сахара появилась последней. Ее ботинки были мокрые, как и колготки. Очевидные следы долгих прогулок по высокой траве после дождя. Волосы липли к лицу, а нос покраснел. Она протиснулась в последний ряд ‒ на самое незавидное место, и молча стояла, пока на нас глазели люди с окружающих картин. Я знала ее пару дней ‒ а уже неплохо понимала, когда она была не в духе. Мы выслушали все до последнего слова, а после ‒ завтрак и учеба, учеба, учеба. С начала года у меня не было серьезных провалов. Кажется, я все успевала. Посредственно или нет ‒ не знаю, но сестра Мария доверяла нашим преподавателям. Эти женщины были строги и бессовестны. Их тучные фигуры периодически сновали по коридорам, как дементоры. Встретиться с ними никогда не бывало приятным. Они смотрели холодно и снисходительно. Внутренние снобы ‒ во всех ‒ жили отдельной жизнью. Критики в них указывали нам на ошибки, несчастные женщины ‒ на нашу юную глупость, а испуганные дети хотели убедить в том, что нас ничего не ждет. Без условий ‒ просто ничего. Я часто сталкивалась с фразой: «Этого недостаточно». Любимое обзывательство ‒ «божье позорище». У каждой из них был свой метод наказаний. Та, что читала историю, ‒ в очках с толстыми линзами и узким лицом, будто у вытянутой тыквы, всегда носила с собой толстую указку. Получив еще летом ею по рукам, я готовилась к ее предмету от и до. Другим доставалось нечасто, но если доставалось ‒ на это было больно смотреть. Хорошо, если она ударит по рукам. Больно, но не позорно. Другое дело ‒ получить по заднице. Когда я расхныкалась от удара о руки, наставница саданула мне по бедрам ‒ но только так. Белобрысая девчонка с широко посаженными глазами и очень маленьким носом сидела впереди. Ее зрение было так плохо, а очки давно ей не подходили. Физически несостоятельная, но колючая, как надувшаяся рыба. Стоило ей чего-то не знать, Толстая Линза сразу придиралась. Уж не знаю, отчего она ее так не любила. Но все сливки ее среднего запаса ругательств собирала именно эта девочка. В начале месяца ей не повезло выругаться матом в адрес преподавательницы, а та услышала. Белобрысую поставили на колени и заставили задрать юбку. Наставница била с размахом ‒ не знаю, насколько сильно, но лицо девчонки корчилось и рыдало. Я не смогла на это смотреть уже после первого удара. А их было как заповедей. Пока Толстая Линза наносила удары, она вспотела. Гротескный образ захмелевшей от власти глупой монашки, которая, по сути-то, и монашкой не была ‒ так, надела ее одежду. Белобрысая не могла сидеть несколько дней. Она не ходила на физкультуру. А другие девчонки рассказывали, как после этого опухает задница. У другой ‒ высокой, статной женщины, с низким, почти мужским голосом ‒ были только четки. Она никогда не кричала, хотя мощность связок ей позволяла. Как только она входила ‒ все замолкали. Она грозовой тучей, медленно и тяжело, бродила между рядами высоких парт, пока мы писали самостоятельные. И стоило кому-то повернуть головой ‒ бам, этими большими бусинами ты огребал по спине. Если везло ‒ били только бусины. Если нет ‒ ее массивная ладонь. Иногда она стукала с таким смаком, что неволей закашливалась. Девочки не реагировали на это почти никак. Рядовые пинки ‒ это рядовые пинки. Только единожды я видела, как подружка Марты с тугими косичками, рыдала на лестнице с разбитым лицом. Марта ее успокаивала, и говорила, что «сама она идиотка». По следам побоев было очевидно, что карателем выступила сестра Мария. Ее метод «воспитания» был умеренным, не таким болючим, как указка, но самым унизительным. Когда она давала тебе пощечину ‒ ты не мог ответить. Никто ей не отвечал. И она стояла, низкая и костлявая, безнаказанная, властительница твоей гордости. Еще бы ‒ кто тебя защитит здесь? Ты сам? А дальше? Мы получали за все ‒ за четверки, мятые рубашки, неуместные смешочки, несвоевременный отбой. И хотя у той, что носила тугие косички, было сильно разбито лицо ‒ я так и не узнала, что она натворила, чтобы вызвать такой гнев. Мне кажется, сестра Мария била по лицу именно поэтому ‒ чтобы девочки всех возрастов и комнат видели следы. Что показательного в наказании указкой или четками? Ударил ‒ и ударил, одежда скроет. А вот лицо ‒ не скроет ничто. Никто другой не позволял себе такого. Даже бочковидная Василиса, которая была одним из первых людей, которых я здесь узнала, только толкалась и словесно держала планку. Самая необразованная из всех, агрессивная и по-деревенски простая не смела трогать лиц. Учеба шла по накатанной. Две недели я не встречалась с сестрой Марией. Ничего не знала об отце. И хотя однажды я решила подождать ее, чтобы спросить о нем, ‒ я так ее и не дождалась. За две недели я также выяснила, что Сахара всегда вставала рано. До подъема она собиралась и уходила. Иногда ‒ в особенно дождливую погоду ‒ оставалась читать. Мы мало общались. Перекидывались словами о бытовых делах. Она всегда делала уроки в комнате, я чаще ходила в кабинеты для самостоятельной подготовки. Иногда к нам заходила «Шери», и тогда они начинали болтать о том о сем, а я выходила. Меня не просили, но я не могла позволить себе остаться. Эти двое не создавали впечатление друзей до гроба, но точно были на одной волне. Больше Сахара ни с кем не общалась. Я видела неприязнь между ней и Мартой ‒ и прекрасно понимала, что между ними стоит. Кир невидимым духом жил в этом интернате, хотя и мыслью не подозревал о том, какое значение имеет. Марта если и смотрела на Сахару, то с угрозой. А Сахара была безразличной. Она просто существовала, а я держала в памяти ее обещание исчезнуть после нового года. Сахара за это время не подралась ни разу. Кроме того подзатыльника в первый день Марте. А Марта дралась постоянно. И при этом ни разу не попадалась. Я держалась подальше, хотя иногда ловила ее остервенелый взгляд, понимая, что она злится. Злится на меня. Она была девчонкой со двора, той, которую зовут на разборки, той, которая не боится вмазать. Быдлом. Ее вечно стесанные кулаки и покусанные губы выдавали в ней азарт. Марта дралась от души. И чем больше она раздавала оплеух, тем меньше она казалась вменяемой. «Агрессивная тупая девка» ‒ так говорили про нее за глаза. А в лицо поддерживали любой кипиш. За две недели учебы, драк Марты и молчания Сахары только последнюю не затронула идея о скорой поездке. Девочки получили теплую одежду, и принялись раздумывать, как можно украсить легкую. Они примеряли самодельные украшения из камней, ветвей, найденных железяк. Тот, кто покреативнее, мог сплести браслет из ниток. Кто попроворнее ‒ бегал в центр поселка за дешевой косметикой. Иногда ночью они красились и устраивали дефиле друг перед другом, облачаясь в простыни и наволочки, как в платья. В каждой комнате был словно бы закрытый клуб. Девочки держались стайками, группками ‒ показывали, кто с кем, и кто за кого. У нас с Сахарой была атмосфера половинчатости. Комната разделилась надвое ровно по линии, где был центр расстояния между изножьями кроватей. На ее стороне ‒ тысячи деталей, какие-то камушки, ткани, фигурки, книги, самодельные обереги. На моей ‒ максимальный минимализм. У меня не было ничего, и я ничего не делала. Я получала тетради у завхоза ‒ и аккуратно складывала их в тумбочку. Все мои книги, полученные из библиотеки, я своевременно возвращала. А те, что были в комнате, четкими стопками стояли под кроватью. Я была противно хороша в уборке, в отличие от Саши. За эти две недели мне исполнилось семнадцать, но меня не поздравил никто. В тот день я посидела вечером возле церкви и встретила пару забредших кошек. А после ‒ вернулась готовиться к той самой олимпиаде. Я уже очень давно не отмечала свои дни рождения, и это не стало откровением. Но было грустно оттого, что отец ‒ так или иначе ‒ словесно или с плохим подарком ‒ всегда помнил. А сейчас ‒ он, наверное, лежал в больнице и проклинал меня, мою мать, свою жизнь. Как же я ненавидела себя за это! Мой худший поступок в жизни. Чем больше я о нем ничего не знала, тем больше убеждалась, что он поступил правильно, спихнув меня сюда. С ужасом для себя, но без лишней жалости, я осознавала, что я это заслужила. И удары, и крики, и даже бойкот. *** В начале третьей недели сентября, когда мы опять проснулись до подъема, Сахара вдруг спросила: ‒ Ты когда-нибудь дралась? Она вела себя нервно ‒ более нервно, чем обычно. В ее руках все горело и искрилось. Сам по себе вопрос от нее ‒ неожиданность, тем более ‒ такой. Я резко обернулась и уставилась на нее. ‒ Я не собираюсь тебя лупить, ‒ кинула она. ‒ На вопрос отвечай. ‒ Да нет… ‒ Тогда смотри в оба. Я подождала, пока она посмотрит на меня, и спросила: ‒ Это ты о чем? ‒ О чем бы я ни говорила ‒ для тебя новость, что кто бы тут что ни сделал ‒ его прикроют? ‒ Меня что, хотят побить? ‒ с ужасом спросила я. ‒ Я просто сказала тебе не быть слепой, ‒ раздраженно ответила Сахара. ‒ Я тебе не мамочка, понятно? Дадут в репу ‒ значит, дадут. ‒ Но что я сделала?! ‒ Ничего, конечно, ты же святая. Сахара не собиралась продолжать разговор. Мне было очевидно, что она считает, будто это по заслугам. Но по каким?! У меня все перевернулось. Только этого не хватало! Даже при очень продуктивных размышлениях, я не могла представить, чтобы я кому-то насолила. Больше не было даже оснований ‒ не было Кира, я ни с кем не общалась, сестра Мария вряд ли бы стала предупреждать о своих намерениях дать мне по лицу Сахару! В тот день я ходила на цыпочках, смотря в каждый угол. Никогда не отходила от общей массы людей. И минимально отвечала на уроках. Я знала, что по расписанию буду дежурить в прачечной в субботу, и, возможно, должна была получить там… За эти полдня я не встречалась с Сахарой, у нее начались тренировки по волейболу, а я искала в глазах каждой, кого видела, обидчицу. Но все они либо не смотрели на меня, либо смотрели отстраненно. Я перестала их интересовать. Кажется, даже ненависти не осталось. Чем больше я искала намека в окружающем мире, тем меньше я его видела. После уроков я не пошла в кабинет самостоятельной подготовки, а направилась прямо в комнату. Сахары не было. На ее кровати традиционно валялась куча хлама. Открытые книжки и тетрадки. Мельком я даже урвала пару записанных фраз: «Спасение придет из отвергнутого. Твое солнце поднимется из мутных болот» и «Прикосновение обозначает начало всякого обладания». Это было печально и прекрасно. И ‒ я пойму это потом ‒ очень в ее духе. Уроки делать не получалось. Даже две строчки не могла связать. Где была Сахара? Зачем она меня напугала? А, может быть, она действительно что-то знает? Может, ее предупредили? Или… Она просто хотела меня припугнуть? Просто ради того, чтобы я весь день была сама не своя. Не ради чего ‒ во имя вредительства. Как делали это наставницы, как делала это сестра Мария, девчонки, смотрительницы, и все, кого я здесь знала?.. До меня дошло это медленно, но точно. Просто глупая шутка! Ведь я никому ничего не сделала! За этот период не было ни единого повода. Может быть, пока был Кир, но не сейчас… В этот момент в дверь постучали, и все из моих рук посыпалось на пол. В дверь проникла та слащавая девочка лет четырнадцати, которая болтала в столовой с Соней. Ее ангельское лицо не омрачала ни одна злая эмоция. Высоким голосом она сказала: ‒ Я сестру Марию по дороге с дежурства по кухне встретила. Послала за тобой. Сказала после ужина зайти за ответом по твоему вопросу. ‒ А по какому, не уточнила? ‒ Сказала, чтобы ты не думала, что первое сентября пройдет бесследно, ‒ девочка пожала плечами и чего-то ждала. ‒ Что не так? ‒ спросила я, поднимая с пола книги и ручку. ‒ А правда, что у Сахаровой кукуха поехала? Я подняла на нее глаза. Наивность и беспечность сквозили сквозь эти голубые радужки, как свет из коридора в нашу комнату. ‒ Кто тебе такое сказал? ‒ устало спросила я. О ней хотелось говорить меньше всего. ‒ Все говорят, ‒ с каким-то неадекватным энтузиазмом, полностью изменившем ее лицо на сплетнеческое, она подсела ко мне, схватив за руку. ‒ Она же лежала в дурке все лето! Расскажи, у нее есть заскоки? ‒ Тебе бы стоило подбирать слова, ‒ я выдернула руку из ее потных ладошек. ‒ Сахарова может и «в репу дать». И хотя девчонка не поняла отсылки, произнесла: ‒ Ну ее же здесь нет. ‒ Где бы она ни лежала, я ничего такого не заметила. ‒ Врешь? ‒ она прищурилась. ‒ Как тебя зовут? ‒ я посмотрела ей в глаза, и она задышала чаще, предвкушая какую-то новость. ‒ Лёля, ‒ почти магическим шепотом произнесла она и на ее ресницах задрожало волнение от новой сплетни. ‒ Иди отсюда, Лёля, ‒ сказала я, вставая с кровати. ‒ А захочешь что-то ляпнуть ‒ помни, что я могу и все ей рассказать, вообще-то. ‒ Не расскажешь! ‒ по-детски крикнула она, сжимая кулачки. ‒ Расскажу, вот увидишь. Иди, пока у меня есть терпение. Она цокнула, скривилась, и попыталась хлопнуть дверью, но та оказалась сильно тяжелой для такого маневра от сорокакилограммового человека. Сахара зашла через несколько секунд и сразу сказала: ‒ Что она уже тут делала? Как пробка вылетела. ‒ Ты меня просто напугать решила? ‒ я проигнорировала ее вопрос, и перешла сразу к сути. ‒ Нет ни одной причины кому-то меня стращать. Кроме тебя. ‒ Чего? ‒ Сахара повернулась и прищурилась. ‒ Они все уже остыли в своем бойкоте. Все, за исключением тебя. ‒ А мне до тебя какое дело? ‒ она бросила сумку на кровать в груду цитат, и повернулась, уперев одну руку в бок. ‒ А вот такое, ‒ с каждым моим словом уверенности становилось все меньше. ‒ Ты сама сказала, что я тебе не нравлюсь. Прямо в лицо. Одна. ‒ Ты двинутая, ‒ она улыбнулась с некоторой долей отвращения. ‒ Я тебе сказала ровно столько, чтобы твоя последняя извилина заработала. И, вдруг для тебя это новость, но способность сказать в лицо о своей неприязни подтверждает, что я не действую исподтишка. ‒ Тогда кто, по-твоему, собирается меня ударить?! ‒ Ты так напряглась, ‒ заметила она, ‒ целый день с этим ходишь, да? Так, может, сама понимаешь, что есть кому и за что, раз боишься? ‒ Нет. Но я уже знаю, что тут прилетает ни за что и кому попадет. Неважно, плох ты или хорош. Вам же нужно какое-то развлечение. ‒ Нам, ‒ с улыбкой повторила Сахара. ‒ Да. ‒ Объединяя меня с ними ты контакт не улучшаешь. ‒ Его и так не было, ‒ сказала я и села на кровать. Сахара не ответила, подтверждая мою правоту. Она молча собрала вещи и пошла в душ. С утра и вплоть до ужина было удобнее всего ходить туда ‒ тебя не подгоняли девчонки или чего хуже наставницы, а еще ‒ была минимальная вероятность, что в целях экономии туда затолкнут еще кого-то. Пока ее не было я взяла кофту и пошла в столовую. В сентябре вечерние службы стали не ежедневным явлением. И дышать стало легче. Из опаски, что Сахара не врала, я взяла с собой карандаш. Не знаю, чем он мог мне помочь. Выколоть кому-то глаз ‒ я в жизни на это не решусь. Но, а вдруг меня захотят убить… Так пусть хотя глаза лишится… Я понимала, насколько это глупо. Тем более, что была почти уверена, что у Сахары просто дурацкое чувство юмора. На ужин была несъедобная еда. Я и без того не любила макароны, а сегодня ‒ это была клейкая масса с каплей жидкого кетчупа. Девочки тоже не оценили. Практически никто не ел. Поэтому из столовой очень рано стали разбредаться люди. У многих было незаконченное домашнее, а кто-то ‒ хотел просто постоять на заднем дворе. Может быть, покурить. Может быть, подышать. Сахара не спустилась к ужину, и для меня это стало дополнительным доказательством, что она не права. Подождав немного, я встала из-за стола и пошла к сестре Марии за «заслуженным» наказанием. Почему я его получу? Потому что Сахара была не в себе? Или потому что я, как последняя идиотка, решилась ее дотащить до злополучного холла? Я сделала это исключительно ради нее ‒ потому что не знала, кто она такая, и решила думать, что она лучшее, а не худшее. Я шла к сестре Марии и мрачно ругала себя за то решение. Ну как можно было подумать, что все закончится хорошо, когда ей было так плохо? Заблевать зал перед камерами! Конечно, сейчас я такого отхвачу… Зачем вообще связывалась? В вихре этих мыслей я не сразу услышала шаги сзади. А когда услышала ‒ вдруг дернулась, как последний лист на дереве. Обернулась. И увидела, что в трех шагах от меня уже стоит Марта. Возле глаза у нее была свежая ссадина. Волосы растрепаны. Инстинктивно я сделала шаг назад, подальше от нее, и она улыбнулась. ‒ Ты чего? ‒ спросила она. ‒ Боишься? ‒ Нет, ‒ соврала я. В коридоре первого этажа, который тянулся влево от центрального входа, никого не было. Здесь попросту нечем было заняться. После ужина в прачечной уже никто не работал. Медсестра из соседнего кабинета уходила едва ли не в обед. В конце коридора была сестра Мария, но до нее я не дошла. Марта остановила меня за пару метров до двери сушильни. Там, как и полагается, стояли старые сушильные машины. ‒ Смотри, ‒ она ткнула пальцем мне за спину, и дверь открыла чья-то рука. В глубине комнаты был слабый источник света. Из-за двери показалось двуцветное лицо ‒ Милка дернула бровями вверх, показывая, что можно начинать. ‒ Я ничего не сделала, ‒ сказала я и попятилась. И прежде, чем Марта хоть слово сказала, я рванула. В мгновение ока у меня вспотели руки и подмышки. Дыхание стало громким и глухим. Я пробежала несколько метров ‒ но больше не смогла. Марта, как зверюга, в прыжке кинулась на меня и повалила на пол. Она села сверху, прижимая мои бедра и ноги к полу всем своим весом, и закрыла ладонью рот. ‒ Будешь орать ‒ я тебя убью. На секунду я остановилась, но затем ‒ задергалась изо всех сил. Она была сильной, хоть и костлявой. И все же я смогла схватить карандаш из кармана и с силой ударить ее. Карандаш черкнул ей под глазом, поцарапав. А со следующего замаха я попыталась всадить его ей в руку. Вышло плохо ‒ он больше не был острым, и просто сломался, оставляя красный круг на коже. Зато мне удалось скинуть Марту с себя. Но еле поднявшись на колени из этой возни, и намереваясь побежать из позиции низкого старта, у меня не вышло. Чья-то рука схватила меня прямо за волосы на макушке, и рывок вперед спровоцировал первые слезы. Я схватилась за державшую мои волосы руку, и попыталась ее сдавить как можно сильнее. Марте потребовалось три секунды, чтобы встать и подойти ко мне с другой стороны. Уже через мгновение меня окружили те девчонки, которые таскались за ней, как прислужницы. Милка, девочка с тугими косичками, и еще одна ‒ черноволосая, с одной бровью над переносицей, вечно недовольная и в плохом настроении. Вместе с Мартой они вчетвером навалились на меня, хватая за разные части тела. Я ворочалась, как червяк, которого кинули на горячую сковороду. Как рыба, которую выкинуло на сушу. Изо всех сил. Заставляя их кряхтеть и пыхтеть, пока они тащат меня в сушильню. Марта, держа мои ноги у себя подмышками, командовала. Как только дверь в сушильне захлопнулась, Марта отвесила мне удар по лицу ‒ и я его не почувствовала. Я сразу повернула голову и попыталась встать. Милка, Однобровая, Тугие Косички и Марта нависли надо мной каменными изваяниями. Машинки для сушки создавали общий гул. Крикни я ‒ конечно, тот, кто в коридоре услышал бы. Но тот, кого нет ‒ нет. В коридоре не было никого. ‒ Мне надо к сестре Марии, ‒ сказала я, чувствуя, как голос подводит. ‒ Если не приду, она пойдет меня искать. ‒ Не пойдет, ‒ ответила Однобровая и посмотрела на Марту. ‒ Она никогда не ходит кого-то искать, ‒ подтвердила та, утирая новую рану под глазом. ‒ Чем ты думала, когда целовалась с Киром? ‒ Чего?! ‒ я в замешательстве посмотрела на нее, прекрасно понимая, о чем она говорит. Неважно, как именно она узнала, но хуже всего ‒ теперь я понимала, что ей не объяснить и не оправдаться. ‒ Того! Впервые я видела, как в ее глазах рождаются звездочки слез. Она была так обижена и ранена, так задета, что я остолбенела. Да разве же это возможно? Но до того, как я попыталась объяснить глупость ситуации, мне прилетел второй удар. И этот удар был куда сильнее. За долгие годы драк у Марты был поставлен удар. Мозги в голове словно зашевелились. Во рту сразу стало полно крови. Интуитивно я прощупала зубы языком изнутри ‒ все на месте. Щека онемела. ‒ Я столько раз тебе говорила, ‒ произнесла Марта, стряхивая руку. В следующую секунду она навалилась на меня всем весом, но никаких ударов не последовало. Она придавила мне ноги, а Милка и Однобровая схватили за запястья. Для чего-то они их связывали. Я тащила руки от них прочь, пыталась кусаться, но вся эта возня закончилась очень быстро ‒ вчетвером они быстро меня связали. ‒ Да где же он?! ‒ этот всплеск эмоций заставил нас всех повернуться на Милку, которая рылась на полу, в одной из сумок. Я была связана и сказала: ‒ Я сейчас закричу! ‒ Валяй, ‒ ответила Марта и сама заглянула в сумку. ‒ Ты слепая?! ‒ закричала она, доставая строительный скотч. Как только Марта с характерным звуком раскрыла скотч, я закричала во все легкие. Во все ‒ сколько их было, столько я и кричала. Еще и потому, что Марта стянула с меня трусы. Это стало настоящим разрывом. Отсюда я испугалась не на штуку. Меня всю трясло от ужаса и гнева. Страх сделал меня глупой, и я сотню раз просила ее остановиться. Но никто из них ‒ привыкших к такого рода картинам ‒ ни слова не воспринял. Сколько бы я ни кричала, в окружении кучи чистого белья придавить мое лицо грудой полотенец не было проблемой. Однобровая следила, чтобы все мои крики выходили в ткань, а не в наружность. Пока я боролась за воздух, ощутила, что Марта перематывает мне скотчем ноги. Зачем?! Чем активнее она это делала, тем больше я брыкалась. Вспотев и почти обессилев, я пару раз ударила ее по голове, но это не помогло. Когда Однобровая сняла с моего лица полотенца, я громко и с жадностью задышала. Каждая нога в отдельности чуть выше колена была перемотана скотчем, а затем ‒ они вместе, прижимая к ним юбку. Марта постаралась на славу ‒ залей мне через пояс воду, сквозь это плотину ничего бы не вылилось! Тоже самое она сделала с рубашкой. Она заклеила выходы у горла, на талии и один рукав. ‒ Что тебе надо?! ‒ застонала я, не понимая, для чего вообще такое может понадобиться. ‒ Давай их сюда. Голос ее был уставшим, но решительным. Как приговоренная, я замерла. Тугие Косички несла банку из-под шпрот, прикрытую плотной крышкой. Марта и Однобровая склонились над этой банкой. Я замотала головой и зарыдала. ‒ Одновременно, ‒ сказала Марта, ‒ потом она начнет дергаться, второго не засунешь. В ту же секунду она открыла крышку, а под ней оказался пакет с дырками. Внутри банки что-то сидело, и это что-то было здешними тараканами. Просунув в дырку пальцы, Марта с отвращением взяла одного, а Однобровая ‒ второго. Это были темно-коричневые крупные усатые твари, которые пугали меня до оледенения. Как только я их увидела ‒ всякие барьеры пропали. Тело больше не слушалось ‒ я кричала так сильно, что сама себе удивлялась. Ворочалась, брыкалась, дралась и делала все, чтобы смочь встать. Марта и Однобровая сразу отошли, чтобы не уронить этих гнид. Милка села мне на ноги, а Тугие Косички ‒ на грудь. Они сидели спина к спине ‒ и я видела только возвышающийся надо мной силуэт Косичек. Верхняя часть тела была полностью обездвижена, а нижняя крепко сдерживалась Милкой. Куча тел ходила ходуном. Но когда Марта оттянула пояс моей юбки ‒ будто вены на шее полопались. По бедрам забегало оно. В то же мгновение Однобровая запустила таракана в мой рукав. Через секунду отверстие рукава и талия были заделаны скотчем. И вдруг ‒ все они отошли. Я осталась там одна, извивающаяся, орущая, сумасшедшая. Они стояли в метре и смотрели. Не помню, что я говорила, о чем просила, и что делала. Будто темное пятно легло в памяти. Только слова Марты: ‒ Я и не собиралась тебя бить. Ты же хрустальная ‒ тебя толкни, ты уже сдыхаешь. Но я как увидела, сколько отвращения у тебя к этим созданиям на кухне, сразу поняла, чего ты заслуживаешь. Я кричала «Убери их!», «Убери!!!», а в памяти навсегда отпечатывалось это скольжение по нежной коже ягодиц и бедер. Я крепло сжала ноги, чтобы таракан не достиг промежности, но мне это не помогло. В агонии между ногами я зажала и его. Между бедрами у меня почти не было зазора, и таракану пришлось постараться, чтобы выбраться. На ногах остался влажный след, а он все равно не издох! Вверху все было не так плохо. В первые десять секунд он бегал в рукаве, не находя пути. Но когда нашел ‒ тогда, наверное, и началось то шоу, на которое рассчитывала Марта. Меня словно било током, будто бы я была эпилептиком. Они ‒ невесомые мерзкие твари ‒ бродили по всему моему телу, измазывая его во всю грязь интерната. Прошло с десяток лет, и поседела тысяча волосков, прежде чем я больше не могла кричать. Кто-то из девочек ‒ я больше не разбирала голосов ‒ сказал, что по коридору кто-то идет. Марта в несколько движений вскрыла слои скотча, и тараканы разбежались, словно бы и не было их. У меня не осталось ни одной силы. Я лежала на полу, вспотевшая, изнуренная, дрожащая, и мне казалось, что по всему моему телу бродят тысячи насекомых. Все тараканы мира собрались именно здесь, чтобы сесть на меня. Я не заметила, как скрипнула дверь, как они вышли и разбежались. Кто-то снаружи ходил и даже кричал, что «расшумелись!». Но я не слышала ни кто это был, ни куда он делся. Не знаю, сколько я пролежала без сил. Встала, только когда в уши накапало слез, стекающих по щекам. Я встала и поежилась. Все тело казалось гадким и противным. Я еле-еле сделала несколько шагов. Лицо болело, как и все мышцы ‒ от борьбы и ударов. Но не от этого было плохо. Я чувствовала себя едва ли не лишенной последней чести. Будто Марта изнасиловала меня ‒ если не физически, то морально. Во мне ничего не осталось, кроме ощущения, будто по всему телу бродит эта дрянь. Я шла по темному коридору и время от времени дергалась, когда мне казалось, что вот оно ‒ где-то на груди, или где-то в паху, или на спине. Я не встретила ни одного человека по дороге ‒ на посту не было даже Василисы. Из этого я сделала вывод, что уже ночь. Когда я зашла в комнату, Сахара не спала. Она что-то хотела спросить, но, глядя на меня, осеклась. Я сжалась, как свернутый фантик. Взяла полотенце. И пошла в душ. После десяти вечера теплую воду отключали. Я провела почти полчаса, стоя под ледяными струями. Но сколько бы я ни мылилась ‒ у меня все равно ничего не получилось. Пунктирными линиями следы их лап остались на моей коже навсегда. Иррациональный страх подталкивал к мысли ‒ а что, если один из них отложил где-то яйца… А если от страха я не почувствовала, а он забрался внутрь меня… Больше логики не было места ‒ только тупой остаточный ужас, брезгливость и омерзение. В комнату я вернулась с дрожащей челюстью, и глянула на часы. Было почти два. Сахара не сводила с меня глаз. Смотрела, смотрела, смотрела, но молчала. Я легла в кровать, предварительно проверив ее на наличие тараканов. А потом ‒ тихо заплакала в подушку. Плакала я недолго. Не больше минуты. Меня выключило, как выключило мою нервную систему.