Аварийная исповедь

До моего плеча дотронулись и хорошенько потрепали. Я широко открыла глаза и резко села в кровати. Одетая Сахара стояла надо мной, задержав в воздухе одернутую руку. — Ты проспала завтрак, — тихо произнесла она. Я взглянула в окно — там было мокро и как будто слишком темно. — Через пятнадцать минут уроки начинаются, — снова заговорила она. Я подняла на нее глаза, и она поджала губы. Смотрела куда-то вбок, но ничего не сказала. Сознание было такое легкое и чистое, как будто я проспала неделю. Вокруг все было тише обычного, и так будет целый день. Как будто в ушах были беруши. Действия мои были точны и бессуматошны. Я быстро почистила зубы, умыла лицо, застелила кровать. Как заведенный мотор под бит в собственной груди. Мне хватило меньше десяти минут, чтобы очнуться, и быстро собраться. В зеркале я себе не понравилась. Лицо было отекшим из-за недосыпа и слез. Холодная вода привела кожу в чувства, а пару прыжков на месте взбодрили тело. Пока я снова туда-сюда поразительно бодро для себя самой, Сахара стояла, приклеенная к изножью моей кровати. Я взяла сумку, и, остановившись на выходе, посмотрела на нее, вопросительно дернув головой. Она посмотрела в ответ, зажевала щеку изнутри, словно хотела мне что-то сказать, но отвела взгляд. Я ничего ей не сказала, как и она — мне. Удивительно не то, какие сложности мне выпали. Это, скорее, переменные в мире ожидаемых вещей. Другое дело — стоическое спокойствие, опустившееся на меня с самого утра. Я шла по коридору, зная, что каждая из этих зубоскальных девчонок знала о том, что случилось накануне. Но и я знала одну важную вещь — с каждой из них случалось дерьмо. Если все в комнате опозоренные, есть ли место позору? А если все вокруг горестные, разве можно мериться горем? Так же, как и счастьем? Если мы все достигли дна, разве есть куда ниже? Если это то дно, изнутри которого никто не стучит, то все люди — братья. Тогда нет больше никаких условий и условностей — это где-то там, где у людей есть разница. Не тут. Здесь мы были идентичны друг другу во всем. Единственное — кто-то был слабее. Но вся эта муть, возня и питье крови из свежих тел — все, на что они способны, — это просто фикция, прикрытие для тех, кто не может себе признаться в том, что он никогда не выберется дальше этой тины. Я не принимала никаких решений. Не была намерена стать такой умной и холодной. Просто я проснулась и была таковой. Просто с этого утра ниже было некуда. Обнулиться прекрасно. Что еще могла сделать мне Марта? Или сестра Мария? Или какая-нибудь другая сволочь? Утро мне показало — пережить можно все. День будет начинаться заново без твоего желания. Я не имела на свою жизнь никакого влияния, и отпустила все, что могла. Из аудитории меня сразу отправили к сестре Марии. Наша Женщина-Гром с почти мужским голосом ясно дала понять, что я пропустила свой визит вчера, и что теперь будет что-то серьезное. По дороге к свой карательнице я улыбалась в пол. Пока проходила по лестницам, периодически сталкиваясь с девчонками, несущимися в аудитории. Пока кивком здоровалась со всеми старшими обитателями интерната. И даже когда «Шери» схватила меня за руку посреди коридора, что-то, вероятно, хотев спросить, — я не переставала легко улыбаться. Азиатка посмотрела на меня и проглотила все слова — я не собиралась слушать. Вырвав руку, я вприпрыжку спустилась по лестнице и в считанные минуты дошла до кабинета сестры Марии. Все эти гадкие грамоты и дипломы раздражали. Она была такая… такая лицемерная. Проносясь мимо них, я внутри пообещала себе однажды их все разнести какой-нибудь палкой. Пусть падают, разлетаются на куски дерева, стекала и пластика. А потом — я оболью все эти пустые бумажки водкой или керосином, и подожгу в свое удовольствие. Вот тебе и вся ее власть, значимость и бахвальство. Я ударила один раз в дверь ее кабинета и сразу вошла. Без приглашения села на гостевой стул. Сестра Мария сидела напротив и злобно таращилась поверх своих очков. Морщины вокруг ее рта собрали помаду в неприличный узор. Как только наши взгляды встретились, она расплылась в улыбке, и откинулась на спинку стула. От напряжения и гнева не осталось и следа. — Социализируешься? — она кивнула головой, подчеркивая ссадины на лице от вчерашнего ужаса. — Стараюсь, — спокойно ответила я. — Во-первых, — сладко сказала она, протягивая мне список вопросов. — По ним нужно подготовиться к конкурсу. На все вопросы составить ответы и вызубрить. На втором листе — двадцать пробных тем для эссе. Написать на все темы и принести на проверку до конца октября. В ноябре отправлю со всем этим писать олимпиаду в городскую школу. Жду первого места, а после — регионального первого места. Я не спускала с нее глаз, но больше она не казалась такой убедительной. Скорее, смешной. Я взглянула на листик. На нем было сто двадцать вопросов чистой ерундистики. Это ведь никому не надо — даже ей. Только ради тех бумажек, которые заперты в стеклянных могилах на стенах коридора перед ее кабинетом. — Во-вторых, — заговорила она после недолгой паузы. — Ты никуда не едешь. Я прищурилась, не совсем понимая, а потом выдала: — А-а-а… Ну, ясно. — Никаких последних теплых деньков, прогулок и реки. — Хорошо. Сестра Мария нахмурилась. Запрет на поездку к последнему дыханию лета не действовал на меня так, как она того ожидала. — И Кира ты тоже не увидишь, — тут она пошла с козырей. Но, откровенно говоря, я и не хотела. Что он увидит? Идиотку, сравнившую всех со всеми? Пусть лучше встретится со мной следующим летом. Пусть я вырасту за этот период. Пусть лучше так, чем вот с этим… — Ладно, — устало ответила я. — У меня уроки начались. Можно идти? Сестра Мария ударила рукой по столу и громко завопила: — Уйдешь, когда я скажу! Я приподняла брови и замолчала, отводя взгляд. А через секунду она сказала: — Проваливай! Но я не пошла на урок. Выйдя из кабинета сестры Марии, я пошла в другую сторону. На заднем дворе церкви никого не было. Но и мне не хотелось там оставаться. Я прошмыгнула мимо окон чьих-то спален, вышла на задний двор и почти на карачках проползла под окнами кабинетов, чтобы меня не увидели. Надеюсь, Женщина-Гром не будет говорить с сестрой Марией обо мне. Но даже если — плевать. Покричит, и успокоится. Я добежала до качелей, огромного полена и сада. Потерялась между деревьями, а потом — в высокой траве. Там, куда не доставал грозный глаз Интерната, я легла, приминая формой остатки росы. На небе появились первые солнечные лучи. Стоял штиль. Остатки влаги от дождя быстро испарялись. Пасмурность сменялась приятной прохладой. Может, это то самое бабье лето, которое традиционно начинается в конце сентября? А, может, именно сегодня у меня с погодой стопроцентное единение? Мне думалось тогда, что если я и стану старше, то точно изменюсь. Мне так сильно этого хотелось, что в то утро вопрос стал острым ребром. Или сейчас, или никогда. Я не хотела нарываться на Марту, но я больше ее не боялась. Странно, как сила рождает сопротивление, и что чем она сильнее, тем меньше в объекте давления страхов. Марта не может испытывать меня бесконечно — как и я себя. Я не хочу с ней встречаться, ругаться или опять попадать под ее горячую руку. Но и страха перед этим не испытываю. Только тупую ненависть. Будь у меня выбор — помочь ей избавиться от всех страданий мира или удвоить их, я бы выбрала второе. И пройдет еще немало времени, прежде чем я перестану об этом думать. Одежда на спине стала влажной и холодной, но я лежала до последнего. До тех пор, пока попросту не смогла терпеть. Тогда я вспомнила о Сахаре и ее части комнаты. В их разговорах с азиаткой было много непонятного. Но из того, что я слышала, один момент меня заинтересовал. Сахара тащила отовсюду себе обереги. Новое место — новый оберег. Новый человек — новый талисман. Она брала себе на удачу частичку новизны. И я подумала — а почему нет? У меня нет ничего, так почему не создать себе что-то? Бродя по лесу, на глаза попадалось столько всего, что так просто и не выберешь. Веточки, кусочки коры, красивые камешки. Может, стоит этим заняться, когда все уедут? Что я буду делать, когда все разъедутся на неделю? Только учиться и драить коридоры. Может, тогда и стоит выкроить себе полчасика на поиски? На глаза попалась примечательная шишка. Словно роза, одеревенелая от обид и времени. Лепестки шишки красиво складывались в симметричный узор. В руке она будто становилась больше и начинала пахнуть лесом. Деревья одобрили мой выбор, пошелестев в тон первому слабому ветерку. Я спрятала шишку в карман и пошла обратно. *** В интернат я вернулась аккурат под второй урок. Они длились отнюдь не по школьной программе, и я чувствовала себя в какой-то академии абсурда. Мы сидели по полтора часа три или четыре урока в день, а после — шли на дежурство в столовую, прачечную, двор. В этот день у меня не было дежурства. Но уроков было море. В аудиторию я вошла последней. Наставницы еще не было. Девочки разом обратили на меня внимание. Моя одежда была сырой, от меня пахло лесом, а еще — лицо. Мое и без того необаятельное лицо светилось ярче желаемого. У меня не было места. Я всегда старалась сесть за третью или четвертую парту из шести, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания наставниц. Но сегодня заметила, что последняя парта наконец-то занята. Сахара сидела, откинувшись на стул и смотрела на меня, жуя терку на карандаше. Мы встретились взглядами, и я прошла прямо к ее парте. Она следила за мной, не отрываясь. Но я не спрашивала разрешения. История была единственным местом, где мы встречались на учебе. Сев с ней, мне стало спокойнее. И хотя отношения между нами не задались, мне было все равно. Через секунду зашла наставница и началось классическое интеллектуальное месиво. Она вызвала меня два или три раза, и я два или три раза ответила правильно. Сахара отмалчивалась и периодически я ловила на себе ее взгляд. У меня были конспекты, записки, шпаргалки, а в ее тетради — нарисованные узоры, похожие на роспись мороза. Весь урок она рисовала их, поглядывая на других учениц и их периодические неудачи. К концу занятия я чувствовала себя по-прежнему спокойно. Меня больше не спрашивали, я со всем справилась, получила домашнее и была готова идти на следующий урок. Но за несколько минут до конца занятия Толстая Линза вдруг вызывала Сашу. Та повернулась почему-то ко мне, и я встретилась с ее шаловливым взглядом. Это было забавно, но не смешно. Мне было сложно поверить, что она все знает слету. Что вот так — любой вопрос, и она тут же даст ответ. — Когда происходила высадка в Орьенте? — сухо спросила Толстая Линза. Сахара встала, прищурилась и уперла карандаш в парту. Повисла тяжелая тишина. Она посмотрела на меня, потом на Толстую Линзу, и внятно, уверенно сказала: — В 1710. В аудитории замолчали. Это было очевидно неверно. Она даже с веком не угадала. Кубинская революция — двадцатый век, который я от души ненавидела за обилие имен и четких дат. Но Сахара — она даже не пыталась подумать, хотя все это время мы только и мусолили, что даты, начинающиеся на «тысяча девятьсот…» У Толстой Линзы приоткрылся рот, из которого плохо пахло. — Ты хотя бы понимаешь, где это? — Где-то… в Литве? — безразлично ответила Сахара, и улыбнулась во все зубы. Следом прозвенел звонок, но с места никто и не подумал встать. Толстая Линза, наверное, сама не ожидала, что такое возможно. И, видимо, ее это смутило сильнее, чем нас. Она строго подозвала Сахару к себе, пока всех остальных криком выперла за дверь. Я осталась ждать. Оказалось, что не я одна. Несколько девчонок прислонились ушами к двери. Самая высокая и сильная — капитан волейбольной команды — шикнула, и все замолчали. Но, думаю, им все равно ничего не было слышно. За закрытой дверью происходил тихий, но внятный диалог. Я отошла подальше от них. После звонка в коридорах становилось резко много людей. Поэтому я подумала, что уместно потеряюсь в этом обилии одинаковых форм, если отойду к окну, и постою там. Сахара пробыла в кабинете недолго — не больше трех минут. Когда она резко распахнула дверь, Капитан Женя чуть на нее не упала. Она выругалась, и сразу спросила: — Ну как? — Обычно, — Сахара пожала плечами и показала ладошку, красную от удара палкой. — Один раз? — уточнила Женя. — Три. — И все? — ее капитан не унималась, а Сахара в этот момент выцепила глазами меня. — И все, — ответила она, отводя взгляд. Я не могла себе ответить, зачем я к ней села, и зачем осталась. Мне просто захотелось — и в этих стенах я впервые себе это позволила. Но я запомнила, какая тишина раздавалась из-за закрытой двери — Сахара не издала ни звука. *** К своему сожалению я пропустила обед. Неудачно попавшись на глаза Василисе меня и Толстушку Соню заставили идти помогать выгружать продукты. Василиса вывела нас за пределы интерната, и мы полчаса ходили туда-сюда, таская пакеты с макаронами и крупами. Соня не жаловалась, но громко дышала. Я носила меньше вес, чем она, и знала, что она меня за это ненавидит. После последних двух занятий я отправилась в библиотеку. Затхлое, тихое помещение, где частенько можно было встретить кого-то, кого отсылали на всякие конкурсы. Сегодня в глубине рядов была только какая-то шестиклассница. Я попросила у тощей библиотекарши свой формуляр, и она, похожая на комара, пропищала, что я могу пойти поискать нужную литературу. Это была узкая, но длинная комната, похожая на архив. Книги — большая их часть — были старинными. Переплеты ветхими, разваливающимися. Все они пахли союзом, руками бабушек, когда те еще были молодыми, и знаниями, выгрызаемыми из самой сути бумаги. Я пошла в отсек «Общество и социология». Глядя на свои конкурсные вопросы, мне бы пришлось много рассуждать о всяком таком. Тем более — составлять эссе. Пока я рылась в груде неизвестных мне книг, начало вечереть. Свет был слабым, и я уже решила уйти, как вдруг неизвестная сила толкнула меня обойти стеллаж слева. Среди старых коричневых высоких полок я заприметила раздел с философией. Я старалась обходить такие вещи стороной. Мне не хотелось становиться похожей на свою мать, увлекающейся высокими материями в плохом смысле. Но сейчас я вспомнила Сахару, грозно читающую свои сложные книжки. Времени на чтение у меня, очевидно, было немного. И все же… Все же. Я вытащила ту, где слово «Фрейд» было почти стерто. На обложке таилась старая надпись «Тотем и табу». Правильно ли такое хранить в библиотеке интерната при монастыре? Я повертела ее в руках, подумав. А потом сунула под пояс юбки, прикрыв верхней кофтой. Не хочу, чтобы кто-то знал, что я взяла это почитать. На прошлой неделе помощница сестры Марии, молоденькая, но противная монашка, просматривала наши формуляры. И кому-то досталось за отсутствие некоторых книжек, а кому-то — за то, что брали не по теме. Я спрятала книгу, и взяла парочку по теме грядущего конкурса. Записала в формуляре и спокойно пошла в комнату. Там у окна вертелась азиатка. С утра я не захотела ее слушать, и сейчас не хотелось. Она становилась навязчивой. — Подожди, — сказала она, отходя от окна. Комната в конце коридора хороша тем, что с одной стороны нет соседей. Но плоха тем — что ждать меня азиатке было не так скучно и она смотрела в окно. — Говори, — просто ответила я. — Я хотела спросить, правда ли то, что рассказывает Марта? Я посмотрела на нее, упершись ногой в дверь, чтобы хорошенько ее толкнуть. Посмотрела, и нашла там все тот же глупый, бессовестный интерес. — Правда, — безразлично ответила я. Даже если она заблуждается, я не буду тем, кто станет ее просвещать. — И как ты? — она с удивительным сочувствием заглянула мне в глаза. — Нормально, — я отстранилась и непонимающе спросила: — В чем дело? — Ни в чем, — она пожала плечами. — Но это же… Противно. — Ага, — согласилась я. — Но, как видишь, я в порядке. — А Сахара? — Она тут при чем? — На завтраке они поругались. — Она твоя подруга, а не моя, — ответила я не без интереса. — Надо бы у нее спросить, как считаешь? — Она не в настроении. И я с удовольствием ответила, толкнув дверь: — Я тоже. В комнате было уже темно. До ужина оставалось меньше часа. Я включила желтый свет, сложила новые книги стопкой около кровати. А Фрейда спрятала под подушку. Не хочу, чтобы она думала, будто чем-то меня заинтересовала. Тем более — что стала примером. Где-то через четверть часа пришла Саша. Она порылась в тумбочке, в груде своего хлама. Перебрала несколько вещей и что-то повесила себе на шею, пряча подвеску под рубашкой. Свою шишку-оберег я поставила на тумбочку. Она была единственным предметом, который выбивался из общей картины. Эта шишка стала лицом протеста, интереса и любопытства. Сахара ее сразу заприметила и сдержанно улыбнулась. — Это что? — она ткнула пальцем. Признаваться в том, что это оберег, было немного неловко. — А это? — я указала пальцем на нитку у нее на шее. — Это? — с удовольствием переспросила она. — Секретное оружие. Отпугивает идиоток. — Тяжеловато одной бывает. Сахара молча покивала, оценивая шутку. Потом сказала: — Ну, я пошла. И пошла, не закрыв дверь до конца. Но вдруг в комнате пропала атмосфера давления, угрюмости и грязи. Внезапно оказалось, что вокруг столько всякого! У Сахары было столько книг откуда-то, куча неизвестных вещей, пакетов, фигурок из коры и камней. Целое царство вещей и талисманов. Я решила приглядеться повнимательнее, когда она уедет с девочками на каникулы. Время шло к ужину, а есть я хотела ужасно! Я почти добежала до столовой и села за свободный стол. Сахара сидела позади, болтала с азиаткой — видимо, ее настроение улучшилось. Девочки шептались, смеялись, шутили. Все было почти, как всегда. Кто-то иногда поглядывал в мою сторону, но я молча выжидала, пока взгляд отведут. Марта пришла с Однобровой чуть позже всех остальных. Она села в нескольких столах от меня, и время от времени поглядывала. В тарелке были вареники. Я съела два или три прежде чем заметила, что она смотрит на меня неотрывно, одновременно с этим что-то говорит своим подругам, а потом — дергается, будто ее бьет током. Парадирует меня. И, наверное, в красках рассказывает, как оно было. Я поджала губы. Чувство бессилия такое фундаментальное, что против него почти невозможно устоять. Оно рождает злость, а еще — агрессию. Она смеялась и смеялась. Скалилась по-сучьи обидно. Как победительница и триумфатор. И я — хотя потом буду этим гордиться — задержала руку над столом и из сжатого кулака медленно подняла средний палец. Я продержала это так долго, чтобы убедиться, что она восприняла это на свой счет. Лицо Марты мгновенно изменилось. — Это что такое? — спросила Василиса, толкнув мой стол бедром. Я посмотрела на нее и стряхнула руку. — Рука болит от долгого письма — разминала. — Следи за собой, а то я тебе сама все разомну! Она попыхтела, поугрожала и для пущей убедительности стукнула по столу. Я извинилась и кивнула. А потом — посмотрела на Марту. Рядом с ней не было Однобровой. Не поняв, что происходит, я обернулась назад. Зачем? Сахара тоже смотрела на меня, перешептываясь с Шери. Ее лицо выражало сосредоточенность. Она была как напряженный хищник. А потом ее брови сдвинулись над переносицей. — Какая неприятность! — раздалось прямо над моим ухом, и вдруг — прямо сверху мне в тарелку и на юбку посыпались те же усатые твари, что и вчера. Я завизжала громче дозволенного и вскочила. Отвращение было диким — меня сильно затошнило. Ни один из них не попал мне на ногу или руку. Один застрял в тарелке, утопая в масле. А два других — расползлись по полу. Однобровая стояла в метре от меня и прятала ту самую коробку от шпротов. Мозг работал, но тело — предавало меня. Руки тряслись, и коленки становились мягкими. Еще минута — и меня стошнило бы. В животе все скрутило. Я посмотрела на Марту, пока ко мне ковыляла Василиса, толкая своими толстыми ногами стулья и столы. Марта улыбалась одной стороной лица, сжав зубы до треска. Она высоко подняла руку и тоже показала мне фак. В следующую секунду Василиса схватила меня под руку и выволокла из столовой. Вокруг зашумели. Зашептались. «Далась эта новенькая Марте», «Бедняга», «Ну, это уже перебор». Они переобувались так быстро, что я даже не сразу смогла поверить, что «беднягой» была я. В коридоре Василиса хорошенько меня встряхнула. И процедила: — На неделю тут останешься, и чтобы все перестирала, поняла? Я сама проверю! Не будет готово — месяц будешь спать без матраса! — Ясно, извините. Я кивала головой, и ждала, пока она закончит свой монолог. Когда слова иссякли, она пихнула меня, видимо, нечаянно, и ушла обратно в столовую кричать: «А ну тихо!» Я оперлась о стену и ощупала себя руками. Везде было чисто. Мне стоило немалых усилий перестать трястись. Потом — вздохнуть, и пойти в комнату. Окно было открыто, стоял свежий запах. Я прикрыла створку, и легла в одежде на кровать. Сегодня не было службы, а на домашнее задание не было сил. Часть из него я сделала, но другую часть — решила проигнорировать. Я лежала на боку, пока не задремала. Сон был короткий и глубокий. Проснулась я от руки Сахары. В этот раз пробуждение было спокойным, и я сразу взглянула на часы на ее тумбочке. Было чуть за десять вечера. Я села на кровати и посмотрела на Сашу. — У тебя кровь… На ее лица была очень заметная, внушительная рана. Из губы так обильно сочилась кровь, что зубы из белых становились почти красными. Видимо, рассекла о зуб. Но с этой же стороны щека горела такой знакомой пощечиной. И все же — рот ее был растянут в улыбке. В широкой, доброй улыбке. — Да похрену! — весело сказала она. — У меня тут такое! Она ткнула пальцем на свою кровать, и я заметила белый сверток. — Пойдем, — она позвала меня рукой. Я с интересом встала и посмотрела, что она там принесла. Внутри наволочки был завернут небольшой кусок сыра, хлеб, виноград и даже — пол-литровая банка с компотом! — Это вино, — поправила она мои мысли, хотя я ничего не сказала. Я с огромнейшим удивлением посмотрела на нее, на этот пир и остановилась посреди комнаты. Откуда это? Где она могла это найти? И почему она собирается меня угощать? — Послушай, — спокойной сказала она, убирая с лица на пару минут улыбку. — Это не значит, что я к тебе чем-то прониклась. Я ненавижу Марту, и на этом достаточно. Плюс — я не могу выдерживать твою кислую мину, честное слово. Эта птицефабрика такая унылая! Если еще и у меня в комнате будет жить такой человек — я сойду с ума. На лицо у тебя все же есть капля рассудка, и давай уже поужинаем, беря за основу эту каплю? — Но откуда? — не поняла я. — Секрет. — Ты полна секретов, — удивленная, я присела на край ее кровати, и получила в руку отломанные кусочки хлеба и сыра. — Знаешь, — сказала она, разливая вино, — тебе не стоит путать симпатию с жалостью. — Так тебе меня жаль? — Я этого не говорила, — просто ответила она. — Но все же ее враги обычно адекватные люди. — Так мы можем нормально общаться? — с надеждой спросила я, залпом выпив вино и сразу же закашлявшись. Сахара похлопала меня по спине. — Вино не так пьют. — Ну так что? — не унималась я. — Что насчет ужина? Я еще на истории услышала китовый плач из твоего живота. — Ладно, — смутилась я. — Спасибо. — Знаешь, что еще? Я видела у тебя Фрейда. — Ты лазила по моим вещам? — я обернулась на свою кровать. — Случайность, — она подняла вверх руки, будто бы сдавалась. — Что, решилась познакомиться? — Случайность. Она улыбнулась и ответила: — Ну и правильно, когда им еще интересоваться, если не в семнадцать. С Сахарой оказалось очень легко разговаривать. Я быстро захмелела от вина и поэтому быстро заснула. Мы немного поговорили о том, где я нашла эту книгу, и как ее пронесла, об азиатке, о сестре Марии. Ужин не занял больше двадцати минут. Сахара была живая, страстная и болтливая. И все это мне жутко понравилось! Почему она так резко стала приветливой? Я не знала. А, может, это было не так уж и резко? Если подумать, прошло уже три недели, и за это время она только фыркала и огрызалась. А теперь — у нас появился общий знаменатель. И хотя она, конечно, не попадала пазл в пазл, как попал Кир в мой первый день здесь, но пока я с ней говорила, я не думала ни о чем и ни о ком, кроме нее.