Аварийная исповедь

Наступила суббота, и интернат погрузился в суматоху. С раннего утра девочки активнее прежнего мели полы, натирали окна и ругались друг с другом из-за всего подряд. До отъезда оставался день. Я проснулась не от крика Василисы «Подъем!», а от шуршания за дверью. Десятки девчонок сновали туда-сюда в туалет и душ. Стоило мне открыть глаза, как Сахара сразу заговорила: — Вот надо было комнату разместить возле туалета! Этот вончак даже через закрытые двери слышен! — Да? — я потерла глаза и настроение сразу поднялось. — Не чувствую ничего такого. — А ты принюхайся! Ну, чистый отборный шлак. Я посмотрела на нее. Еще сонная, но уже недовольная, она обнимала одеяло, глядя на меня. — У меня сегодня дежурство во дворе и тренировка еще, — сказала Сахара. — А ты будешь к той чепухе готовиться? — С радостью бы согласилась, что это чепуха, но оно из меня столько сил тянет, так что будто становится чем-то важным… — Ты просто первый раз, — она встала и сходу натянула колготки. — Когда начинаешь в этом вариться, привыкаешь. Эти олимпиады — просто бумага ради бумаги. Дети со всей страны пашут ради чего? — Может, в университет какой поступлю, — задумалась я. — Ага, — она подсела ко мне на кровать, — знаешь, если ты собираешься учиться дальше, тебе стоит расслабиться. — Да? — Да. Не знаю ни одного человека, кому бы помогло тотальное напряжение. Она быстро оделась и напоследок сказала: — До вечера. После вчерашнего вечера Сахары стало очень много. И хотя она не застилала постель и раскидывала вещи, болтала, курила и шумела, меня это не напрягало. У изголовья ее кровати стояли фигурки, вырезанные из коры. Там было что-то вроде медведя и лисы или, может быть, собаки. На тумбочке горкой лежали камешки, веревочки, стекляшки. Стекляшек было много — от бутылок, очков, пластмассок и непонятно чего. Была катушка ниток с иголкой, а еще — пару пол-литровых банок. Около тумбочки с десяток книг. Во всех них — закладки на разных страницах. Книги с литературной критикой, исторические, философские, романы. Я перебрала несколько — Сахара была знакома с Дюма, Расселом и Кафкой. Еще — с Маяковским. Сборник стихов был таким милым изяществом на груде сложного чтива. Книги моей мамы всегда стояли в серванте. Они были чисты, всегда за стеклом, расставленные по цветам. Сама она — безликая и безразличная — читала их, и была ими. Такой же высохшей, хоть и молодой, пустой, хоть и со знанием всех этих текстов. Сахара была противоположна. Горяча и жадна до слов. Интересно, по-настоящему ли ей нравилась Королева Марго. Действительно ли ей было увлекательно читать про таракана с человеческим умом. И так ли здорово знакомиться с западной философией. От этой груды исходило столько тепла, что я перетрогала все книги. Хотела бы я все это прочесть. Говорить с ней на одном языке. Она была настоящим отдельным миром. Я заметила это в первый день, но до тех пор, пока она не заговорила — она была закрыта и далека. Теперь это иначе. Мне хотелось быть такой же. Своенравной, живой, горящей. Ее вчерашний поступок изменил все. От того, что Сахара появилась, мне было намного легче. Как будто я могу прийти и просто рассказать ей хотя бы о том, какие же все вокруг злющие. Эта динамика ей бы понравилась… Притормозив себя, я взяла вчерашний кусочек сыра. Его было немного, может, с полпальца. Я завернула его в кусок ткани и положила в тумбочку. Думала, доем утром. Но утром меня посетила другая идея. В коридоре толпились девочки всех возрастов. Они перекрикивались и меняли вещи на вещи. Василиса в это даже не лезла. Этаж гудел отдельной жизнью и энергетическим напором выталкивал оттуда всех, кто не присоединялся к общей лихорадке. Я прошла в противоположный конец коридора. Там жила азиатка. Дверь в ее комнату была закрыта. Я постучала. Мне никто не открыл. Постучала еще раз и еще. Уже начала сомневаться, что там кто-то есть, но из-под двери тонкой ниточкой шел дым. На третий раз тяжелая деревянная дверь приоткрылась и в щелку выглянула ее соседка. Пахнуло табаком. Мрачная темноволосая красотка с огромными черными глазами угрюмо прищурилась. У нее и азиатки была одинаковая атмосфера холодного пара в жестокое зимнее утро, когда едва перевалило за шесть утра, а ты уже, бодрый и озлобленный, куда-то спешишь. Черноокая даже не сказала «Привет», она дернула бровями, словно бы спрашивая — «Чего тебе?» — Мне нужна твоя соседка. На десять минут… Она тут? Но вместо ответа дверь захлопнулась, а через несколько секунд открылась шире. На меня пахнуло запахом дыма сильнее, и я разобрала нотки елки. В задымленной комнате азиатка сидела в позе лотоса на своей кровати. Без формы она была очень непривычной. Черноокая, кинув на меня мрачный взгляд, продолжила засовывать вещи в небольшой походный мешок. Азиатка посмотрела на меня, густо выдыхая дым. — Интересный визитер, — сказала она. — Когда мне от тебя что-то нужно, ты не в настроении. Когда тебе — я должна говорить? Как только дверь их комнаты захлопнулась, шум испарился. Была создана отдельная реальность. Будто в древние времена заходишь в шатер к хану, и он оценивает тебя — достаточно ли ты серьезный гость, чтобы тратить на тебя время. В окно врывался потеплевший ветерок. Птицы пели свои утренние песни. После долгих дождей природа задышала во все легкие. — Просто хотела спросить о паре вещей. И… вот, — я протянула ей сверток с сыром. Она прищурилась и недоверчиво взяла. Приоткрыла завесу «взятки» и глаза ее округлились. В ту же секунду она затушила сигарету, и дыма мгновенно стало меньше. — Ты мне должна! — внезапно низким голосом крикнула Черноокая, и подскочила к азиатке. — Уговор есть уговор! Это — моя цена. Азиатка зло посмотрела на нее, потом — на меня. Вот же дура! С этим подарком надо было прийти наедине! — Это слишком много, — ответила азиатка, раздражаясь. — Твоя помощь столько не стоит. — Нет, стоит, — настаивала вторая. — Я тебе две пачки достала! — Так могла бы себе и еды достать! — Сигареты не сыр, — холодно отбила та, и через пару секунд натужной борьбы отобрала этот несчастный кусок сыра у азиатки. — Отлично! — раздраженно бросила Шери. Было похоже на семейную ссору. Может, прожив пару-тройку лет в одном помещении все становятся такими… Семейными. Она за две секунды надела спортивный костюм, и грубо толкнула меня к двери. Выйдя из комнаты, мы спустились на первый этаж и вышли через центральную дверь. Чуть поодаль была маленькая спортивная площадка. Она пустовала. Азиатка села на один из брусьев и грозно спросила: — Ну чего тебе? — Извини, — я попыталась оправдаться. — Не думала, что так получится… — Откуда у тебя вообще сыр? — поинтересовалась она без былой злобы. — Здесь его так просто не купишь. Где ты взяла деньги? — Секрет, — ответила я, вспомнив Сахару. Азиатка поджала губы и сдержанно улыбнулась. — Кого-то мне это напоминает. Ладно, а хочешь ты что? — Хотела спросить, что вчера происходило. Азиатка подумала. Она сидела почти ровно. Ее сильное тело с легкостью прыгало на такие брусья. В нем было много мышц, и от этого она казалась слегка коренастой. Наскоро собрав волосы в хвост, она выдохнула: — Тебя Сахара, конечно, интересует? Что, начала с тобой дружить? — Да, — стыдливо признала я. — Хорошо, что ты не сказала мелкой Лёле про нее плохого. Я нахмурилась, вспомнив четырнадцатилетку с ангельским лицом, которая выпытывала у меня, не была ли Сахара двинутой. — Но ведь ее не было в комнате, — удивилась я. — Зато Леля была, и всем растрепала, какая ты несговорчивая. Ладно, — она села поудобнее, — что вчера? Вчера с утра она поругалась с Мартой в столовой. А вечером подралась с ней же. Вот и все. — Ого! — от любопытства я даже схватила ее за руку. — Расскажи подробнее. Мне нужно знать. Я будто в вакууме — все вокруг знают, о чем говорят, а я могу только поддакивать. — С утра никто не знал, что у вас с Мартой случилось, — азиатке явно нравилось быть вещателем. Рассказывать мне о том, чего я не знаю. Роль проводника красила ее в ее же глазах. — Поэтому Сахара в открытую спросила у нее, что произошло. А Марта… Сделала неуместную отсылку к ее предыдущей соседке. Очень неуместную, — уточнила азиатка, и на секунду замолчала. — Сахара сдержалась, но сказала ей держаться подальше от вашей комнаты, если та не хочет получить. Марта, конечно, покрыла ее трехэтажным матом. И, начав с простого вопроса, они перешли на личности и стали давить друг другу на больные места. Сахара выслушивала про Нину, Марта — про Кира. Драки не случилось только из-за этой Толстющей Колоды, которая вечно не вовремя. — А что про Нину? — Ну, это та, которая умерла, — сказала она, понизив голос. И добавила: — но не спрашивай у меня о ней. Ни у кого не спрашивай. Совсем. О ней нужно говорить только с Сахарой, если не хочешь, чтобы и Сахара от тебя отвернулась. Я кивнула головой. Пускай, если это так важно. — Ну а вечером? — я умолчала о том, что именно вечером Сахара пришла в отличном расположении духа с кучей всякого. Неужели они подрались так удачно, что Марта вышла в нокаут? — После того, как ты сбежала, Сахара дождалась Марту у столовой, и без вопросов начала драку. Вот и все. Кто знает, что ей в голову взбрело. — Но вы же вместе сидите за ужином. — Ты правда думаешь, что она передо мной отчитывается? Мы неплохо ладим, но, напоминаю, я со всеми неплохо лажу. — С ней лучше, чем с другими, — справедливо напомнила я. — Может быть, — безразлично ответила она. — В общем, Сахара ее сильно отделала. У нее долго шла кровь из носа, еще руку разбила. У Саши губа, если видела, на зуб неудачно нашла. Их обеих сразу к сестре Марии потащили. Ой, ну и криков было… Она их сверху еще по лицу отходила. Правда, Марту первой отпустила… — А Сахара? — Не перебивай, — авторитетно сказала азиатка. — Сахару я ждала минут двадцать. После того, как она приехала из своего «санатория», у них странные отношения с сестрой Марией стали. Будто больше ненависти и сложностей. Видишь, что Сахара делает? Ведет себя, как отщепенка. Не боится же. Почему? Мне не рассказала. Хотя ей бы стоило бояться. Ее же наказывают за все подряд. Не ответила на уроке — два дежурства. Словили с сигаретой — получай по заднице и час сиди молись. Вчера подралась — завтра не едет на каникулы. — Не едет?! — я удивилась и еще раз дернула азиатку за руку. — А что, она тебе не сказала? Я отрицательно мотнула головой и задумалась. Не только Сахара дралась. Да и другие девочки дрались не только с Мартой. Периодически конфликты приводили то к слабым, то к сильным дракам. Около недели назад девчонка из волейбольной команды подралась с напарницей по дежурству в столовой. У напарницы после этой драки отбит кусочек зуба. И при этом — стандартное наказание — пару оплеух, криков и дополнительное дежурство. Но вот отказ в поездке… — Как будто перебор в строгости, да? — уточнила я. — Ага, — согласилась азиатка. — Меня она не слушает, но как бы не перегнула. Сестра Мария, даже если и опасается ее выходок, все же может ей скрутить шею. Не хотелось бы, чтобы так случилось. — Не в буквальном же смысле? — ужаснулась я, но азиатка не успела ответить. — Утречко! — крикнула Сахара, подходя к нам с метлой. Она выглядела настоящей работягой. С ног до головы была покрыта пылью здешних дорог. Стоило дождю только-только испариться, как тут же пришли ветра и солнце. На ее скулах были разводы пыли и грязи, волосы прилипли ко лбу от пота. — Чего это вы здесь ошиваетесь? — У меня долги по обществознанию, — быстро соврала азиатка. — Уна немного разбирается. — А, — Сахара стала рядом и уперла метлу в брус. Отряхнула фартук, в котором работали те, кто мел территорию. — У тебя сигаретки нет? Азиатка достала из кармана полускуренную сигарету. — Ничего, что прямо на спортплощадке? — уточнила я, пока Сахара подкуривала. Она с большой жадностью затянулась и выдохнула дым. Реснички ее дернулись в такт улыбке, и она ответила: — Ты всего на свете так боишься? — Она права, — сказала азиатка. — Пойду-ка я. Если вы обе не едете, не значит, что я тоже не хочу. Шери спрыгнула с бруса, и уже через минуту исчезла за дверью. — Про меня спрашивала? — Сахара уперлась спиной в брус, сложила руки на груди и смотрела на меня, не переводя взгляда. — Да, — честно призналась я. — И это… — Что? — Ты слишком внезапно стала милой, — выдавила я. — Это напрягает. — Знаешь, — через время сказала Сахара, втаптывая окурок в землю, — опасаться надо там, где опасно. Я не дала тебе ни единого основания меня бояться. Расслабься. Видишь, — она ткнула пальцем в сигарету и подняла ее, чтобы выбросить в урну, — не каждое действие влечет за собой последствия. Не знаю, правда ли это. Некоторые действия и, правда, заканчивались безболезненно. Некоторые же, напротив, тащились сквозь целую жизнь. Последствия были страшными, мучительными, чудовищными. Как разобрать, какие именно действия можно спустить на тормоза? Сахара покурила, и ее не наказали в этот раз. Я начала с ней общаться — и сначала никто никого не хотел удавить. Но я знала — и знаю сейчас — это были не действия, это были всего лишь части большого поступка. Только поступки влекут за собой страдание и искупление. А до этого — ад ответственности. Мы связались с Сахарой просто, и просто стали друг друга понимать. Но это был только кусочек целой картины. *** После тренировки Сахара предложила мне посидеть на подоконнике в коридоре. Последние часы перед отъездом. Мы устроились на окне около туалета, и перед нами открылся вид на длинный, наполненный людьми коридор. Интернат будто по-змеиному проглотил воспитанниц и теперь у него было очевидное несварение. Девочки продолжали утренний ажиотаж с рьяным намерением лечь пораньше. Среди голов на разной высоте я заметила Марту, которая протискивалась к своей комнате, стискивая в руке дешевенький, старый тональный крем. Сахара словила мой взгляд и сказала: — Сочувствуешь ей? — Ни капли, — честно ответила я. — Замазать себе лицо бесследно все равно не получится. — Ага, — поддержала она. И тут же зло добавила: — Киру понравится. Я решила промолчать. Глаза разбегались в разноцветеньи самодельных юбок и ожерелий. Девочки тащили у местных старушек старую ткань и лепили себе наряды. Но нелепыми их никак не назвать. Надев такую юбку, с торчащими нитками, наскоро склеенную неумелыми руками, они становились настоящими богинями. Создать нечто из ничего — это талант, который доступен только нищим. Были у них деньги? Конечно, нет. Хотелось ли провести единственную неделю в году в этой противной форме? Тоже нет. Фишкой сезона стал маленький флакончик духов, добытый младшеклассницой у какой-то подружки из поселка. Духи были такими сладкими, что одного нажатия на дозатор хватило, чтобы по коридору тянулся запах сахара. Я поморщилась и спросила: — А чего мы ждем? — Финала, конечно, — удивилась Сахара. — То, как они будут разбегаться, заслышав шаги сестры Марии, — мое любимое зрелище. Не прошло и десяти минут, как лестница, ведущая с первого этажа, заскрипела. По ней шел человек-метроном, не пропускающий ударов. Каблуки сестры Марии не были высокими, но были такими громкими, что этот шум перекрыл гудение коридора. Как рой насекомых девчонки сиюсекундно стали расползаться по комнатам. Они суматошно хватали то, что пытались сделать из подручных материалов. Нитки и иголки падали на пол, бусы рвались, банки трескались. За эти несколько секунд в коридоре не осталось ни одной живой души. Я тоже хотела рвануть в комнату, но Сахара однозначно сказала: — Подожди. И я послушалась. Сестра Мария словно знала, что мы ее ждем, сразу повернула направо и зашагала к нам. Я глянула в окно за спиной. Успело стемнеть. Сахара лениво встала с подоконника, присоединившись ко мне. Сестра Мария первым делом перекрестила нас, а после сказала: — Я передала список заданий своему заместителю. С утра получишь его. Сахара сказала: «Конечно», и в этом «Конечно» была вся пассивная агрессия, на которую она была способна. Я ненавидела ту секунду. Стоя там, они обе будто вытягивали из меня все положительное. По отдельности их можно было спокойно выносить, но вместе они словно превращались в огромного дементора. Сестра Мария давила на Сахару. Она придумывала ей новые глупые задания, стращала и высмеивала. Саша была «идиоткой», «бестолочью», «позорищем» и, конечно, «неудачницей». Слушать это мне не хотелось. Я старалась стать тенью и исчезнуть из их поля зрения. Ведь и Сахара рядом с ней становилась не подарком. Она достигала предельного напряжения, как давление в мяче. Вот-вот, и лопнет. Сестра Мария дала нам несколько наставлений. Меня обязала готовиться к конкурсу, Сахару — к соревнованиям. А еще — убрать здесь все, вычистить и надраить до блеска. А после всего этого ментального насилия она вдруг повернулась, собравшись уходить: — Вот еще что, Сахарова, — она подняла палец в воздух, но Саша не изменилась в лице. — Ты помнишь о «Списке проступков»? — Да, — выдержанно ответила Сахара. — Очень хорошо, — поддержала сестра Мария и опустила руку, складывая пальцы в пирамиду. — У тебя осталась последняя строчка. Эта фраза принесла мегере уйму удовольствия, что, можно поспорить, даже в животе тепло разлилось. Сахара сжала кулаки за спиной, но ничего не ответила. Как на метле, сестра Мария застучала прочь от нас вдоль по коридору, пока не скрылась на лестнице. После этого Сахара хлопнула дверью, и мне пришлось с минуту куковать у окна, давая ей время остыть. Когда я зашла в комнату, Саша сидела на кровати, курила и перебирала какие-то листочки с записями и рисунками. Мое появление она, конечно, заметила, но не повернулась. Я села на свою кровать и подумала — стоит ли ее спрашивать. Начало было крайне хрупким, достаточно ли этого, чтобы засовывать руки дальше, чем просят? Человек редко согласен на то, чтобы его внутренности перебрали, но не помогли. — Ты как? — решилась спросить я после долгого молчания. Дымок, выходящий из-за ее макушки дрогнул, и она повернула голову. Через плечо я видела, насколько серьезно она сдерживается. Это была та злость, которую не поймешь — либо сейчас она заплачет, либо кого-то ударит. Но Сахара ничего не ответила и повернула голову в свои листочки. Мы помолчали еще немного, прежде чем она сказала: — Я иногда ее убить мечтаю. По-настоящему, — добавила она. Я помолчала и искренне ответила: — Разделяю. Наверное, она улыбнулась, потому что ее спина дрогнула. Она что-то читала, но быстро засунула записки в маленькую коробку, и убрала ее. Затем — села на своей кровати лицом ко мне. — Она такая… Раздражающая. Такая… Сестра Мария, — Сахара искала слова так отчаянно, что глаза ее бегали из стороны в сторону, будто буквы лежали в нашей комнате, как другие предметы. Подбирай их и складывай в предложения. — Это нарицательное имя. — Что такое «Список проступков»? — осторожно спросила я, но Сахара только улыбнулась. — Это список моих побед над ней! — в воздух взмыла ее рука, и сквозь пальцы посыпался не скинутый пепел. Но потом она успокоилась и кокетливо махнула ладонью. — Как только я приехала обратно она завела себе лист бумаги, назвав его «Список проступков». Вписывает туда мои косяки. Сказала, что, когда бумажка будет заполнена до конца, она придумает мне такое наказание, после которого меня «к чертям собачьим сломает». Это цитата! Веришь? Сахара подмигнула мне, показывая, как ей плевать на это. Но я не поверила, что ей действительно так все равно. — Но если по-настоящему сломает? — Да что она может сделать? — рассмеялась Сахара. — Сломать мне нос? В крайнем случае. Брось. Она православная фашистка, для нее главное — чтобы я слушалась, и все, что она может сделать, — это ограничить. В конце концов, даже если она отправит меня обратно, я в итоге все равно выйду по достижению совершеннолетия. — Обратно… это… — Да, — кивнула Сахара и вскочила с кровати, стаскивая с нее одеяло и простыню. — Ты правильно поняла. Больница, из которой я вернулась. — И ты не боишься?! — Там плохо, — подумала Сахара вслух. — Плохо так, что передать сложно. Но не хуже, чем под постоянным надзором этой старухи. Это же всего лишь фикция! Она отправила меня туда, чтобы я не мешалась. Это мера, которой недостаточно, чтобы меня «сломать». — Но если она придумает что-то жестче? — не унималась я, не в силах, впрочем, представить, что может быть хуже, но будучи уверенной в том, что сестра Мария изобретательна. — Она не сможет, — уверенно сказала Сахара. — Она с начала сентября мне этим угрожает, постоянно показывая справку. Мол, будешь плохой девчонкой, отправлю тебя туда еще раз. Надо же! Сахара скинула с себя форму и, оставшись в нижнем белье, обернулась в простыню. Кинула одеяло на пол. Стащила с моей кровати одеяло и добавила его туда же. Открыла окно шире. Комната превратилась в груду постельного белья и свежего запаха. — Это что? — улыбнулась я. — Вход только через соответствие дресс-коду. Сахара мигнула взглядом, и я мгновенно поняла, что она требует от меня того же. Пришлось раздеться и завернуться в простыню. Было немного зябко, но очень интересно. Она села на край одеяла и предложила сесть мне. В центр между нами она поставила банку с остатками вина и крышку от какой-то бутылки. Рядом лежали спички и самокрутка. — Забудь о ней, она старая и глупая, и ничего страшного мне сделать не сможет, — это было последнее, что сказала Сахара. А после — включился утробный голос некоего мага, трансцендентного и использующего Сашу как тело-проводник. Она закатила глаза, и, сдерживая смех, произнесла: — В этот унылый вечер мы с тобой изопьем из одного кубка. Кровь Христа вольется в наши вены и скрепится узами райского тумана. Она затянула букву «М» на манер мантры и вдруг — хлопнула в ладоши. Я дернулась, а она закрыла глаза и на ощупь подняла банку вверх. После этого последовали странные слова. Я не знала их, но и Сахара их тоже не знала. Она говорила на выдуманном языке, и я смеялась в кулак. — Не смейся, — шепнула она, как бы прорываясь сквозь старого мага, и в миг стала серьезной. Подняв руки вверх, насколько это возможно, Сахара издала нечленораздельный звук и шепотом закричала: — Сила дождя и грома, напитайте Христову кровь истиной. И дай Бог, — она открыла глаза и посмотрела прямо на меня, абсолютно серьезная, — узы станут тонки как нить, но прочны как сталь, голоса соединятся как у птиц, но будут убийственными, как у сирен. Дай Бог будет два пульса, но один ритм, два разума, но одна тайна. Не отрывая от меня своих магических глаз, она заколдовала вино на союз и залпом выпила половину. По ее шее тонко стекли красные дорожки, и она протянула банку мне. — Нет, — остановила меня Сахара, — скажи что-то перед тем, как пить. Я подумала, набирая полные легкие воздуха. — Пускай ночь уносит одиночество и страхи, но оставляет силу с ними справиться. Пускай день приносит ясность уму, но испепеляет то, что его туманит. Пусть сила, призванная тобой, о, великий маг, сотрет границу непонимания, но оставит силы влюбиться в чужое присутствие. И вдруг — взгляд Сахары сменился на что-то такое… Чего не описать. Она вдруг прекратила по-настоящему быть собой и стала другой Сахарой. Трогательной воительницей, готовой бежать вслед за прогоняемыми ночью и днем. Сахара подскочила на месте и села на ноги вместо позы лотоса. Она дождалась, пока я допью и сморщусь и подала закуренную сигарету. Глубоко вдохнув, я очень сильно закашлялась. Она посмеялась и забрала у меня самокрутку. — Ужас, — еле выдавила я сквозь дикий кашель. — «Влюбиться» — это ты сама придумала добавить в речь? — Ну да, — ответила я. — Или надо было заранее подготовить слова? — Ничего-ничего, — ответила она. — Просто… Так подошло. Это оказались не наркотики. К счастью или к сожалению, это была просто крепкая сигарета. Сахара сказала, что я не жизнеспособная, и предложила попробовать только дым. Она выдохнула его почти в самый мой рот и спросила — ну как? Но я снова закашлялась. — Знаешь, — через время сказала она. Мы сидели, прислонившись спинами к кроватям, и болтали о ерунде. — Я думала, что ты не можешь и двух слов связать. Приятно удивлена. — Спасибо, — неловко сказала я и отчего-то покраснела. Она увидела это сразу и убедительно сказала: — Хорошее вино, да? Надо будет еще сходить. — Где ты его берешь? — я попыталась перевести тему, не чувствуя, впрочем, хмеля. — О, — она улыбнулась. — Раз уж кроме тебя на этой неделе здесь никого не будет, я тебя проведу в мир гастрономических удовольствий! Сахара курила много. Больше, чем у нее было, но меньше, чем хотела. Наши диалоги рождались и умирали из ничего в ничего. Но это «ничего» было так увлекательно, что я не хотела идти спать. Одетые в простыни, среди бардака, я чувствовала себя почти таким же магом, как и Сахара. Глупо ли это, но я по сей день верю, что в таких местах нельзя заниматься чем-то подобным… Ведь, если вдруг Бог есть по-настоящему, он прислушивается к словам. И в тот вечер мы устно обрисовали наш союз и подписали его дымной печаткой. Нити действительно окажутся тонкими, но очень прочными. А сила, призванная Сахарой, уже тогда начала стирать границы непонимания, оставляя этот сладкий отзвук моей просьбы…