Аварийная исповедь

Нас подняли ни свет, ни заря. Утро стояло прохладное, почти августовское. Такое утро, в котором много теней, свежих запахов и мотивов приключений. Я заснула Уной, привычной себе девочкой семнадцати лет, с обидой в сердце и драмой на лице, а проснулась… Магом, живым источником силы, сонным, впрочем, но все же — живым. Сахара спала на моей кровати. Мы легли валетом, и полночи напролет я слушала сплетни о девчонках. Некоторые истории были, очевидно, вымышленными. Даже после ста тысяч убеждений я никак не могла поверить в намерение азиатки стать президентом. Или в то, что Однобровая девчонка раньше была с двумя бровями, пока по ней не ударил пубертат. Пока я настраивала зрение, чтобы увидеть, сколько времени на часах Сахары в другом конце комнаты, она сонно сказала: — Четыре, мать его, утра! Так и знала, что поднимут. — Боже мой, — истошно издала я, и Сашу это взбодрило. Она глубоко вздохнула и с бодрым «Новый день!» перетащила свое тело на свою кровать. Василиса сегодня кричала не своим голосом. Ее рев прокатился по коридорам, как эхо из преисподней. Рот ее создал звуковую волну такой мощности, что она проникла сквозь стены в каждое спящее ухо. Но и в неспящее — тоже. Я слышала это по чрезмерно бодрым шагам — много кто не ложился. Конечно, речка, дискотеки, все дела… — Сейчас медосмотр будет, — сказала Сахара, одеваясь. Я поднялась на локтях: — Фу. Опять вшей будут искать? — Ну, — уклончиво ответила Сахара, высоко поднимая брови, — вшей ищут, ковыряясь в твоих волосах, сегодня ковыряться будут не там… Я подождала. — Что, прямо с утра? — Ну а когда? — она застелила кровать, и села надевать колготки. — Надо задокументировать, чтоб если кто забеременеет, было понятно, откуда. Я помолчала. Сахара как-то грустно добавила: — Шучу. А немного подождав, снова: — Шучу-шучу, поднимайся. Надо идти. Выйдя из комнаты, мы попали в водоворот радости. Впервые на моей памяти девочки не питали друг к другу злости. Сегодня это было больше похоже на змеиную нежность. Они переплетались хвостами и шипели друг другу комплименты и, может быть, даже приятности. Куча разнокалиберных фигур без строя шли вниз. Впервые медпункт работал в такую рань. Выезд был назначен на шесть утра. В четыре там уже толпились те, кого проверили, и те, кто только собирался заходить. — Ничего страшного, — сказала азиатка, протискиваясь к нам сквозь толпу, мечтающую побыстрее выйти из кабинета. — Там две докторши. Лучше, чем в прошлый раз, — сказала она, наверное, Сахаре. — Заходят по двое, но лучше вам идти вместе, а то подробности, знаешь, всякие… — Ну да, — мрачно ответила Сахара, оглядывая девчонок. Идти туда, откровенно, не хотелось. Чувствовать себя еще беззащитнее и, может быть, даже позорнее. Сахара однозначно сказала: — Пойдем последними. Они же уезжают, их всех все равно в начале принимать будут. Сейчас покурим пойдем. Я не курила, но охотно согласилась. Мы протиснулись сквозь дрожащие тела ожидающих неприятностей девчонок, прошмыгнули мимо кабинета сестры Марии, открыли тяжелую дверь и вышли на заднем дворике церкви. Когда-то здесь мы сидели с Киром и ели бутерброды, а теперь Сахара, сделав глубокую затяжку, предложила мне ту же сигарету, стреляя глазами: — Это не больно. Я смутилась. Сильно смутилась. «Не больно». Но отказалась. Она в ту же секунду обнажила зубы и резво схватила ими фильтр. — Приятно, что можешь не поддаваться, — сказала она. — Не хочу — значит не хочу, вот это я понимаю! — Ладно, — сказала я, но сама, не зная почему, застеснялась. Ее похвала оказывала на меня колоссальный эффект. Она сказала об этом мимоходом, может, забыла сразу после того, как сказала. Но я… Я запомнила это на всю жизнь. До сих пор я помню все: как она сидела на шлакоблоке, выкинув вперед одну ногу, а на вторую, согнутую, облокотилась, как появились складочки на ее хитрых губах, и как она наставила дымящийся кончик себе в лицо, а фильтр — протянула к самому моему рту. Я так хорошо запомнила все, что она сделала, а после — как укрепилось во мне необходимость слышать от нее, что я молодец. — Ты знаешь заместительницу сестры Марии? — спросила я. — Ага, — Сахара глянула куда-то вдаль, на трассу, поле и дальше — на лениво взбирающееся к вершине солнце. — Она из того интерната… Того, с фотографии в ее кабинете. Помнишь? — я кивнула. — Она там работает и зовут ее по-дурацки, как мученицу, — Потамиана. — И по паспорту? — удивилась я. — Да кто ее знает, — Сахара пожала плечами, и сказала: — Ну тебе-то именам удивляться. — Не нравится? — отчего-то чрезмерно искренне спросила я. — Нравится, — она посмотрела на меня, помолчав дольше, чем следовало. — Пойдем. — Подожди, — я потянула ее за рукав, попросив остаться на пару минут. — Что эта Потамиана? Такая же тварь божья, как и наша? Сахара улыбнулась и села рядом: — Интересно ты ее оскорбляешь — и по-божески, и по-честному. Она еще худее сестры Марии, и от нее ужасно пахнет. Несет, как из гнилого яйца, в котором хранятся все бабки мира! — Фу! — ужаснулась я. — А на вид такая молодая! На днях я видела ее из окна. Она и правда была худа. Еще — высокая. Вся такая тонкая, полумертвая, но дьявольски энергичная. — Да ей не больше сорока, думаю. Там она слушает всякие исповеди, как местное отпевало. Здесь бывает только в периоды, когда сестры Марии нет. Ее не трогаешь — и она не трогает. Сама по себе, знаешь, — Сахара влезла в грязь и стала вытирать ботинок, — эта Потамиана, как и все они тут, скверная. Но плюс в том, что она не докапывается, если все нормально. Предлагаю нормально дежурить и не попадаться ей на глаза. — Заметано! — согласилась я, предвкушая эту невыносимую легкость бытия без вечного напряжения и ожидания пощечин. Мы пожали друг другу руки и пошли обратно. Мы ждали почти час прежде, чем очередь стала подходить к концу. Все, кто вышел из кабинета, хватал свой маленький рюкзачок, и несся к автобусу. Я выглянула в окно на центральный двор. У ворот стояли два огромных автобуса. Рядом сестра Мария раздавала указания и девочки чинно повиновались. Они с опущенными головами заходили внутрь, а после — шептались и смеялись. Я видела это внутри запыленных окон. Их радость сочилась сквозь металл и пластик, заполоняла двор. Их нервное возбуждение накаляло меня. Я не узнавала этих лиц. Даже Марта стала симпатичнее — последнюю неделю она безуспешно берегла лицо. Подралась с Сахарой. Но сегодня умудрилась накраситься тем неизвестно откуда взятым тональным кремом. Теперь она была даже сносной. Хоть и оранжевой. Глядя на ее лицо, так сильно старающееся стать красивее, внутри кольнула жалость. И все ради парня, который ни во что ее не ставит… Меня позвали неожиданно. Очень неестественно прозвучало мое имя изо рта медсестры. Я обернулась, отворачиваясь от окна в реальность. Она стояла там, на входе в кабинет, и смотрела мне прямо в глаза. Как и все медсестры начала тысячелетия, она носила темно-красную помаду, выбеленные пушистые короткие волосы и юбку выше колена. Руки ее были в кольцах — холодные, жесткие руки. — Ну, — сухо приказала она. — Идем. — Давайте я, — предложила Сахара. Она по-дурацки хотела меня спасти от стыда или неудобств, ведь в кабинете еще оставалась одна девчонка. — Потом ты, — подозрительно сказала медсестра Сахаре. Она на раз щелкала манипуляции — и Сахара не смогла ее провести. В груди застучало. Я ходила в подобный кабинет только раз, и тот раз был ужасен. Ни один врач не может быть большим стрессом, чем тот, кто снимает с тебя трусы против воли. Сахара сочувствующе пожала плечами. Я прошла мимо нее, и она успела мимоходом схватить своим мизинцем мой. Будто желая удачи. Будто напоминая, что руки могут быть теплыми. Кабинет оказался неизменным. Это была небольшая комната с двумя столами и стульями, двумя кушетками и окном. Висели старые лампы. На подоконнике медленно умирал фикус. Кушетки стояли параллельно, но ни о какой перегородке речи не шло. Это были словно две кровати, между которыми и метра не было. На одной из них лежала соседка азиатки. Я видела недовольное лицо Черноокой и горошинки слез в ее красивейших глазах. Она лежала там, с расставленными ногами, которые были покрыты сырой простыней. Сколько эта простынь перевидала коленок… — Разденься и ложись, — сухо сказала медсестра, отвлекая меня от смутившейся сокурсницы. Черноокая отвернулась, сжав в кулаки простыню. Пока вторая медработница внимательно рассматривала ее, она храбрилась. Я знала — она морщится, брови сходятся над переносицей в единую линию, а красивое лицо становится уродливым и чудовищным. Вся эта процедура была каторгой, которую она выносила, тяжело дыша. — Да не так это больно, как ты куксишься, — сказала ее карательница. Черноокая ничего не ответила, но дернула коленом. — Ничего нового, — снова заговорила вторая медсестричка, и кивнула головой той медсестре, которую я привыкла видеть в стенах интерната. — Хоть не беременна, и то радует. — Повезло в этот раз, но не факт, что повезет в следующий, — назидательно и с отвращением произнесла наша. А после — перевела на меня взгляд и вдруг закричала гортанным звонким голосом: — Я долго тебя ждать буду?! Я дернулась от испуга и стала нервно стаскивать колготки быстрее. Пока я возилась с юбкой, устраивалась на кушетке и накрывалась, Черноокая соскочила со своего места, оделась за секунду и вышла, не проронив ни слова. Дверь хлопнула, воздух свистнул сквозняком, а медсестра, что ее осматривала, с тупой силой встряхнула простынь. От этого раздался хлопок. Как только она вышла, в кабинет тут же вошла Сахара. Она затекла, как юркая речка, словно бы к себе домой. Я взглянула на нее и улыбнулась. Она подмигнула мне, и стало не так уж и страшно. До тех пор, пока меня снова не отвлекли. — Ну, здесь тоже надо расставлять ноги, — зло сказала медсестра, расталкивая мои колени. Я взглянула в ее руку поверх своих ног, и там оказался некий металлический инструмент. Я сжала колени обратно. Она улыбнулась. — Ну ты что, в первый раз это видишь? — Все нормально, — сказала Сахара, и я повернула голову. Пока я смотрела на эту непонятную штуку, она успела раздеться по пояс и лечь. Она закинула руки за голову, будто лежала летом в траве и жевала колосок. Сахара была бесстрашна и не испытывала ни капли стыда. Она — но не я. Медсестре пришлось побороться с моими коленями и даже ударить меня по бедру. Но стоило мне только увидеть, что Сахара совершенно спокойно смотрит на меня, пока вторая копошится внизу, я поддалась. Увидеть удалось только обесцвеченную краской макушку. Женщина энергично копошилась за простыней. Было больно. Как будто она пыталась меня разорвать давлением изнутри. Руки ее были холодные и противные. Она залезла ко мне внутрь, словно чужой, и вылезла оттуда, будто что-то украв. — Последняя девственница на земле, — сказала она после осмотра. — Слава Богу! — Последняя, — подтвердила вторая, с кривой улыбкой закончив осмотр Сахары. Она, ничего не стесняясь, вскочила с кушетки, и оделась. Даже сказала: — Всегда спасибо! Этим она их порадовала. С такими же недовольными лицами, обе они, впрочем, улыбнулись. Я же вышла с легким сердцем от того, что все закончилось. — Ужасно, — выдала я, подходя к окну. Последние девчонки загружались в автобусы. Сестры Марии не было видно. — Особенно, если ты невинна, — Сахара подмигнула. — Они просто садистки — все, кто таким занимается. Нравится доминировать, понимаешь? А ты отличная жертва. Так что не обращай внимания. Помни, кто ты сама по себе, без их вмешательства. Отчего-то мне стало неудобно. Но я промолчала, и больше мы к этой теме не возвращались. *** Сразу после того, как автобус отъехал, я и Сахара пошли к новой интернатоправительнице. Это было последним наказанием сестры Марии перед отъездом. Она костлявым пальцем указала на высокую Потамиану и, не сказав ни слова, развернулась к автобусу. Ей было не до нас. Потамиана была женщиной высушенной, безэмоциональной. От нее несло стойким луковым запахом, застиранными вещами, хозяйственным мылом. Казалось, она действительно блюдет себя и хранит глубокую веру, какой нам точно было не понять, но состояние плоти ее, пожалуй, не интересовало. Ни одна живая душа не смотрела в небо столько, сколько смотрела она. Но при этом мы все — включая ее — одинаково твердо стояли на земле. Этим она качественно отличалась. Выражая уважение и почтительность, смотря при ней в пол, не перешептываясь и не смеясь, было легко заслужить ее расположение. Сахара знала это и поделилась со мной наблюдениями. Как никогда мы были послушными и выдержанными. Все просто: мы могли найти к ней подход. Потамиана была математична — в ней все было понятно. Вот два, и вот два — вместе четыре. С сестрой Марией никакие схемы не работали. Как и с другими наставницами. Они были непредсказуемы — кто в своем гневе, кто — в одобрении. Потамиана голосом хриплым, но умеренно приятным, произнесла за утро всего несколько фраз: — На завтрак я вас ожидаю к восьми. После этого, будьте добры, вымыть посуду и столы. Сегодня за вами прачечная, завтра — библиотека, послезавтра и в четверг — классные комнаты. В пятницу уберете двор. А в субботу — все коридоры. После — усердные занятия. В четыре часа я буду ждать вас на обед. После него также уберете кухню. Также в субботу я проверю вашу исполнительность, включая домашние работы по предметам. — Ужина не будет, — расстроенно шепнула мне на ухо Сахара, когда мы скромно позавтракали. Пока я мыла тарелки, а Сахара вытирала столы, я сказала: — Очень непривычно быть здесь, когда никого нет. — А мне, наоборот, сложно поверить, сколько здесь людей ежедневно толкается. Знаешь, — сказала она, перегнувшись через стол раздачи, прямо ко мне. — Мы целую неделю в свободном полете. — Она нам полчаса назад список заданий составила, ты не слышала? — И что, мы за два часа коридоры не помоем? Я подумала о длинных коричневых трубных коридорах. Для меня было очевидно, что два часа нам не хватит, но… Было в этом дне что-то настолько свободное и счастливое, что я решила довериться Сахаре. И вместо ответа в тему выкрикнула: — Чур не я стираю пыль с грамот сестры Марии! Сахара широко открыла рот и игриво бросила в меня губкой. — Мошенница! Она залезла на стол, резво перепрыгнув через него. Окунула руки в ледяную воду и схватила меня за щеки и шею. Я зашипела, пытаясь увернуться. Мы баловались, как дети. Сахара напрыгивала на меня, щипала и толкалась. Я брызгала в нее водой и убегала. Не прошло и минуты, как я сильно ударилась головой о выступающую полку. В глазах забегали звездочки, и я выдала страдающий стон. Заплакала вперемешку со смехом. Сначала Сахара действительно испугалась. Но уже через секунду мы съехали вниз, облокотившись о теплые холодильники. Пол был грязный и липкий. Сахара запыхалась, а мне удалось прийти в себя. Она потерла рукой место ушиба и спросила: — Больно? — Больно. — Щас пройдет, — назидательно сказала она. Следом взяла меня руками за лицо, наклонила голову вперед и поцеловала в самую макушку. Словно ребенка или подданного. Сахара такое любила. — Ну как? — спросила она, когда я подняла голову. В глазах ее бегали смешинки и последние огоньки ускользающего лета. Сентябрь сегодня был таким сладким, как шоколадная крошка на губах после лучшего в мире пирожного. Я смотрела на нее, пока момент веселья не был упущен. Внутри что-то приятно и волнительно затрепетало. — Ты чего? — не поняла Сахара, прищурившись. — Сотрясение, что ли? — Я туда никогда не пойду, — отчего-то произнесла я, указав глазами на кухню. — Если Потамиана заставит готовить, то это будешь ты. И когда будем кухню убирать, то тоже — ты. А я возьму на себя столовую, столы, посуду и все, что снаружи. Не там, где еда. — Это еще почему? — не поняла Сахара. Потом в ее глаза медленно пришло озарение, и она произнесла: — Там эти… Твари. Понятно. Но ведь кухня самое тяжелое, ты знаешь? — Знаю. — Тогда за тобой весь двор, а не половина. — И ты посмеешь?! — я по-дружески ударила ее по руке, от удивления округляя глаза. — Насмехаться над моими проблемами?! Сахара снова заулыбалась. Она не насмехалась над моими проблемами. Впрочем, и не шутила. Убравшись в кухне, мы зашагали в прачечную. Загрузили белье, убрали пыль и грязь вокруг, переложили вещи в сушилки и долго ждали. К обеду мы были варенные и еле-еле добрели до столовой. Потамиана не сказала ни единого слова. Даже молитва была не вслух. Мы поели пустого супа и поплелись в комнату. Нам стоило бы учиться. Или убираться по полной, чтобы освободить себе хоть немного времени завтра. Но Сахара решила иначе. С первой секунды, как она зашла в комнату, плюхнулась на мою кровать. — Я устала, — сказала она. — Давай поспим? — О чем ты? Как я успею подготовить сто двадцать вопросов, если мы будем спать? — Ну. Она сместилась на край кровати и подняла руку, будто приглашая лечь рядом. Я тяжело вздохнула. Сняла обувь и легла. Рука Сахары опустилась на мое плечо. Она дышала мне в затылок. Очутившись на подушке, я вдруг почувствовала, что все тело гудит, и что я действительно устала. Не прошло и трех минут, как я отключилась. Сахара была очень простая и, кажется, прямолинейная. Она не вкладывала никаких вторых смыслов и подтекстов. Говорила в лоб. И, умостившись спать, обняла меня просто так. Потому что таково было ее желание сию секунду. Я же придавала каждой мелочи столько значения, а она — просто брала и делала. Мы спали недолго. Были предоставлены сами себе. С лояльной надзирательницей и пустым интернатом. А я только и думала о том, что нет в мире ничего лучше и быть не может, чем остаться именно с Сахарой, вот прямо здесь и прямо сейчас. И это чувство — оно было таким, каких я раньше не знала. Что-то такое веселющее, такое неуловимое, энергичное. Что-то трагично хрупкое и непривычно нежное, и очень, очень похожее на...