Аварийная исповедь

В детстве мне нравилось слушать, как стучат шаги моих одноклассников. Топот звонких подошв был ритмичен, как у метронома. Может быть, мне бы понравилась чечетка, увидь я хоть раз этот танец. Одноклассники были безликими фигурами в моих воспоминаниях. У них не было лиц и глаз. Носов и ушей. У них была одежда, по большей части разнообразная. Но они были одинаковы — от и до, каждый был подобен каждому. Настолько они были уникальны, что стали похожи на катышки поверх войлока. Разные, но одинаково неуместные. Зато я помню, как они гоняли на переменах. Даже в классах постарше. Может быть, смеялись или шутили. Девочки обращали внимание на мальчиков, и иногда даже происходило наоборот. Мальчики тушевались, будто смущаясь женского внимания. Сколько бы я ни пересмотрела их эмоций — все равно сейчас не могу ничего вспомнить. Они остались кучей цветастых опилок от карандашей. Среди них не было ни азартной Марты, ни бестолковой Однобровой, зашуганной девочки по моему личному прозвищу Тугие Косички. Не было общительной и внимательной азиатки. И ее прекрасной соседки. Я не помню среди них ни одну стоящую Толстушку Соню в ее неповоротливости. Не помню даже обаятельного, харизматичного Кира. Уж тем более — там не было никого, даже приблизительно похожего на Сахару. Она спала рядом, и выглядела беззащитно. Как мелкий звереныш, пристроившийся под бок матери в своей пещере. Было чуть за одиннадцать. Я проснулась первая, отдохнувшая, и принялась на нее смотреть. Потом тихо позвала. И наконец — потрогала за плечо. Сонно распахнув глаза, она заулыбалась и повернулась на спину. — Ненавижу стирку. — Надо хотя бы что-то сделать, — сказала я. Мы немного полежали, пока она пришла в себя. В моем животе заурчало. Она почесала лицо и повернулась. — Хочешь есть? — Ну а ты как будто не хочешь, — ответила я, надавив ладонями на живот. — Что ж, — она широко улыбнулась, — я исполню обещание, не думай, что я бросаюсь словами. Я мотнула головой — ведь я и не думала так. Она вскочила на ноги, подбежала к своей кровати. В следующую секунду Сахара ловко, будто плотник, поддела дощечку у изножья своей кровати и достала оттуда серый ключ. Маленький, совсем непримечательный. — Ты когда-нибудь испытывала гастрономический оргазм? — она блаженно закрыла глаза. Я ничего не ответила, но ее энергичность мне нравилась. Сахара разгорелась. Она вскочила на ноги и удивленно на меня посмотрела — чего это я лежу? Действительно, чего! Я поднялась и встала рядом с ней. Между нашими носами возник он — металлический, маленький и такой — прямо такой — таинственный ключ. — Ни слова, — Сахара прислонила ключ к моим приоткрывшимся губам и приблизилась сама. Она вздернула брови и поддернула уголки губ. Все ее лицо ходило ходуном, как будто она сидела на американских горках. Будто был кто-то, кто умело дергает за нервы в ее мозгу, и каждое выражение лица было так красноречиво, так авантюрно. Она взяла меня за руку и потащила вперед. В коридорах не было света. Как и по всему интернату. Если верить логике, Потамиана должна была спать. Из других в интернате не было никого. На период отсутствия всех к нам приходил старый сторож. Но он успешно уходил после заката. Так что интернат показывал нам свою изнанку. На изнанке было прохладно. Коридоры в темноте становились длиннее, можно сказать, изящнее. Оказалось, в них есть эхо. В окна не просачивалось ни единого грамма света, и мы шли на ощупь. Сахара вела меня за руку и шикала, если я случайно наступала ей на пятки. Мы вслепую добрели до лестницы. Сахара остановила меня, нащупала рукой волосы, ухо, приблизилась и шепотом спросила: — Ноги помнят, как со ступенек спускаться? Я утвердительно мотнула головой и поняла, насколько это было глупо. — Да, — шепнула я, и в темноте ощутила, как она улыбается. Предприятие было опасное. Мы ступали очень осторожно и очень медленно. Я крепко держалась одной рукой за поручень, а второй — за Сахару. Отчего-то в темноте преступления становятся веселыми. Всю дорогу я улыбалась, и если мы обо что-то ударялись, то вместо «Ай!» произносили «А-ха-ха». Спустившись на первый этаж, у центрального входа тоже не было света. Все вокруг погрузилось во тьму. Сахара тащила меня за собой, пока мы не завернули в коридор к прачечной. Мы прошли еще немного. На место преступления Марты против меня и моего достоинства. Мы шли и шли. Тихо и медленно. А потом я затормозила, поняв маршрут. Сахара безуспешно дернула меня за руку. Я не видела, что она делает, но, скорее всего, она повернулась ко мне. Телесный контакт был разорван. Кромешная тьма съела ее, и я инстинктивно испугалась. — Что не так? — шепнула она, напоминая о своей близости. — Мы что, в кабинет сестры Марии? Ты уверена, что это хорошая идея? — Да ну чего ты, — не без раздражения зашептала она. Я услышала звуки пары шагов к себе. — Все проверено, пойдем. Но я отчего-то не решалась. Мы собирались вломиться в ее кабинет. Даже при наличии ключа — тем более при его наличии — это было крайне опасно. Одно неправильное движение — и она вполне могла понять, что без нее внутри комнаты что-то происходило. — Ты мне доверяешь? — из темноты раздался терпеливый шепот. Я поджала губы, не ответив. — Доверяешь? — настаивала Сахара. Но снова не получила ответа. Я слышала и чувствовала, как она подходит. И вдруг — она положила руку мне на плечо. Так точно и легко, будто видела меня и где я стою. — Если я сегодня исполню свое обещание, мы вкусно поедим и без проблем вернемся в комнату, то ты будешь обязана доверять мне, ты поняла? — Слушай, это… — Ты поняла? — Я не… — Поняла? — Сахара сжала мне плечо на последней фразе, и я осознала, что сопротивляться не было смысла. — Поняла. — Я протянула руку, — сказала она ровным голосом с нотками приказа, — если поняла, протяни свою и пойдем. Я вздохнула. Взять ее за руку было проще простого. Я знала, что она была собой довольна, и, наконец, мы двинулись дальше. Нам оставалось всего каких-то десять или двадцать метров. Но, вопреки моим ожиданиям, мы не пошли к ней в кабинет. Мы прошли чуть дальше, и свернули за угол. Прямо перед дверью выхода из интерната на задний дворик церкви был поворот вправо. Что-то вроде подвала под ее кабинетом. — Послушай, — сказала Сахара, — тут узкие ступеньки. Их девять. Ступай аккуратно. Как только мы спустимся вниз, я открою двери, войду первая и включу свет. Тогда сразу забегай в подвал и тихо прикрывай за собой двери, поняла? — Да. Ее магический шепот стал ощутимым, как вода. Как теплая вода в ванной с утра, когда готовишься к чему-то важному. Сахара помогла нам спуститься, не выпуская мою руку, и когда я сошла на последней ступеньке, она тут же стала ковыряться в замке. Ей-богу, не знаю, как она смогла это сделать, ведь я не видела буквально ничерта — хоть глаз выколи. По звуку я слышала, что пару раз она промазала. После — послышался тихий звук входа ключа и его медленный поворот. Металлические шестеренки нежно целовались под напором руки Сахары. Дверь представлялась мне железной, старой. Но такой — только по виду. Будто за ней Нарния или чудесное место, куда никому нет доступа. Сахара открыла двери и прошмыгнула внутрь. Нащупав край двери, я вошла следом за ней. Но чертова Сахара ни слова не сказала о порожке! Я споткнулась тут же. Моментально! Но вместо того, чтобы упасть, вытянула руку вперед и врезалась в какие-то банки. Они загремели, и я одернула руку, опираясь на вторую ногу. Едва не упала! В следующую секунду Сахара что-то зашипела, но, так и не включив свет, осеклась — в глубине коридора раздался шум. Будто в ответ. Внутри все замерло и сжалось в комок животного напряжения. Я прикусила губу. Сахара тихо выдохнула и вдруг схватила меня за руку. Через секунду я почувствовала ее агрессивную близость — она больно толкнула меня спиной в стену. Прижала руку к моему рту и шепнула мне в самое лицо: — Ни звука! Звука я не издала никакого. Только сжала кулаки и принялась напряженно ждать ругани извне. Отсюда было сложно определить, что шумело, — была ли это Потамиана, остался ли охранник, либо просто дыхание сквозняка. Сердце у меня стучало сразу за три проблемы. Мы постояли несколько секунд. Несколько мучительно долгих, нервных секунд. Никакого повторного шума и шагов. Но Сахара не отходила. Она нависла надо мной, как тень в жгучий июльский полдень. Прошло еще несколько секунд, прежде чем опять загремело в глубине коридора. В то же мгновение мы обе выдохнули — от ветра открылась форточка и теперь билась туда-сюда. Мы слышали это по характерному скрежету несмазанных петель. А еще — по свисту наступающей осени. Но и после этого Сахара не убрала руки. Я горячо дышала ей в ладонь, и ждала, что она меня убьет. Я не видела ее глаз, но я туда смотрела. Не решалась оттолкнуть ее или высвободиться. В темноте Сахара была хозяйкой. Она знала здесь все — я верила ей, слепо ориентируясь в незнакомой комнате. Когда она прекратила давить на мое лицо и просто оставила ладонь плотно прижатой к губам, то произнесла: — Надо было взять твою шишку на удачу. Я так и знала, что ты перецепишься. Потом она убрала руку и отошла. Я вздохнула свободно и только хотела начать возмущаться тому, зачем она намеренно подвергла нас такому риску, но тут включился свет. Глаза заболели, как от всякого светового всплеска после долгой темноты, но быстро привыкли. Желтый свет открыл нам настоящий живительный оазис. Цитадель сытости и удовольствий. Это была небольшая комнатушка, в которой двумя рядами стояли короткие стеллажи. На них были сыры, вино, пустые банки и бутылки, связки и коробки сладостей, фрукты, а в конце комнаты стояло два холодильника. — Можешь закрыть рот, — удовлетворенно сказала Сахара, задирая нос, — открывать его придется позже. Предлагаю перенести эту прелесть в комнату и расслабиться. Пальцы касались винограда, яблок, местами подгнивших фруктов, банок с оливками и кукурузой, рахат-лукума. Господи, это было потрясающе, невозможно, восхитительно! В животе заурчало с былой силой. Во рту разлилась теплая слюна предвкушения. — Бери, что хочешь, — Сахара подмигнула мне, и стала накладывать разных продуктов в наволочку, которую, оказывается, припрятала прямо здесь под одним из стеллажей. — Нет, — одернула я себя. — Она же увидит. Узнает! — Не-а, — пуще прежнего довольно ответила Сахара. — Посмотри, сколько здесь вина. Она его по вечерам так лакает — дай Бог любому алкоголику! А потом ничерта не помнит. Ну или не считает бутылки, — она подумала, потом посмотрела на меня, стоящую в нерешительности. — Послушай, — она облокотилась плечом о деревянную дощечку и сложила свои преступные руки на груди, — в это же время в прошлом году мы вынесли отсюда почти два килограмма винограда, две бутылки вина, кусок сыра с мою ладонь, две шоколадки и еще несколько яблок. И что? Она ни словом не обмолвилась. Не поменяла замок. Но только вдумайся! Это за вечер! А мы ходили сюда каждую неделю, понимаешь? Она напивается до идиотизма, и ложится спать. А на утро ничего не помнит. Спорим, у нее проблемы. Сахара сложила в наволочку банку оливок с чекой для открытия и булку. Снова взглянула на меня и добавила: — Она иногда сюда мужчин приводит, если ты не знала. Не знала? Ну, разумеется, не знала. Думаю, они устраивают пирушки. Иначе какой толк с ней быть вообще? — Но… как такое возможно? — не понимала я. — Тут же изобилие. — Глядя, как Сахара накладывает еды в наволочку, я не выдержала, и оторвала три виноградинки. Господи… Так вот что такое «гастрономический оргазм»! Может, я просто хотела есть. Но, может, виноград на вкус действительно, как божья кровь. Он был сладок, как чистый, природный сахар. Он был так свеж, как лето, в котором я бесконечно валяюсь с Сахарой в высокой траве. Это был всплеск и зелени, и юности, и свободы, и томящего вожделения, и вкуса первого поцелуя любви всей жизни, и сладости утраты, и больше — самой настоящей жизни! — Ей можно все. Ничего не запрещено, — перебила мои мысли Сахара. — Ну что-то же должно, — я взяла бутылку вина, которая оказалась открытой. Набрала в рот горсть винограда и стала жевать, слушая ее. — Нет, ей что угодно сойдет с рук. Не на свои же деньги она тут эту прелесть содержит. Я взяла бутылку и достала из нее деревянную пробку. В нос ударил спиртовой запах и опьяняющее чувство свободы. — Сто процентов папаша ее щенка подогнал, — сказала Сахара, заглядывая внутрь бутылки. — Кира, то есть? — Я так и сказала. Что ты собираешься делать? — не поняла она, ведь у нас не было с собой транспортировочной банки. — А что его отец? — Ну… Раньше прокурором был, сейчас на пенсии, вино самодельное гонит, — с каждым словом Сахара замедлялась, а я решительно перевернула бутылку и залпом сделала несколько внушительных глотков. Когда я выпила столько, сколько смогла, то сразу же взглянула на нее. У нее были приятно ошалевшие глаза. Мой рот растянулся в улыбке, и я захохотала, стараясь быть тише. — Дурочка? — поинтересовалась Сахара, прикрывая улыбку рукой. Она смотрела на меня, бегая взглядом то вниз, то вверх. В итоге произнесла: — Но какая обаятельная! — и сразу добавила: — Ну-ну, не красней, вино до желудка даже дойти не успело, нам же еще обратно идти! Вино сиюсекундно разлилось внутри теплым объятием. Этот позорный подвиг казался мне воодушевляющим. Ноги сразу стали легкие, как и руки. Организм откликнулся, и я заметила, как Сахара положила себе одну из бутылок. — Даже если нам влетит, все равно! — вдруг сказала я, крепко хватая ее за руку. — Ни на что не променяю этот вечер! — Ого, — она улыбнулась и тряхнула мешок с добычей. — Вот это тебя поперло! Она была права. Внезапно волна радости навалилась на меня. Как же долго я страдала, хныкала и терялась! Сахара стала откровением, моральной периной. Я словно воспарила над всем этим жалким и убогим скопищем сложностей, который испытывал меня на прочность. Я больше его не боялась. Свободная и смешная Сахара сказала: «Доверяешь мне?» Но даже если бы нас наказали, я бы все равно доверяла. Сахара выключила свет. Мы тихо вышли из подвала. Я готова была в открытую бежать, но держать ее за руку и красться, будучи воровкой, было приятнее. Кого я обворовала! Просто вдуматься, кого! Столько гордости, как в этот вечер, у меня за себя никогда не было. Никогда в жизни! Мы шли обратно так же, как и в первый раз. Но в этот раз Сахара крепко сжимала мою руку, а я периодически хихикала в пустоту. Я знаю — ее веселила прогулка, но и настораживала одновременно. Полноценное успокоение пришло только перед дверью комнаты. Там горел такой же тусклый желтый свет, который мы оставили. Сахара по-хозяйски, как добытчик, вошла в комнату и бросила еду на кровать. Положительное чувство злодеяния меня переполняло, но я побоялась ей это показать. — Это было круто, — с чувством сказала я, — просто круто! Мне надо было сказать ей значительно больше. Значительно. Слов не хватит, чтобы описать весь тот трепет и счастье, которые я испытывала. Сахара улыбнулась мне в ответ и кинула одеяло на пол. Она посмотрела на меня сверху, по-наставнически, и произнесла: — Тебя так легко впечатлить, честное слово. Но меня это нисколько не смутило. Она плюхнулась на одеяло и предложила мне сесть напротив. — Сегодня будет песнь мага? — спросила я, жадно откусывая кусок сыра. Сахара оголила зубы и облокотилась спиной о рядом стоящую кровать. — Расскажи мне, — медленно и вдумчиво сказала она. — Как ты сюда попала? Я дожевала и подняла брови: — Ну… Меня отправил сюда отец. Я ожидала, что она задаст какой-то вопрос, перебьет меня и что-то уточнит. Но она внимательно на меня смотрела, пока мне не стало неудобно, и я не продолжила: — Отец много пил. Очень. Всегда было много его мерзких друзей. Несколько раз приходилось ночевать на улице. Несколько раз терпеть неуместное внимание… Понимаешь, да? В какой-то момент что-то сломалось во мне, и… — я выдохнула, и со стыдом признала: — попыталась его отравить. Но вместо того, чтобы отвести меня в полицию, он послал меня сюда. Никогда не прощу себя за это... Сложно вот так напрямую передать, почему. Но это же было почти убийство, нет? Я... Просто не выдерживала. Но все, что с ним происходит, не его вина — это его беда. Тогда я этого не понимала. Я помолчала и продолжила сама, не дожидаясь вопроса: — Почему сестра Мария меня приняла? Не знаю. У меня были хорошие оценки, но не то чтобы лучше всех даже для моей школы… — А мать? — спросила Сахара после долгого, тяжелого молчания. — Сбежала, когда мне было четырнадцать. Тогда все и пошло так, как пошло. — Винишь ее? — Нет. Я бы тоже сбежала. Наверное. Не знаю. Она смогла — я нет. Вот и сижу теперь здесь. Мы помолчали и по очереди выпили вина. Сахара проталкивала пробку специально подготовленной заостренной палкой, сильно нажимая руками, а после — дожимала крышку пальцами. В результате из Сахары выходил приличный штопор. Когда я решилась спросить: «А ты?», мне показалось, что она задремала. — Что я… Ну, мои родители умерли. Я несколько лет жила в том интернате с фотки у сестры Марии, помнишь? Откуда Потамиана. В том «неблагополучном филиале». А в пятнадцать сюда переехала. У меня получилось взять первое региональное по литературе, но дальше я не прошла. Сестра Мария мне сказала, что тут все ходят в форме, нормально можно питаться, только учись и соблюдай дисциплину — можно получше жить. Так что я согласилась. Представляешь, она прямо предложение деловое сделала. — Жалеешь? — Нет, — ровно ответила Сахара. — Из таких интернатов, как тот, дорог немного — тюрьма или петля. Там жутко. Как в классической российской действительности — вот этот мелкий городок, все друг друга ненавидят, только зэки и детдомовцы. Представляешь? Тут гораздо лучше. — Лучше, чем… — я осеклась. А она вопросительно на меня посмотрела: — Чем в «санатории», где я была? Условия, конечно, лучше. Но отношения… — Что произошло? — как только этот вопрос вырвался из моего рта, я сразу поняла, что зря его задала. Сахара подняла брови и опустила уголки губ, словно говоря «не знаю». Она взяла свою последнюю сигарету, подкурила и ответила: — Давай ты не будешь портить вечер? — Извини, — совестливо ответила я. Меньше секунды мне потребовалось, чтобы начать себя ненавидеть за этот вопрос. В голове крутилось только «дура, дура, дура». Но Сахара сама все исправила: — У меня мама была артисткой цирка. Представляешь? А папу-бандита застрелили другие бандиты через полгода после моего рождения. — Ого, — ответила я в надежде, что она действительно не в обиде на меня. — Ну да. Я не ходила в школу лет до девяти. Мама возила меня с гастролями по всей стране и меня учили все, кто был в труппе! Круче всего, я тебе клянусь, в Якутии. Когда я там была — честное слово — сплошные снега. Столько снега, я тебе не передам! Обожаю то место. Вырвусь отсюда — туда поеду жить, на Север. Чтобы похолоднее. В моей голове забавно ассоциировать Сахару и Север. Но удивительным образом она действительно была похожа на ту, которая переживает морозы. Даже не так — которая внутри мороза или сам мороз. Будто она создана, чтоб краснеть от минусовой температуры и носить тридцать слоев одежды. А затем — заходить домой, раздеваться, и бросаться в чьи-то объятия, грея ледяные ступни. — Так вот мама моя гнулась во все стороны и летала, как птичка. Но однажды неудачно схватилась за руки напарника — и бряц! Сломанная шея. Умерла мгновенно. — О боже, — я прикрыла рот рукой. — И ты это видела? — Нет. Мне потом рассказали. Но, знаешь, она много пила. И не пей она накануне — не промахнулась бы, я думаю. В общем, всякому по заслугам. Я помолчала. — Даже зная о своей матери все, что я о ней знаю, не могу сказать, что ее жизнь «ей по заслугам». — Любая жизнь по заслугам живущему, — уверенно сказала она. — Вот наша пока нет — мы слишком молоды. Но в возрасте наших матерей им нужно уметь отвечать за себя, понимаешь? Если бы она не хотела сломать шею, летя вниз из-под купола цирка, она бы нахрюкалась накануне? Не думаю. — Но она ведь не знала… — Никто ничего не знает, — Сахара пожала плечами. — Но все же не все умирают такой дурацкой смертью. Я задумалась. — Моя мама меня в пятнадцать родила. Думаешь, если она сбежала в свои без малого тридцать, это значит, что она приняла ответственность за свою жизнь? — Откуда же мне знать, — Сахара затушила сигарету и подкинула виноградинку, точно попадая себе в рот. — Но тебе стоит понимать, что она тебя не хотела. Поэтому и сбежала. — Как жестоко, — удивилась я этой глухой и точной прямоте. — Зато честно. Если ты призналась себе во всем — никто тебя не ранит, не удивит. Ты призналась себе во всем? — А ты? — Я работаю над этим. Мы снова посидели в тишине. Мы ели и пили, пили и ели. Вдруг я услышала — впервые — как тихо и мелодично стучат часики Сахары на ее тумбочке. — У отца рак или что-то типа цирроза, — сказала я в тон сложившейся атмосфере. — Это случилось не без моей вины. Сахара подумала, вглядываясь в даль из окна. Там было темно и свежо. — Признаваться себе в грехах тоже надо уметь. Твой отец заслужил возмездие, да? Ждать и надеяться, что мужик на небе накажет его? Бесперспективно. А немного форсировать события — может, не так уж и плохо. — Получается, — я легко улыбнулась, — ты не веришь в Бога и оправдываешь мой гнусный поступок? — Гнусный? — Сахара хихикнула. — Да тебе и правда в монашки надо! Мы посмеялись, и я попросила ее: — А мы сможем где-то телефон достать? У Сахары сверкнули глаза. Я так и не поняла, что ее завело больше — то, что нужно откуда-то достать телефон, то, что я попросила ее о помощи, или то, что решила, будто она действительно всемогуща в нашей плоскости возможностей. — Зачем? — уточнила она. — Хочу в больницу позвонить. Сестра Мария в свете последних событий, Марты и моего поведения, мягко говоря, не дала мне такой возможности. — Ах, крошка, — сердечно произнесла Сахара и погладила меня по лицу. — Я гид по здешним запретным дюнам. Я улыбнулась и легко толкнула ее, чтобы она не дурачилась. Она убрала руку от моего лица. Потом долго смотрела то на меня, то в окно, и думала. Сахара не дурачилась. И еще. Молчание с ней оказалось комфортным.