Аварийная исповедь

Сахара перестала на меня обижаться в тот же вечер. Решительно сделала вид, будто ничего не произошло, и встретила меня по пояс голой в тюрбане из простыни. «Так выглядят арабские ведьмы» — уверенно заявила она. Не то чтобы я поверила, что именно так, но пришлось согласиться. Налаживание контакта виделось только одним путем — через согласие и безропотное принятие ее баловства. Впрочем, полвечера мы провели в уверениях, что у меня красивая грудь. Вот так неожиданно для нее выяснилось, что я беспредметно стеснительная. Я не хотела оголяться, тем более, в таком формате, но Сахара не видела в этом ничего такого. Для нее глупости такого рода ничего не значили, и она, как маленькая девочка, скакала по кроватям. Она свободно выплясывала и расхаживала по комнате, рассказывая про трехгорбых верблюдов и магическую кровь в этих горбах. По ее словам — только выпей этой крови и навсегда станешь бессмертной. Я сказала: — «Навсегда бессмертной» это смысловая тавтология. — «Ты балда» — тоже, — уверила она. Но на моменте, в котором она — вернее ее прототип, которым Сахара была в прошлой жизни — убивает одного из верблюдов и зубами вгрызается в его горб, рассказ утих. Сахара заметила, что я зажата, и, недоумевая, спросила: — Что не так? Не нравятся верблюды? Жалко, что ли? — Верблюды-то как раз неплохи… Она, не касаясь пола ступнями, перепрыгнула с кровати на кровать и внимательно заглянула мне в лицо: — Ты болеешь? Почему так скукожено сидишь? — О Господи, — я улыбнулась, — нет, только… Напрочь отвергая всякие правила тактичности, она сдавила мне плечо рукой, и заставила сказать: — Мне просто не очень нравится ну… Визуально. Сахара поморщилась. Осознав, подняла брови, а глаза опустила на мою грудную клетку. Через секунду она взорвалась хохотом, заставляя меня раскраснеться донельзя. — Да нет! — хохотала она. — Одевайся, если хочешь, но это такая глупость — большей не слышала! Ну ты даешь! Сама взгляни, — она подмигнула. — Красота же. — Не надо, — спокойно ответила я. Сахара сеяла в моей душе размеренное веселье, какую-то гармонию и родительскую снисходительность. Даже когда она прыгала по комнате, чувствуя себя арабской ведьмой. — Ты на комплимент нарываешься или правда? Я помолчала, не совсем понимая, о чем она, пока Сахара не заговорила снова: — Ого, — она плюхнулась на спину и стала что-то искать в карманах. — Если ты правда думаешь, что уродина, то какие у других девчонок шансы? Тебе хорошенько мозги промыли, да? — и после некоторого молчания Сахара добавила: — Посмотри в зеркало чужими глазами. — Это чьими же? — Да хотя бы моими! — она достала из кармана засохшую мармеладку и разгрызла ее поровну. — И как мне на себя посмотреть твоими глазами? — Подходишь к зеркалу, смотришь, — терпеливо объясняла Сахара, и говорила все медленнее и тише, — но не так, как привыкла, а так, словно бы ты — это я. Превращаешь свою мысль не в «как это выглядит со стороны», а в то, как это выглядит на самом деле. В крошечные складки кожи, когда улыбаешься, в венку на шее, в синяк на руке от неудачного столкновения… Каждая волосинка, падающая тебе на плечи, должна отзываться внутри чем-то отрадно теплым, родным. Будто знаешь все эти мелочи столько, сколько живешь… Будто любишь их столько же. И каждая бровинка, каждая ресничка — растет именно там, где должна расти. Понимаешь? Река течет не там, где велено картографами. Она бьется и извивается, потому что дика и свободна. Потому что жива, Уна, а жизнь — это всегда несовершенства. Взгляни на себя как на необработанный кристалл. Даже если он в грязи или спрятан в пещере, это все еще кристалл. Неидеальный, но неповторимо очаровательный. Попробуй… Начни себя странно чувствовать… Захоти прекратить на себя смотреть. Прекрати! Но только на секунду, а потом — продолжи вопреки себе же… Там и будет красота. Сахара, как заклинатель змей, будила во мне нечто глубинное своей речью вместо игры дудки. Она интимно и броско подбирала слова, била по живому, гладила по чувственному, и на какую-то секунду я действительно ощутила себя такой, какую она описывала. Но, спохватившись и приведя дыхание в норму, она резко прервалась и привычно громко резюмировала: — Главное помни, на кого ты смотришь! Это все еще ты. Со всеми своими недостатками. Но только и с достоинствами тоже. Об этом почему-то любят забывать. Каждый день мы исхаживали территорию интерната, поля поблизости, деревенские пыльные дороги. Чинно блюли порядок завтраков и обедов со скучной Потамианой. Лежали в траве и обсуждали возможность апокалипсиса, вероятность существования Бога и за что по-настоящему можно попасть в ад. Убирали, готовились к учебе и жили. Оказывается, вокруг было много пространства. Коридоры, лишенные шумных разновозрастных внутренностей, тянулись во все стороны, на какую лестницу ни зайди. Окон было так много — все не перемыть. А в четверг зарядил такой дождь, что перемывать пришлось заново. К концу недели руки ощутимо ныли. Дважды мы бегали в погреб сестры Марии после отбоя. Сахара много курила в окно, пока никто не видит. Как-то она даже предложила залезть на крышу, но там оказалось закрыто. За день до приезда девчонок Сахара стала вести себя так, будто у нее заканчивается время. С утра она таскала меня по всему интернату и рассказывала небылицы. Кучу всего — и ничего о себе. Мы долго пробыли в актовом зале, рассматривая разные картины. Ей нравились темные, зловещие образы. Мне больше по духу были картины, от которых веяло чем-то покровительственным и отеческим. А к вечеру она сказала, что нам надо зайти к азиатке. Сахара решила взять из ее заначки сигареты. Она чистосердечно уверяла, что азиатка знает о ее походах, и я почему-то ей верила. Я осталась на стороже. В коридоре, впрочем, было пусто, горела одна лампочка, а на первом этаже раздавались последние на этот день шаги Потамианы. Ее неприятно пахнущая фигура запиралась в своей комнате ровно в девять, и до рассвета мы ничего о ней не слышали. Сахара провела в комнате азиатки несколько минут. Мне хотелось с ней, но она не разрешила. Как только она вышла, то показала желанную добычу. — Пойдем в комнату? Можем почитать друг другу, — предложила я. Сахаре нравилось такое — она ложилась головой мне на колени и слушала. Сама читать вслух не любила. Просто лежала, а если было скучно — засыпала. Сегодня она оттягивала конец дня, а потому внезапно предложила: — Чтение оставим для времени, когда не будет хотеться жить. Сейчас пойдем к Марте. — Нет, — рефлекторно ответила я. — Зачем? — А затем! Глаза ее сверкнули. А значит — не было шанса предотвратить шалость. — А если бы в нашу комнату кто-то пробрался, когда нас не было? — шикнула я по дороге. — Убила бы, — спокойно ответила Сахара, выглядывая на лестничный пролет — нет ли там кого. Никого не было. — Вот именно, — с горечью прошептала я. — Ты-то ей надаешь, ладно, но… — Боишься? — она взяла меня за руку и потащила к комнате Марты. — Просто не хочу, — соврала я. — Она тебя не тронет, — уверенно заявила Сахара. — Я же тебя в магический орден посвятила. Никто извне членов ордена трогать не смеет. Это придало уверенности. Но все же не настолько, чтобы поддаться ее авантюризму. Когда Сахара принялась толкать дверь, это оказалось не так просто. Из-за старости тяжелые двери осели, и теперь открывались с жутким грохотом, медленно или скрипуче. К каждой двери нужно было приноровиться, и эта нас не пускала. Она бесчувственной древесиной застряла в дверном проеме и мешала Сахаре. Борьба с дверью длилась несколько минут, прежде чем до нас дошло, где нужно придерживать. Мы были в миллиметре от того, чтобы сдаться, и вот — момент ликования. Скрип был громкий, но быстрый. Мы прошмыгнули внутрь практически не замеченными, а затем — включили свет. В лицо пахнул контраст из затхлой одежды курильщицы и свежести чистого постельного белья. Комната была один в один как наша, и все же — полярно отличалась. Порядок был другой. Здесь все было сухо, копировано. Совершенно бездушно. Такими бывают комнаты у разлюбивших друг друга супругов, в недорогих отелях, у тех, кто боится нагоняя от непомерно строгих родителей. У кого угодно — но не у молодой девушки с замашками якудза и возможностями гопника. Порядок был больше похож на меня. Но… На меня старую. За прошедший месяц я обзавелась несколькими талисманами и парочкой пронесенных под юбкой книжек. Перестала складывать вещи одна к другой. И хоть в целом я все равно считалась «чистюлей», Сахара одобряла мой настрой, а я жадно глотала это одобрение и с каждым днем просила еще. В комнате Марты ничего подобного не было. Ее лицо — если таковым можно считать личное пространство — было поверхностно неправдоподобным. Сахара уверенно двинулась к столу. Небольшой разваленный столик с несколькими ящиками был исписан ручками со всех сторон. Имя «Марта» там тоже было накарябано. В этой бестолковой идиллии существовала еще одна душа — ее соседка. Девочка, каждое утро заплетавшая себе такие тугие косички, что брови ее вытягивались в прямую линию, была еще более безликой. Ведь ее имени не было даже на теле стола. К моему удивлению у них обеих была чинная чистота. И только запах выдавал бунт. Сахара провела пальцем по разрисованному дереву. — Когда-нибудь я тоже тату сделаю, — слова ее прозвучали, как что-то сокровенное. Такому было не место в бестолковой комнате Марты, но стол этот выбивался характером из общей картинки комнаты послушницы. — Какое? — поинтересовалась я, опираясь сзади подбородком о ее плечо. Она слегка повернулась ко мне, а затем — снова стала рассматривать стол. — Пока не знаю. Может быть, меч. Или дракона. Или смерч. Или мулатку. — Мулатку? — не поняла я. — Да, видела, какие они красивые? Я хотела было задать еще вопрос, но она открыла ящик стола. Первый, второй, затем третий. Среди исписанных непримечательных заметок, тетрадок и пособий мой взгляд зацепился за маленькую папку, размером не больше половины листа. Такие вещи нам не выдавали, и увидеть ее, конечно, не было неожиданностью, но все же... Сахара достала папку и открыла. Сложенные внутри листочки трепетно дрожали под нашими взглядами. — Интересно? — спросила она. Любопытство заставило меня кивнуть головой, и мы сели на пол. Между нами, как трапеза между тигрицами, легла красная маленькая папочка. Если это не что-то сокровенное, то у сестры Марии пусть исчезнет вся косметика! Не пережитая обида, которая обыкновенно делает слабого человека мстительным, толкнула меня вгрызться в каждую букву. Я тяжело посмотрела на Сахару. Наверное, она поняла, что я готова обсмеять Марту настолько зло, насколько меня только хватит. Что это мой едва ли не единственный способ показать собственную ненависть. Превосходство. Это было сильнее, чем фак в столовой. Это было словно заглянуть ей в душу и плюнуть туда. Вывернуть ее, посмотреть и с отвращением отбросить. Вот что значила эта папка. — Давай ты, — сказала Сахара, толкнув мне ее пальцем. Я жадно заглянула внутрь. Листочки в клеточку, сложенные то так, то эдак, были похожи на десятки записок. Я вытащила не глядя, и, бегло окинув листочек взглядом, с мерзким удовольствием мстительницы подняла глаза на Сахару: — Будто бы стих. — Стих? — засмеялась она. — Марта и стихи? Какие? «О Господи Иисусе Христе зачем так больно моим кистям, зачем так тверды черепа и так слаба моя рука?» — Да ты поэт, — я оскалилась и, если не юлить душой, оскотинилась. — Подожди, я тебе еще сочиню! — она хохотнула и кинула глаз на листик. Я на секунду закрыла глаза, чтобы просмаковать момент. Тварь божья, раба земная Марта — величайшая из гнидных отребьев, была передо мной нага и уязвима. Боже мой! Как прекрасно было чувствовать себя агрессивно удовлетворяющейся. Это знание останется со мной навечно — и, клянусь, я использую его в самый неудобный момент, ударю в самую чувствительную точку, воткну ей пару строк из ее же стиха в открытую рану. Вперед! Читать! Но чтение мне далось совсем не так, как я планировала. С каждой буквой злость истончалась, становилась вязкой, тлела и, в конце концов, я дочитала эти несколько строк исступленно: — Сладость тянется как слюна, будто июньский мед. Клюква, оставшаяся с зимы, сбрасывает свой лед. Словно дрожащие лепестки губы твои нежны — ягоды в них так холодны, только их удержи. Я люблю лето, костры, собак, кислое тоже люблю. Стой, еще секунда, и ягоды я раздавлю… Я сжала зубы. Сахара торжественно воскликнула: — Безвкусица. Маргинальщина! — но слова ее были неуместны, угловаты и от этого обидно слабы. — Это она имела в виду, что поцелует его? Губами, мол, раздавит своими? — продолжала Сахара. Я посмотрела на кровать Марты. Реинкарнировала в голове ее образ с густо накрашенным лицом. Таким оранжевым, как блин на Масленицу. Я бессильно отпустила ненависть. Что она, если не несчастье? Нескладная, со стесанным костяшками, страшна только из-за собственной ярости. Но ведь и ярости в ней нет никакой… Только боль — выставленная напоказ, кипящая, как передержанное на плите молоко. — Больше не будем читать, — сухо сказала я. — Но я хочу… — Нет! — Нет? — с вызовом повторила Сахара, но притихла. Подумав, добавила: — Ладно. Нет, так нет. Но знай — обычно я делаю назло. — Знаю, — сказала я, и сложила стихи Марты подальше в стол. Уже в комнате Сахара решительно пристала ко мне с вопросом: — Что это было? Ну не безвкусица, если тебе понравилось. Неплохо, конечно, в целом, но я как представлю, что это Марта писала… Аж оторопь берет. Блевать тянет. — Просто это ее личное. — С каких пор тебя так беспокоит ее личное пространство? — Меня не беспокоит. — Тогда почему ты оправдываешься? — Это не так. — Нет, так. — Сахара! Перестань. — Ну ответь, — не унималась она. — Почему ты так завелась? — Я бы не хотела, чтобы в мои дела лезли так же, как мы в ее. — Она тебе чуть ли не в трусы залезла, а ты ее оправдываешь? — Я ее не оправдываю. Это обыкновенная жалость. — И из-за чего же тебе ее жаль? — Да просто жаль, — теперь я и правда начала оправдываться. — Пожалела ее, знакомо тебе? — Неа, — улыбнулась она. — Ты мне врешь, и я хочу добиться правды! Что тебя смутило? — Боже мой! — воскликнула я. — Я не хочу лезть в ее переживания. Какие бы нелепые они ни были для тебя. Это ее боль, и пусть ее и останется. — Или Кира? — Сахара усмехнулась, попав в точку. — Легко представить, как можно в него влюбиться, но тяжело понять, как он мог ответить ей взаимностью? — Все не так, — сказав это, я ступила на скользкую дорожку. — Слушай, — я попыталась остановить этот допрос. — Это их дела. Я не хочу туда вмешиваться, вот и все. Мне все равно, влюблена она или нет, и какой там процент взаимности. Но я бы хотела отстраниться от всей этой истории. — Но какая тебе все-таки разница? — не унималась Сахара. Она превратилась в вихрь, поглощающий внутрь себя любой здравый смысл. — Ну пишет она ему стишки, пусть пишет. Но ты бы видела свое лицо! С каким рвением ты начинала, и как вяло дожевала последние буквы. Тебе не хотелось читать, как сильно она его поцеловать хочет? Или… это ревность? — Сахара задала вопрос со всей своей серьезностью, и эту серьезность я не могла выносить. Она накалялась сама и накаляла меня. Я не могла справиться с ее плохим настроением, давлением и взглядом. Мерным, жаждущим ответа, наглым. Сахара занимала мою территорию, как свою, и теперь у меня не было шанса ей не ответить. — Это не ревность, — ответила я. — Просто чем больше о ней думаю, тем больше мне ее жаль, я же сказала. — Даже после тараканов? — снова напомнила она, расстилая постель. — Даже после. Это все жестокая глупость… Прошлое. Она бестолочь, и я ее ненавижу, но вся эта история так печальна. — Да дура она, а вот печалиться нечего, — зло кинула Сахара, все же успокоившись. — И Кир ей поделом. Надо думать, в кого влюбляешься. — Ну а если бы ты влюбилась в кого-то, кто тебе больно делает? Сахара прекратила взбивать худую подушку. Выпрямилась и повернулась ко мне. Наглость исчезла, и она задумалась. Но не так, как задумываются люди, ища ответ. А так, как задумываются те, кто его знает, но не хотят озвучивать. Возможно, даже себе. Наконец, она придумала, что мне ответить и, посмотрев прямо в глаза, членораздельно сказала: — Знаешь, ты иногда такой овечкой кажешься — смотреть жалко. А иногда вопросы такие задаешь — что лезешь глубже, чем тебя пускают. Как в тебе уживаются эти две крайности? — Я не хотела задавать не те вопросы, но… — Но не могу не задавать, да? Мы говорим не обо мне. А о Марте и Кире. Не надо ставить меня в неудобное положение, придумывая такие вопросы. По крайней мере до тех пор, пока не будешь готова услышать ответ. — Ладно-ладно, — я подняла руки. — Не злись. Но если что, я готова к ответам. Сахара усмехнулась и тряхнула одеяло. — Хорошо. Я бы предала этого человека. Подставила бы его, сделала бы ему плохо. Я бы хотела его обидеть, но чтобы его боль была умноженная на два… Нет, на пять! А если бы это не помогло — я бы разбила ему нос. Своими руками или нет. Я терпеливо смотрела на Сахару. На то, как тяжело ей дается набор слов, и как натужно она выстраивает их в последовательность. Она пугала меня, кто знает зачем. Да, это стало очевидным — Сахара пугала меня, предупреждала и даже угрожала. Она говорила: «Не делай мне больно», и это была душная несуразица. Тревожный сигнал — просьба о спасении. Она предупреждала атаку, стреляя первой, но очень бестолково. Я даже не была вооружена. Впрочем, я знала — она врет. Но врет не случайно и не для меня. Она врет себе. И то, как бережно она относилась к своим вещам и к моим вещам, как почтенно для нее было «членство» в ордене магов, с каким вниманием подходила она к своим действиям по отношению ко мне и, наконец, с какой любовью — пусть неуклюжей и подростковой — она каждый раз меня спасала и оберегала — все это говорило о том, что она себе врет. И только один процент говорил обратное. Сахара была одновременно и родителем, и ребенком. Она менялась местами так быстро, что я едва поспевала. Она была сложной. Засыпая, она вертелась. Ей было то неудобно, то холодно, то тоскливо. Она хныкала из-под одеяла и поносила весь мир. Успокоилась, только когда я предложила прийти к себе. Она улеглась быстро и — надо же — не было ни холодно, ни тоскливо. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросила я. Долго слушала тишину. По ней было понятно, что Сахара понимает, о чем я. — Просто хочу правды. Сразу и без недомолвок. — Я честна с тобой, — сказала я, и мы немного помолчали. Через время Сахара снова заговорила: — Это само собой получается. Я, вообще, не люблю скандалить. На улице была кромешная тьма, которая пробралась к нам в комнату и забилась в каждую молекулу. Я слышала шепот расслабленной Сахары, и что бы он ни говорил — это убаюкивало меня. Мы спрыгнули с качелей на землю. Настал час отдыха. — Все в порядке, — тихо сказала я, понемногу засыпая. Это была спокойная, теплая ночь.