Аварийная исповедь

В нос мне уткнулся чей-то палец. А затем еще раз и еще. Следом раздалось «Бип!» и я приоткрыла глаза. Маленькая кудряшка с острыми зубками, торчащими в разные стороны. Милая, очаровательная девочка, которая тут же оторвала руку от моего носа, как только увидела, что я проснулась. — Арина! — раздалось следом. Я перевела глаза на кричащую. Женщина ехала напротив — сидела на нижней полке вагона. Заметив, что ее дочь мешает мне спать, она бросила сборник Рождественского на столик, и подошла забрать ребенка. — Извините, — произнесла она. — Нельзя приставать к людям, — назидательно, но чрезмерно строго сказала женщина. Арина расстроилась. Через секунду она уже сидела напротив своей матери и крутила в руках игрушечную лошадь. Я улыбнулась ей, а она мне. Я приподнялась. Было душно — время перед грозой. Во сне я немного вспотела и будто бы устала. Напротив, подогнув ногу и опершись подбородком на колено, сидел Лысый. Он стылым взглядом смотрел на меня, а рот ничего не выражал. — Почему ты позволил мне уснуть? — Чем еще заниматься в поездах на рассвете? Лысый был настолько красивым, насколько гладка была его лысина. А лысина у него была совершенна. Наверное, именно его холодная, но скульптурная внешность открыла ему двери на его поприще. — С днем рождения, кстати, — сказал он и ловко вытащил из заднего кармана сверток с подарком. — Спасибо, — я уселась в позе лотоса и глотнула остывшего чая. — Когда тебе будет двадцать девять, поедем на море. Я кивнула. Сверток был размером с ладонь. По ощущениям, внутри была бумага. Когда я начала раскрывать ее слой за слоем, там и, правда, оказалась бумага. В сердце подарка был свернутый кулон. Металлический квадратик с непонятными символами. — Из сердца Индии, — тихо произнес он, — знаю, что ты такое любишь. Проверенная фанатка достала. Монах эту штуку две недели носил у сердца и две недели не ел и не пил — проводил обряд очищения. Кулон теперь весь негатив будет в себя вбирать. Я надела его. Не приходится и не приходилось говорить Лысому, что главный источник негатива в моей жизни — это я. Вагон покачивался. Арина жевала бублик. Ее мама читала Рождественского. — Сходишь за чаем? — спросила я. Лысый кивнул и молча встал. Он был высоким, ссутуленным и редко проявлял эмоции. Молодые девушки обожали его стихи, и я их понимала — было за что. С другой стороны — пиши их кто-то менее привлекательный, вряд ли бы они были известны широкой публике. Впрочем, Лысый играл на контрасте. Ну какой поэт возьмет себе такой псевдоним? А ведь имя-то у него самое нежное, самое русское, самое приятное и теплое из всех имен — Ваня. Сразу представляю: Ваня клубочком сворачивается у чьих-то ног, обнимает их и спит. А Лысый — это та одинокая фигура в задымленном баре у микрофона. Настоящие поэты остались в прошлом столетии — ему это часто говорили. Часто при мне. Он молча кивал, соглашаясь. Потом продолжал выступать. Был он талантливым или нет — не мне судить. Стихи его иногда заставляли меня плакать, а временами честно говорить, что это лучше не публиковать. Иногда он меня слушал, иногда — нет. Но за прошедший год, проведенный вместе, он написал больше хорошего, чем до этого. Предупреждая ваш полет мысли, Лысый был мне лишь спутником — другом, который таскал теперь меня за собой, обязывая организовывать ему залы для концертов. Вместе мы объехали всю европейскую часть России, а через полгода должны были двинуть на восток. Впрочем, сейчас мы возвращались домой. За время, которое я его знаю, он стал тише. Я видела две его девушки. Ни об одной из них он не говорил, что это «любовь», но справедливости ради — мы с ним вообще никогда о любви не говорили. О работе, о стихах, о вечном, но не о любви. Он ничего от меня не скрывал, но знал, что я — да. И позволял мне это. Лысый грюкнул стаканами в металлических держателях прямо на «входе» к нашим местам в плацкарте. Поезд поворачивал. Попутчики с верхних полок вышли вчера. Почти двое суток в этом несущемся драконе. Мама Арины разложила на столе завтрак. Было только семь утра, а девочка за обе щеки уплетала яйцо и овощи. Ее мама молча смотрела на дочь поверх книжного переплета. Какая знакомая картина… — Она тебе понравилась? — Лысый указал глазами на девочку, пронося радужки по границе нижнего века и обратно. — Конечно. — Тебе что-то нужно делать со сном, — он достал из своей сумки сверток с бутербродами и положил между стаканами. — Что тебе не так? Видимо, вопрос был задан резче, чем полагалось, и мы встретились прямыми взглядами. Стылые, серые очи старого ворона. Словно сейчас вспорхнет на увядающих своих крыльях и прицепится к ветке, чтобы по-зимнему кричать «Кар!» — Бормочешь что-то неразборчивое, — сказал Лысый, не отводя взгляда и не моргая. — Дышишь часто. Иногда кажется, что пытаешься кого-то звать. Будто у тебя сонный паралич. Когда мы впервые ночевали вместе, он разбудил меня посреди ночи. Сказал, что если я продолжу так спать, то наш комендант нас выгонит. Тогда еще мы ночевали не в трехзвездочных отелях, а в общежитии. Это был первый его концерт в умеренно большом городе. Я стыжусь той ночи. Особенно того, что в ночных кошмарах зову маму. Не «мамочка, мамочка!», нет. Будто я кричу «мама!» в хтоническом ужасе, перед самой смертью, видя лицо — лицо неподвижное, пустое. Но никто меня не слышит. Словно я схожу с ума и осознаю это. Он никогда не вспоминал мне тот случай, а я старалась больше никогда не спать ни в чьем присутствии. — Кошмар? — спросил он. Я промолчала, и через время он снова сказал: — У меня есть друг, который работает с регрессией… — Боже, — перебила я его. — Прекрати, пожалуйста. К экстрасенсу меня еще запиши. — Зря, — резюмировал он. Лысый верил в эзотерику, магию, предназначение и судьбу. Ваня этого боялся. Вместе они работали слаженно: лезли в эту стезю и пугались плохих предзнаменований. Лысому было невдомек, что кошмары — это не кармический хвост, не наказание из прошлой жизни, не страдания души по упущенному соулмейту. Мои кошмары всегда сводились к одному и тому же — к открытым сухим глазам, к звуку крадущихся шагов, душному запаху подступающего лета, майскому ночному холоду, сырой траве и бессоннице. И потом — проснуться — это награда. Пробуждение прерывало череду провалов. Я оказывалась в новом городе, у моря, на чьем-то плече, нечаянно задремав в дороге, или, как сегодня, — в поезде. Там же — было одно и то же. Я просыпалась в месте своего взросления, потная от страха, с грязными вещами в земле, дрожащая, зная, что сегодня или завтра за мной придут. И за ней придут, и за ней тоже… — Купим вина? — спросил Лысый. — В честь дня рождения. — Если хочешь, — ответила я, водя пальцем по узору на подстаканнике. На самом деле, мне было все равно. Будет вино или нет. Пляж в компании его друзей или провести праздник, пялясь в монитор. Столько времени утекло. Столько событий. Я смотрела на дно своего стакана, которое еще покрывала тонкая полоска бывшего кипятка. Что-то шло не так. Что-то шло не так…