Аварийная исповедь

Чай был сладкий. Сахара посмотрела на меня, подняв брови. — Эвоно как! — сказала она. — Ничего себе праздник! В столовой снова стало шумно. Девчонки приехали пестрящие и разноцветные. Кто-то стал коричневым, кто-то обгорел и стал красным, у кого-то облезала кожа, а кто-то так и остался бледным. Они шумели, как рой пчел. Суетились и делились впечатлениями. Они вернулись, как вернулась вода в полумертвое озеро. Как будто воскрес интернат. Даже стены его преобразились. Он любил своих воспитанниц. Одухотворялся их присутствием. И, конечно, сестра Мария. Ни капли не набравшая в весе, тощая, как селедка, но злая, как бешеная собака. Они приехали ранним утром — таким ранним, что мы даже успели провести утреннюю службу. Завтрак настал вовремя — и к нам с Сахарой подсела азиатка. Совсем коричневая и довольная. Ее кривые зубы контрастировали с кожей. — Скука смертная! — сказала она и Сахара закатила глаза. — Ну ты-то хоть не ври! — Я думала, тебе будет обидно, если мне было весело, — это звучало очень в стиле Сахары. — Да подумаешь, — ответила та. — Нас и здесь неплохо кормят. — Ладно, — азиатка сложила руки и наклонила голову. Как по негласному правилу мы тоже склонили головы. Сейчас она будет делиться секретами! — Рассказывай, — не выдержала я. — Речка — просто песня! Теплая сверху, холодная внизу. Ходили на рыбалку с местными мужиками. Я даже рыбу вытащила! — Здорово! — ехидно оживилась Сахара. — Какая была погода? А на карусели ходили? Может, еще расскажешь, чем ужинали? — Ладно-ладно, — остановила ее азиатка. — По делу. Значит, сестру Марию мы видели дважды: после приезда и перед отъездом. Она как ушла в первый день, так и не появлялась до вчерашнего вечера. Кир был, — азиатка мельком на меня взглянула, но не стала делать на этом акцента. — Марта пару раз ходила куда-то. Видимо, к нему. Приходила очень довольная. Не было ее буквально час или два. Вот и все новости. — Им бы хватило этого времени? — осторожно спросила я. — Да им бы и пяти минут хватило, — Сахара зло усмехнулась. — Дура дурой. — Кто знает, — азиатка пожала плечами. — Он пару раз заходил к нам, держался от нее подальше. Не было похоже на романтику. — Конечно, — торжествующе объявила Сахара. — Чтобы тут кое-кто, когда ты будешь это рассказывать, не ревновала… Ведь ему сюда в следующем году ехать. Я напряженно помолчала. Потом сказала: — Ты обо мне? — Сахара не ответила, и азиатка громко вздохнула. — Давайте без этих драм, — она постучала по столу. — Уна, не надувайся от негодования, которого все равно не выскажешь. Сахара, не говори ерунды. — Да ладно, — Сахара внимательно посмотрела на меня. Наверное, искала основания. Она хотела себе доказать, что я ее обижу, и одновременно с этим — подтвердить свою уверенность в том, что все люди враги. Но я, как всегда, промолчала. — Вообще, — продолжила азиатка. — Я кое-что привезла. Но — цыц! — покажу вам, может быть. После завтрака… — После завтрака, — недовольно проворчала Сахара, — мы с Уной идем убирать двор. — Отлично, я как раз буду на спортивной площадке. Подходите, покажу. А если хочешь показать ей новый мир, — сказала она Сахаре обо мне, — возьми с собой что-то о-о-очень ценное. В следующую секунду она соскользнула со стула и пошла к другому столику. Видимо, тоже предлагать «кое-что показать». — Это она о чем? — спросила я. — Вечно какую-то дрянь таскает, — улыбнулась Сахара. *** Как-то я уже упоминала, что к большим событиям, влекущим за собой последствия, приводит череда маленьких поступков. Эти ниточки, как паутинки, незаметны. Одна переходит в другую, вторая — в третью, а третья возвращается к первой, как замкнутый круг. Это заставляет верить меня в эффект бабочки, что все в мире предопределено или, по крайней мере, прогнозируемо. Что для нас случайность — то для наблюдательного глаза статистика. Почему в тот день Сахара не отошла, как хотела? Почему азиатка не страшилась ответственности до этого момента? Почему в нашей стране так сильно развито чувство страха перед тем, чтобы сдать виновного? После завтрака мы пошли мести двор. Вместо формы мы надевали робу, повязывали сверху холщовые фартуки и подвязывали волосы косынкой. Образцовые советские дворники и те проигрывали нам в аутентичности. Не прошло и нескольких минут, как на спортивную площадку сошлись все самые «платежеспособные» головы нашего Интерната. Девчонки образовали круг. Вещатель, конечно, азиатка. Марта там тоже была. Вместе со своей туго заплетенной подружкой. Только завидев эту картину, Сахара тут же обвела взглядом периметр — никого из «надзирательниц» не было. Она поманила меня рукой и мы подбежали к девчонкам. Азиатка держала в кулаке что-то. Видимо, она ждала именно Сахару. Я понимаю, почему. Азиатка была из смекалистых — она понимала, как Сахаре нравится быть умнее всех. Как подпрыгнет ее самолюбие, если она станет первой, кто покажет мне нечто эдакое. Она понимала, что Сахара из таких — для которых доза кайфа — быть первооткрывателем. Оказалось, что в кулаке она держала смятую и уже когда-то подкуренную сигарету. На вид сигарета была подгулявшей — словно бы в нее набили траву и завязали сверху. Стоял странный запах. Эта мысль мне много открыла — действительно, азиатка привезла с собой запрещенку. Мое лицо оживилось, а спина похолодела. — Спрячь, — неожиданно для себя шикнула я. — Сестра Мария увидит — тебе конец. — А вот и первая трусиха, — азиатка улыбнулась. — Давай, — сказала она Сахаре, а потом перевела взгляд на Марту: — или ты. Я знаю, тебе есть, чем оплатить. — Хитрая ты задница, — сказала Сахара, и хотела было отойти, но вдруг в сцену вступила Марта: — Ну если она не может — я возьму. Кир мне кое-что подарил… Могу тебе отдать. Марта, разумеется, рисовалась. В ее картине мира не было ничего более статусного и крутого, чем факт, что Кир ей что-то подарил. Но это «если она не может» резануло Сахару катаной по спине. — Кто тебе сказал, что я не могу? — она вернулась и немного наклонилась вперед, чтобы увидеть Марту. — За собой надо следить. — Констатирую факты. Давай, — распорядительным тоном сказала она азиатке и протянула руку. — Нет, — удивилась та. — Плату вперед. — У меня в комнате, — пожала плечами Марта. — А у меня с собой, — сказала Сахара и достала из нагрудного кармана фартука несколько пятидесятирублевых купюр. Что сказать — тогда это были приличные деньги. Девчонки охнули. Даже Милка не удержалась: — Где ты их взяла? Стырила?! Но Сахара пропустила это мимо ушей. В ту секунду, когда деньги появились на виду у всех, она победила. Загоревшее лицо Марты покраснело от подступающего гнева. — Откуда? — строже спросила Марта. — Ты их сто процентов украла. На тебя в милицию надо заявить! — А может мне это Кир дал? — ехидно заявила Сахара. — Или в твоей спальне лежит меньше? Он, наверное, платит тебе парой червонцев, чтобы в конечном счете обрюхатить? От последней фразы у меня невольно открылся рот. Это было жестче, чем все, что я от нее слышала. Марта остолбенела. Как и все вокруг. Пока она накалялась или же осознавала степень нанесенного ей оскорбления, Сахара однозначно протянула деньги азиатке. Произошел быстрый воровской обмен. Сахара покрутила сигарету у себя перед носом. — Мы выиграли, пошли, — сказала она мне, но даже не успела обернуться, как шепотом раздался настоящий крик: — Сестра Мария! — соседка азиатки шикнула, и попыталась закрыть Сахару, которая от испуга чуть не уронила трофей. Она быстро сунула его в нагрудный карман и стала смотреть в пол. — Что за сборище? — без видимого удовольствия спросила подошедшая гарпия. А я уже и думать забыла, насколько скрипуч и громок может быть ее голос… — Делимся впечатлениями, — сказала азиатка, не смотря ей в глаза. — Который час? — задумалась сестра Мария, а затем вдруг рявкнула: — Ах да, время заниматься делами! Но вдруг кончик носа ее задергался. Он дергался быстрее и быстрее, а морщина между бровями становилась ярче и ярче. Бам! Ищейка напала на след! — Что за запах? Внутри все собралось в напряженный комок. Время потекло медленно, как обычно бывает в моменты стресса. Облака затормозили, ветер прекратился. Все вокруг обернулось посмотреть на эту трагедию. Боже мой — думала я. А если Сахару схватят… Сколько раз ей дадут палкой по заднице. И хорошо, если только это… — Я второй раз спрашивать не буду, — показательно спокойно произнесла сестра Мария. — Если сию секунду у меня не будет ответа, к вечеру я от вас от всех избавлюсь! Или вы меня за дуру полную держите?! Думаете, не знаю, как дрянь ваша пахнет?! Азиатка тяжело дышала и ноздри ее расходились, захватывая все больше и больше воздуха. Я слышала, как дрожат ее коленки. Видела, как мнется Милка. Как сжимает челюсти красивая соседка азиатки. Все, что угодно, — лишь бы не Сахара. Я готова была сказать: «Это мое», но тем это нелепее выглядело бы, чем больше мы все молчали. — Ну хорошо, — сказала она, и повернулась было на своих коротеньких каблуках, как вдруг в воздух была выпущена словесная пуля. Уязвленный язык всегда острее. Накалившийся мозг всегда слабее. А их тандем, конечно, звали Мартой. Она ляпнула свое признание, как палач, работающий первый день тупым топором: — У Сахаровой в кармане на груди. Я с досадой закрыла глаза. А когда открыла — мир вернулся в прежнее состояние. — Что у тебя в кармане? — спросила сестра Мария, словно бы нашла клад. Она неожиданно для всех оживилась, даже разрумянилась под толстым слоем краски. Она, как ребенок, ждала от Сахары этого подарка. Саша медленно и холодно посмотрела на Марту. Предательница! Можно быть гнидой, но крысой... Это была выдержка из одной из пьяных речей Сахары. Больше всего остального в мире она терпеть не могла стукачество. И как бы она ни ненавидела Марту, уверена — будь на месте Сахары эта белобрысая сволочь, Сахара бы ее не сдала. Я знала — это грозит травлей. Это не будет простой дракой. Это не станет подзатыльником с похмелья. Это будет бойней. Но Сахара не потеряла лица. Она нахмурила брови и честно вытащила то, что лежало в ее нагрудном кармане. Марта в довольном омерзении приподняла верхнюю губу. Азиатка почти плакала от отчаяния. А вот сестра Мария просияла. Будто Бог ее благословил на эту находку. Она взяла в руку косяк, и внимательно рассмотрела его. Широко улыбнулась. И сказала: — Ты талантище, Сахарова! Тебя топить не надо — сама справишься! За мной! Сахара уходила как грозовая туча. Она долго не разрывала зрительного контакта с Мартой, и была могильно тихой. Словно тяжелой, как подъемный кран. Мне кажется, она ничего не слышала. Мне кажется, она хотела ее убить. По-настоящему, как была — сесть на нее сверху и бить до тех пор, пока череп не раскрошится. — Боже мой, — сказал кто-то из присутствующих девчонок. Я хотела пойти за ними, но азиатка удержала меня за руку. — Не дури, — произнесла она мне в самое ухо. — Это твоя вина! Твоя! Она с негодованием бросила мою руку, отвернула голову и поджала губы. — Моя? Моя?! Это вина Марты, — резюмировала она со стыдом в голосе. Я не находила себе места. Перед уроками я пошла к кабинету сестры Марии. Но там было тихо. По крайней мере, никто не кричал. Даже вплотную прислонив ухо к двери я ничего не услышала. Сахары не было на уроках. В комнате ее не было тоже. Ни во дворе, ни в столовой, ни в прачечной, ни на складе. Ее не было нигде. Она не пришла на ужин. Внутри меня все трепетало, металось и скулило. Я боялась за нее больше чем за себя. А что, если ее уже тут нет? Да это же уголовное преступление, Господи Иисусе! Весь вечер я провела в коридоре. Сидела около лестницы и выглядывала из-за угла — смотрела, как Интернат переваривает последних ходоков. Но среди них не было той, которую я ждала. Ближе к десяти ко мне подошла азиатка. Она села рядом и сказала: — Откуда мне было знать, что сестра Мария появится. — Глупо нести с собой гранату без чеки и надеяться, что она не взорвется. Азиатка слабо улыбнулась. — Ты от нее кое-что подхватила. — Что? — это мне, разумеется, польстило. — Умными фразами говорить стала. Сахара на всех так влияет. Я подождала с ответом. Почему это на всех? На кого на всех? Сахара почти ни с кем не общается. — Это не так, — вдумчиво произнесла я. Азиатка покивала головой. — Как знаешь. Сахары здесь нет, если ты ее ждешь. — Откуда ты это знаешь? Где она? Почему ты до этого молчала? — Спокойно, — она придержала меня за плечо, а потом улыбнулась. — Не знаю конкретнее, но сестра Мария ее в погребе будет держать пару дней. Слышала, как Василиса сболтнула. — В погребе? — переспросила я, подумав о том самом, с личными запасами сестры Марии. — Ну да. Там хранятся зимние вещи, инструменты и всякая всячина. Карцера здесь же нет, — улыбнулась она. — А… Общий погреб. — Разумеется, — подчеркнула азиатка. — Кто знает, сколько она там пробудет. Благодари Бога, что только погреб. Подробнее узнаем, когда она выйдет. Кстати… Для тебя еще кое-что есть… Я при Сахаре говорить не стала. Но теперь, думаю, тебе понадобится какой-то теплый ветерок. Она ловко достала из кармана сложенный вчетверо листок. Я знала, откуда это. — Я бы проиграла, если бы поставила на то, что он тебе не напишет. Я взяла листок и терпеливо на нее посмотрела. Азиатка подняла руки, будто бы говоря «ладно-ладно». Через минуту она ушла, громко стуча пятками по лестнице. На всякий случай я пробежала глазами по коридору. Ни души. Какое-то время я смотрела на листок. Что мог он мне написать? Да и зачем, если честно, понятно было не очень. Мне верилось, что это дань памяти. Но хотелось верить в то, что Кир по-настоящему переживает обо мне. В листочке было следующее: «Мой возлюбленный — это только что ушедшее лето, Это бурный ливень незаживающей памяти, О котором я только что Прекратившемся плакала. Он пришел искать меня, Но не нашел, И потому его горесть стала вдвойне жгучей. Когда он ушел, я проснулась, И я триста стихотворений со слезами Написала на небосклоне, Где облака постепенно Становились жидкими, И ветер становился тихим». Много позже я узнаю, что это китайская поэзия. А еще, что стихотворение называется «Стихотворение радуги о любви». Кир был нежным и чувственным, и желающим дать мне это послание, а может быть, желающим, чтобы я что-то поняла. Впрочем, Кир был снобом. Пока не было Сахары, эта деталь вечно от меня ускользала. Глядя в листок, я вдруг отчетливо осознала, что он не понимает смысла написанного. А если и понимает, то трактует его не так — не так, как я. Для него такое послание было о себе. Он говорил о себе. Но ведь послания пишутся, что выразить чувства к другому… Чтобы сказать «мне без тебя…», а не «скучай по мне, помни меня остроумным». Правда ли Кир был таким, или это мнение Сахары? Я запуталась. Но влюбись я в эти строки, думай я о них, придавайся я воспоминаниям — это бы значило только одно — предательство Сахары. На это я не была готова пойти.