Аварийная исповедь

Без Сахары мне было пусто. Возвращаться в комнату без нее — это как входить в темный лес и не находить костра. Кто же переживет долгую октябрьскую ночь в лесу, кишащем сказочными тварями, без света и огня? Без Сахары я много смотрела в окно, в стену или бездумно пялилась в книги. Я молча ждала, и это ожидание меня убивало. Я ходила туда-сюда и, наверное, прошла какую-нибудь пустыню в нашей комнате, если сложить метраж. Ночи стали длиннее, утром появились заморозки. Каждый день я подрывалась с кровати только с одной мыслью — а вдруг она спит рядом. Вот так незаметно для себя я привязалась к ней. И еще, конечно, окончательно полюбила. Как любят лучших людей в своей жизни — незаменимых и обязательных, иначе попросту теряешь себя. Порой я себя останавливала и думала: да что же со мной такое? Будто я не могу пережить и недели без нее, хотя существовала же я как-то до этого семнадцать лет! Сахара смешно и авторитетно говорила «Эвоно как» и неповторимо раздражительно «Птицефабрика!» Когда она была особенно довольна, то пыталась спрятать улыбку и всегда смотрела исподлобья так, что в радость ее примешивалась нотка злости. Она раскидывала вещи и ненавидела застилать кровать. Еще у меня остались от нее обереги. И назначение хранить несколько книжек. У меня даже своя «транспортировочная банка» появилась. Я хранила это все в неприкосновенности — потому что без Сахары всякое такое теряло смысл, и никакого вкуса к жизни не оставалось. А ее не было только три дня… На четвертый я отчаялась. Не взяв обувь и крепко завязав косичку, после отбоя я двинулась вниз по лестнице. Если меня и накажут — а пусть меня накажут! — то хотя бы за верное дело. В коридорах осталась всего пара желтых лампочек — в его начале и в его конце, возле нашей комнаты. Середину длинного перешейка съедала мгла. По памяти я отсчитывала, сколько дверей оставалось до лестницы. Всего-ничего — несколько комнат, и вот — поворачивай налево и спускайся прямо к центральному входу. Что я планировала делать? Не знаю. Отстучать ей азбукой Морзе единственное слово, которое знала, «SOS». Ему меня научила она. И она бы стопроцентно поняла, о чем я. Она бы нашла выход из своего заточения, а потом мы бы целую ночь хохотали над краснеющим лицом сестры Марии, у которой в очередной раз не получилось ее сломать. Впрочем, в этот раз ничего не получилось у меня. Едва я спустилась на несколько ступенек, то из темноты на меня выплыла соседка азиатки. Ее черные глаза сливались с темнотой, отчего она казалась гостьей из загробного мира. — Вниз собралась? — глубоким голосом спросила она. — Да, — осторожно ответила я. — Иди. Только тебе стоит знать, что, если вдруг кто Сахару пойдет искать, его ждут синяки на заднице. Она не стала ждать ответа, и через секунду скрылась в темноте коридора. Сердце застучало громче обычного от несправедливости. — Ну а если я не боюсь этого?! Я выскочила в коридор с лестницы и едва успела схватить ее взглядом — она почти подошла к комнате. — Тогда чего ты ждешь? — спросила Черноокая, оборачиваясь. Я надулась, как колючая рыба. Мне не хватало решительности. Все внутри требовало одобрения Сахары — «Все ты правильно делаешь» — это она должна была мне сказать, чтобы не осталось ни малейшего сомнения. Чтобы я пошла и сделала все — вообще все! И все же… Ее не было здесь. А я вряд ли бы себе простила, если бы не пошла. Поэтому сделав глубокий вдох, я сказала ей: «— Ничего» и снова скрылась на лестнице. Но прокуренная ханская комната меня не отпустила. Уже через пару секунд я услышала громкий топот пяток за собой. Может быть, я бы даже испугалась — но по шагам было понятно, что топочет азиатка — только она ходила так громко, когда спешила. Мы встретились внизу лестницы. Там было светлее. Девочек уже не было. Василиса снова куда-то пропала со своего поста. Азиатка схватила меня за плечо, но я убежденно на нее посмотрела: — Я пойду, что бы ты ни сказала. — Конечно, как скажешь, — она улыбнулась. — Но до этого позволь рассказать одну историю. Я нахмурила брови и приготовилась слушать. Она, видимо, не рассчитывала, что я останусь стоять на месте и зашептала мне на самое ухо: — А ведь могли бы в более комфортной обстановке поговорить, в самом деле… Если вкратце: сестра Мария не большая фанатка таких спасательных походов, ты знаешь. Когда Сахара в прошлый раз пошла за Ниной, ее упекли в дом нежного ума. — В дурку? — не поняла я. — Если по-плебейски, да, — она посмотрела мне в глаза и, не разрывая взгляда, наклонила голову, оголяя шею. — Могу рассказать подробнее, но для этого тебе придется пойти со мной. Я нерешительно взглянула в коридор, ведущий к кабинету сестры Марии. — Подумай о том, кому ты навредишь. Себе? Ну, отлупят тебя. Даже если по первое число — это ни в какое сравнение с тем, как ты Сахаре и без того непростую ситуацию подпортишь… Когда я в следующую секунду посмотрела на азиатку, та знала, что победила. Действительно, аргумент — железо. Она положила на меня руку, будто ободряя, и, пока мы шли по лестнице, говорила о Черноокой. Что она ничего не понимает в переговорах, и не может вот даже «такую как я» заманить в их «логово». А мы и правда шли в их комнату. Там было душно, как в восточной лавочке сладостей на людном рынке. Окно было закрыто, отчего-то в их комнате грела батарея, хотя в нашей — нет. Кровати были разобраны и оказалось, что они обе — фанатки цветастых тряпок. В буквальном смысле — по всей комнате то тут, то там лежали разноцветные, а порой — сшитые из нескольких лоскутов — тряпочки. Ими были накрыты книги, на них ставили стаканы, в них ссыпали многочисленный пепел, они были вместо ковриков и на подушках, под обувью и в сумках. Черноокая читала «Тихий Дон» и красиво улыбнулась, когда я вошла. — А ты говорила — непоколебима! — сразу сказала азиатка. — Ты не принимай на свой счет, — снова заговорила она со мной. — Но к Сахаре и, правда, лучше не ходить. Куда, во-первых, идти? А, во-вторых, кто знает, что с ней. Пусть сестра Мария остынет. Меня усадили на кровать — на цветастый клочок ткани, конечно. Надо же — в первый раз я не заметила такого обилия разных оттенков в этом пространстве. Наверное, из-за дыма — тогда их комната была похожа на второй Чернобыль. На лбу выступил пот. Черноокая достала одноразовые стаканчики, которые очевидно использовали не один раз. Затем — скрученный, как бараний рог, кипятильник, и осторожно заварила чай — так, чтобы металл не касался пластика. — Филигранно, — заметила азиатка. — Я так не умею. — Ты обещала историю, — напомнила я ей, принимая горяченный стакан из рук Черноокой. — Так ты же ее уже знаешь! Сахара пошла искать Нину, а как вернулась — ее забрали… — В дом нежного ума? — уточнила я. — Интересное название дурки, — перебила меня Черноокая и села рядом с нами. В эту секунду она казалась менее нелюдимой, чем обычно. — Расскажешь? — если уж азиатка и отговорила меня идти спасать Сахару, то пусть хотя бы прояснит мне что-то. — Говорят, это Сахара Нину убила. — Но-о-о! — запротестовала азиатка. — Довела, — снова проговорила Черноокая, но без злости. Словно просто делилась сплетнями. — Я в это углубляться не буду. Верить — не верить — вопрос широты души или остроты ума. Но вот я сколько думаю об этом — столько не понимаю. А как можно было не заметить, что у тебя ночью исчезла соседка? — А если Сахара спала? — не поняла я. Черноокая улыбнулась. — Это вряд ли. Сахара могла спать, пока спала Нина. Но не наоборот. — А ну-ка! — гаркнула азиатка. — Это тебе-то откуда знать? — Говорю, как слышала! — грубее ответила та. — Но это же все слухи — они не значат, что Сахара кого-то убила или довела, — уточнила я, чтобы не разжигать конфликт. — Не значат, — ответила Черноокая, и все замолчали. Она пила чай медленно и бесшумно. Азиатка, напротив, хлебала редко и громко. — Резюмируем разговор! — сказала она. — Мы ничего не знаем! Черноокая допила и сказала: — Да. Но тебе, Уна, знать все же нужно не только версию Сахары. Многие думают, что она Нину просто задергала — своей ревностью, ограничениями, придирками. Потому что, видишь ли, на твою подругу это очень похоже. Я помолчала. — Ты в это веришь? — через некоторое время спросила я. — Нет, — просто ответила Черноокая. — Но не исключаю, что это может быть правдой. — Нельзя верить человеку, который не испытывает эмоций от «Тихого Дона», — ввязалась азиатка. — Детский лепет, — авторитетно заметила она и вернулась к чтению. Я посмотрела на азиатку: — Я не верю в это. — Понятное дело. Трудно впервые ненавидеть кого-то, к кому так привязан. — Просто… Сахара, конечно, вредная, но она не… такая. Не такая. — Боже мой, — азиатка улыбнулась тому, как аккуратно я подбираю слова. — Будь на ее месте хотя бы Кир, я бы подумала, что ты влюбилась. — Брось, — резко ответила я, но азиатку это позабавило. — «Она не такая… не ТАКАЯ». Это твои слова. Я вскочила, и они обе на меня посмотрели. В ушах застучал протест. — Тише, тише! — заговорила азиатка, — признаю неправоту. Присаживайся обратно. Давай лучше вот что обсудим: сходи завтра к Жене, узнай про волейбол. Ну а между делом спроси — а как же вы теперь без Сахары. Она тебе ответит, по крайней мере, здесь ли наша любимица. — Я не ожидала, что ее так надолго запрут. — Чувствую, что это не конец, — заговорила Черноокая, отвлекаясь от книги с другого конца комнаты. — Как же ты любишь нагнетать... — Я говорю, как есть. — Ты говоришь, как есть в худших оттенках. — Я не виновата, что реальность реальна. — Пессимизм должен стать уголовным преступлением! — Тогда и оптимизм тоже. — Ой, — вдруг заметила азиатка, — да ты вспотела. — Конечно! — я дернула головой и встала. — У вас тут духота, как в печке! *** За те пять дней, что не было Сахары, я превратилась в ждущего верного пса. Каждый вечер я засыпала, глядя на дверь, в надежде, что она войдет. Каждое утро я искала ее глазами в столовой, на уроках, на площадке. Когда вечером субботы ко мне прибежала незнакомая мне шестиклашка с малюсенькими глазками, будто у Рыбки, я и думать не стала, что это по поводу Сахары. Но оказалось — по нему. Девочка была в волнении и еле-еле складывала буквы в слова. Она не смогла открыть дверь, и всю информацию я получила через нее. Девчушка крикнула: «Сахару, сказали, к сестре Марии повели». Не прошло и секунды, как я подскочила с кровати и распахнула дверь с такой силой, что она едва удержалась на петлях. От испуга Рыбка ойкнула. — Мне сказали вам доложить, — пролепетала она и продолжила стоять. По слову «доложить» и обращению на «вы» я сразу поняла, что ее послала азиатка. То, как я бежала на первый этаж, память сохранила смутно. Мне едва-едва хватило терпения надеть ботинки и побежать, что было мочи. Слетев по лестнице, ветер заревел в ушах голосом Василисы: — Не гонять по коридорам! Ишь, какие! Только вывели — сразу слетелись! Подружки! Последнее слово она буквально выплюнула — словно было зазорно дружить с Сахарой. Ноги подводили. Шаг-два-три, и я снова бегу. — Следы прямо горят! — шикнула мне азиатка около кабинета сестры Марии. Куда же, разумеется, без Шери. Но там была не только она. Несколько девчонок собрались, шепчась и будто делая ставки. Кто-то ломал пальцы, кто-то жал подол юбки. — Почему все так волнуются? — спросила я. — Присмотрись, — сказала азиатка назидательно. — Вокруг только те, кто был тогда на площадке. Ну, разве что Марты нет. Я задумалась. И правда. Марты не было. Как не было ее три дня назад на первых двух уроках. Впрочем, она могла заболеть, прогулять… Да мало ли что. Но когда азиатка сказала «Разве что Марты нет», я вдруг задумалась. Запах опасности коснулся кончика моего носа. За дверью происходило что-то, чего очень и очень не хотелось. Я насторожилась и стала похожа на всех них — нервничающих и трясущихся. Они думали — а вдруг Сахара на кого-то скинула вину и сдала. Я была уверенна — Сахару надо спасать. — Не могу, — сказала я минут через пять, — я пойду смотреть. — Чего? — ошалела азиатка. — Стой! Но мою руку уже было не остановить. Я занесла кулак над деревянной плоскостью и с силой ударила. Девчонки разом зашлись во вдохе. Они говорили: «Не надо», но я должна была — должна была Сахаре — спасти ее или остановить казнь. На лбу выступил пот, и перед глазами все поплыло. Я постучала еще и еще. Три коротких — и тишина. Коридор стал так тих, как первые несколько секунд после катастрофы. За дверью послышались шаги. А следом — она резко отворилась, и в коридоре оказалась Сахара. Моя Сахара. Я сделала шаг назад и рукой удержала Шери от того, чтобы к ней подойти. С Сахарой было что-то не так. Она похудела. Под глазами слишком отчетливо виднелись мешки. Она была холодна, как ледник. Радужки бегали чрезмерно трезво — как зрачки большой кошки, когда та завидела одинокую добычу. Сахара была там будто одна — никто не помещался в пространство, кроме ее гнева. Я знала это — заметила по лицу сестры Марии — довольному, улыбающемуся лицу, когда Сахара прикрыла двери. Мы остались в коридоре наедине. Мы: та, что вышла, и те, которые смешивались в ее глазах в серое пятно. — Сахара… — тихо позвала я, но она никак не отреагировала. Она обсмотрела каждую из присутствующих, потом глянула в оба конца коридора, и уверенно пошла к лестнице. Сложно передать, что творилось внутри нее. Когда я узнаю, что случилось, мне не хватит никаких сил даже искренне посочувствовать — не то, что понять. Все девчонки ринулись за ней. Тело — наше орудие воздействия на мир. Оно — трансфер между намерением и последствием. Но когда ум человека становится сумеречным, эта способность транслировать намерения никуда не пропадает. Есть места, куда нельзя вернуться. Это, к примеру, дом детства или тот школьный кабинет. Нельзя снова войти туда ребенком. Говорят, что деревья высоки только в юном возрасте. Но тем вечером местом, куда нельзя было вернуться, стал коридор нашего этажа. Сколько я ни прокручивала события той субботы, сколько ни проходила после этого по тем местам — ни разу у меня не получилось воскресить в душе точно такой же шок, какой был, когда я туда поднялась. Едва меня хватило, чтобы добежать на второй этаж, как я стала сталкиваться с теми, кто оттуда бежал. Раздался чей-то вопль. Кто-то кричал «Зови Василису!», и эти кто-то — сбивали меня с ног. Девчонки прижались к стенам — и никто не собирался вмешиваться. Уже в ту секунду я знала — если Василиса не успеет, Сахара ее убьет. *** Все перестало существовать для нее в тот миг, когда дрожащая от экстаза рука протянула желтый листок по столу. Дряхлая бумага — возьми да порви, а какая ценная. Она взглянула на нее, а вернее — на слово «Постановление». Чуть ниже она уже плохо видела слово «Суд» и «Признать недееспособной». Раскатистый голос старой глотки изрек: — Ты до конца заполнила свой лист проступков. Она подняла глаза на говорившую — и уже ничего не слышала. Ничего — в ушах что-то шумело, а в груди было так тесно, что хотелось открыть окно и глубоко дышать. А когда бы это не помогло и вовсе разодрать себе всю шею, всю грудь — лишь бы вдохнуть свежего холодного воздуха. В глаза зарябило — неужели сознание ее покидает? — Смотри! — приказал голос. И она снова как заколдованная взглянула в листок. Суд постановил ее недееспособной — вот тебе доказательство. А еще — справка из больницы для людей с проблемами психики, и свидетельские показания и даже приложено письмо годичной давности — то, в котором она уверяла свою мертвую подругу, что умрет следом. Сахара закрыла глаза. Где-то внутри головы пульсировало. Это было осознание. Что ее единственный и законный опекун теперь на долгие годы — сестра Мария. Как это? Подчиняться? Быть у нее под надзором? Слушаться и повиноваться? А, может, отправиться в настоящий дурдом? Получить справку и навсегда перечеркнуть себе всю жизнь? До нее не сразу дошло. Господи, да разве же ты есть, раз есть такое? Разве можно такое решить без суда и следствия? Без экспертизы, без медиков, без нее самой? Чертова страна растит таких же чертей, как она сама. Сахара подняла не спавшие глаза и в сердцах поклялась однажды прикончить эту суку. Но не сразу. Только когда успокоится ум — а ум бушевал, как шторм, как Зевс в свои худшие приступы паники. — Иди, — снова приказал голос, и она покорно встала. Не было в этой голове ни капли рацио — осталось только конкретное намерение. Кто-то шумел снаружи. Кто-то постучал в дверь. Кто-то говорил ее имя. Что-то там еще было… Но в чистом виде осталось всего два варианта: убить сегодня кого-то или рыдать до потери пульса. Второе — это, конечно, не про Сахару. Туман разверзся только перед дверью знакомой комнаты. Сквозь белую пелену проступила облупившаяся ручка, потом оказалось, что эту дверь не так уж и сложно открывать. На кровати сидела она — виновница. Та, что сказала перед судом: «Да, у нее точно крыша поехала. Товарищ судья, иногда с ней рядом страшно! Может ударить, закричать. Говорит сама с собой. Постоянно о смерти спрашивает. Если ее не злить — более-менее, но если вступишь в конфликт…» Вот если вступишь, то получай, Марта. Сахара только сделала шаг вперед, как та вскочила с кровати и отошла. Она боялась — и Сахара это сразу учуяла. Так чуют акулы каплю крови в океане. Это запах страха — ничем не передать. И страшнее он не оттого, что мерзавец дрожит, а оттого, что ты сам себя пугаешь. Сахара одним движением толкнула кровать, и перекрыла Марте доступ к быстрому побегу. В следующую секунду в руке Сахары оказались светлые волосы. Надо же, такие светлые — а один раз хорошо двинешь — и все окрашивается в красный. Когда Сахара вытащила Марту в коридор, та была почти без сознания. Одно движение — и Сахара приложила ее головой о кроватную спинку. Тащила она едва сопротивляющееся тело. Для чего? Чтобы убить, конечно. В Интернате не было ангелов — каждая из девчонок была свидетелем того или иного кошмара. Скорее всего, были и те, кто воочию видел убийства или драки типа этой. Но, могу ручаться, их было меньшинство. Потому что так обычно не дрались. Парни, мужчины — никогда. Боксеры — нет. Пьяницы в подворотне — о чем вы. Не было цели побольнее ударить. Или выиграть. Или вывести в нокаут. Сахара хотела убить ее — и вот тут страшно стало всем. Она села на Марту сверху, и будто аккуратно убрала волосы с залитого кровью лица. Следом — как резкая смена настроения — в это лицо уже пришелся кулак. Всего пара ударов — и я различила отчетливое чваканье. Будто Сахара била не в кость и мышцы, а в фарш. Чем дольше это длилось, тем сильнее раздавался чей-то крик. Но никто — никто — не полез ее спасать. Нас растолкала Василиса. Упершись со спины Сахары своей ногой-колодой, она подхватила Сашу под самую грудь и подняла девушку как стог сена. Зрелище было невероятное. Сахарова взмыла в ее руках, как зажатая в тиски — сколько ни вырывайся, тебя не выпустят. И следом — Сахару прорвало. Она вдруг закричала — заорала, как раненная. Возможно, как не орала никогда. Это был такой крик, от воспоминания о котором идут мурашки. Ее рот смешал все — и ненависть к этому месту, и проклятия, и обещания добить здесь всех. Сахара клялась стать карой небесной каждому, кто ее тронет. А Василиса оттаскивала ее вглубь коридора, пока не бросила ее, бессильную, на пол. Я медленно перевела взгляд на Марту и от ужаса на секунду закрыла глаза. Изуродованная, она лежала там, как распластавшееся тело сбитой собаки. Первое, что сделала Василиса, приложила два пальца к шее. Бог мой… Спустя несколько секунд она выдохнула, и крикнула кому-то, кто стоял ближе: «Бегом за медсестрой!» Я снова глянула вглубь коридора, но Сахары там уже не оказалось. Инстинктивно посмотрев вниз, я вдруг заметила сестру Марию. Она стояла там, сложив руки за спиной, и довольно покачиваясь на пятках. Она стояла у лестницы и слушала звуки ударов, крики и клятвы Сахары о расправе. А когда ее оттащили, сестра Мария остановилась и вздернула нос. Аудио-спектакль для нее был окончен. Она глянула прямо мне в глаза, кивнула головой и улыбнулась. А после — развернулась на каблуках, и ушла с поля этой битвы абсолютной, конечной и сильнейшей победительницей. Сахару растоптали. И я бросилась ее искать.