Аварийная исповедь

Травинки клонились к земле под силой гравитации и остатков дождя. Щек касался холодный и влажный воздух. Было холодно, как бывает во всякое октябрьское утро после начала сезона ливней. Горизонт съел туман. Казалось, что наш клочок земли теперь навечно отрезан от остального мира. Все вокруг сделалось потусторонним, магическим. Эхом раздавались крики жаб. Я посмотрела вниз. Носки кед из прошлой жизни, неумолимо дряхлеющих от времени, и теперь серых, как нависшие над лесом дымные облака, насквозь промокли. Вокруг легла предрассветная синева, и я поежилась. Вдалеке ухнул филин, я дернулась от испуга. Где же была эта дорожка… По смятой траве легко угадать, по каким маршрутам часто ходят. Но здесь этот метод не работал. Как только заканчивалась территория интерната, трава становилась высокой, а со временем ее сменяли деревья. Где бы я ни затеяла искать Сахару — я бы все равно не угадала, в какую сторону идти. Неделя выдалась сложной и адски, чудовищно долгой. Она то приходила, то уходила за новым наказанием. На пару дней объявила бойкот, не ходила на уроки и ела только то, что я ей приносила. Она много грызла губы, щеки, пальцы и карандаши. Особенно когда задумывалась. Зажимала карандаш губами и забывала об этом. Сосредотачивалась, уходила в себя. Сахара много сжимала пальцами переносицу. Пинала наши кровати. Отдалялась. И ни единого слово кроме тех, которые бы помогли ей выжить. Сахара была раздавлена, а вместе с ней я. Иногда я говорила с азиаткой, и она делилась со мной общественными настроениями. «Была бы их воля, они антисахаровский комитет организовали бы». Почти коммунизм. Впрочем, были и те, кто говорил «поделом». Возможно, эта часть общественности состояла только из меня, но все же — это не было нулем. Марта ушла на больничный. Лежала все это время в медпункте и наслаждалась жизнью. Не то чтобы ее было не жаль. Напротив — ей пришлось дать нашатырного спирта, зашить бровь и губу, а уже на следующий день ее лицо превратилось в надутый шар. Но, привыкшая к дракам, я думаю, она этого не замечала. Так казалось, потому что она много читала, играла в карты со своими подругами, ела за двоих и постоянно пялилась в окно на то, как мы мели листья. Листья, кстати, посыпались как по команде. Будто отдали честь ушедшему лету и наскоро сорвались с веток. Дороги стали грязными. Утро наступало позже. А небо все чаще походило на продавленный матрац старой койки, на котором Бог вынужденно устроился перенести осеннюю хандру. Недалеко что-то хрустнуло, и от подступающей тревоги я громко крикнула: «Сахара!» В ответ раздалось еще два хруста. Я последовала за ними. Она ничего мне так и не сказала. Много сидела на кровати и молча чего-то ждала. Каждый раз, возвращаясь в комнату, я словно вступала в трясину. Тишина Сахары была вязкой, липучей и нагнетающей панику. О чем она думала, пока кусала губы или терла лоб? Придумывала месть? План побега? Или искала способ сделать ей больно? Наверное, если бы Сахара сказала мне: «Надо ее убить», я бы не удивилась. Но она не сказала первого или второго, или даже третьего — она просто ушла. К середине месяца я стала беспокоиться о ее настроении. Сахара была круглосуточно нервной. Молчала больше прежнего и совсем не походила на ту, мою Сахару, живучую и бойкую, яркую и смелую. Ее подменили. Осталось только лицо, и руки, и колени. В это утро я открыла глаза от шороха, и никого не застала в комнате. Я сразу поняла — она решила бежать. Сразу, потому что это было в ее духе. Схватить, что было, и ни на что не оглядываясь, жить свою жизнь. Но глянув в следующую секунду на ее кровать, я заметила, что она не взяла ни одной вещи. Остались все ее книги, обереги, резинки, одежда, тетради, записки. Мне хватило трех минут, чтобы натянуть на себя спортивный костюм и старые кеды из прошлой жизни, которые мне удалось сохранить в глубине шкафа. Теперь отдаленный хруст слышался ближе и чаще. Сахара удалялась вглубь леса, и я бестолково следовала за ней. Попрощайся со мной — думала я. Эта мысль сдавливала грудь, заставляла нахмуривать лоб и убеждать себя — чего это ты зареветь хочешь, что за черт. Я понимала, что она может сбежать, и еще — что я не хотела ее отпускать. Совсем. Я вцепилась в нее и — хотя бы попрощайся со мной. Хотя бы попрощайся. Разве я не заслужила? Только не молчаливый уход. В этом лесу было так тоскливо, так жутко, что в какой-то момент я забоялась — если Сахара уйдет, я всю жизнь проживу в мокром, темном, предрассветном лесу, утопая обеими ногами в грязи. Ее волосы я заметила, прорываясь сквозь мокрую листву, бьющую меня по щекам. Так далеко я никогда не заходила. Сахара стояла там, около неглубокой речки, на дне которой виднелись камни. Она села на корточки, касаясь пятками пола, и опустила в реку руку. Дыхание сбилось и ее имя вылетело из моих губ беззвучно. Здесь она была совершенно естественна. Как недостающий лесу пазл. Сгорбившись над берегом реки, Сахара стала мифической; будто окаменела. Повернись — и, уверена, я бы увидела нимфу. Или ведьму. Или русалку. Но не обычного человека, загнанного в тупик. — Больше сюда особенно не походишь, — тихо сказала она, но я услышала. — Еще месяц — все снегом засыплет. Тогда здесь такая холодина, что только на Полюсе холоднее. — Ты хочешь уйти? — не выдержала я. Руки против воли сжались, а плечи подтянулись к ушам. По правде говоря, я готовилась принять удар. Все это время я думала: она решит сбежать — не если, но когда. И когда это наступит — она бросит меня? Скажет «Или я сбегаю, или умираю. Что выберешь?» Ответь она на мой вопрос: «Да», и я бы тут же начала умолять ее взять меня с собой. Потому что какой теперь смысл оставаться без нее. Какой толк от беспечной жизни, если в ней не будет ни смеха, ни страсти, ни вкуса к каждому дню. Ожидание тянулось, как старая жвачка от подошвы к асфальту. Заклокотали невидимые в деревьях птицы и стало светлее. — Да уж… — заговорила она после длительного молчания и повернулась ко мне, подзывая сесть рядом. Я опустилась на мокрую почву, Сахара села рядом, приминая юбкой мелкие мокрые травинки. Неделя обета молчания подходила к концу. Пальцы мои задрожали от предвкушения ответа, и в груди свело. Сахара казалась дико, дико одинокой. — Ты уйдешь? — снова спросила я. Но получила в ответ только: — Уна... Ты должна понять... Что я хочу кое-что... — она осеклась, и снова замолчала. — Уйдешь? — я начинала нервничать. Сахара сжала челюсти и уставилась прямо перед собой. После продолжительного молчания что-то внутри меня дернулось, взвизгнуло и заставило начать говорить: — Пожалуйста, скажи мне сразу и честно. Я не представляю, что ты пережила, но я не готова тебя терять. Я знала, что ты так или иначе это сделаешь, но я даже в голову не возьму, как ты жить будешь, и как теперь буду я. Извини, если я тараторю. Извини, если лезу не в свое дело. Извини, если кажется, будто я прицепилась. Извини, но мне важно это знать, — я была накалена больше, чем когда-либо. Слова копились на самом кончике языка, а я удерживала их из последних сил. Но сил у меня было немного. Буква за буквой, они падали и падали, пока Сахара меня не перебила: — Довольно. Уна, — она легко улыбнулась, и наконец-то посмотрела мне в глаза, — я не буду сбегать. Грузовой лифт, набитый опасениями, и подвешенный на слезные железы, безболезненно рухнул вниз. В ушах перестало клокотать. Сахара коснулась моей руки — ее ладонь была неожиданно теплой. — Но, как… Ты останешься? — А что, — заговорила она, глядя вниз, — если сбегу — ты меня потеряешь, если останусь — будешь думать обо мне как о слабом звене? — Нет! Ни за что, — яростно запротестовала я. — А они все будут, — снова произнесла она, воинственно стукнув ладонью о землю, будто что-то доказывала. — Вот все, кого знаешь, даже наша родная Шери, все они будут думать, что я слабачка. «Посмотрите, — будут говорить, — вот ей дерьма наложили, а она ест и еще просит». — Сахара… — Не разубеждай меня! — громче сказала она, и я замолчала. — Не время убеждать меня в том, что все произошедшее лучше, чем оно есть. Прошло еще какое-то время. Небо стало белее, но солнце сегодня показываться не собиралось. Деревья заботливо накрыли нас от действительности. Мы сидели рядом и периодически она брала меня за руку. Осторожно, будто ища поддержки, и одновременно совсем в ней не нуждаясь, потому что решившийся на что-то не требует одобрения. — Я долго думала, — сказала Сахара через какое-то время, — и решила, что нам делать. Я замерла. Она постучала пальцами по земле и испачкалась. Ругнулась. Попыталась вытереть их о юбку. Но больше ждать я не могла. Схватив ее руку в свою, крепко ее сжав, я заглянула ей в глаза. «Пожалуйста, скажи» — все, что я могла у нее просить. Сахара немного опешила, нахмурилась и, не глядя мне в глаза, заговорила тихо, но уверенно: — Я думала: допустим, я сейчас уйду. Что буду делать? Куда пойду? На что буду жить? Ты можешь подумать, что я испугалась. Но это не так… Я совсем ничего не боюсь. Ни голода, ни разрухи, ни даже смерти. Только одного, — она подняла глаза и уверенно произнесла: — быть взаперти. Отсюда я двинулась дальше: если несвобода — страшнейшее из наказаний, то я сама себя накажу, сбежав сейчас. Потому что тогда уже ничего не сможет мне помочь. Я буду несовершеннолетней психопаткой, опасной для общества. Но хуже того — мне некуда будет податься, и иногда мне кажется — незачем... Тогда мне подумалось: ну а если моя ситуация неизменна, то и свободы никогда не будет. Ведь так? И я поняла… Не в постановлениях и заключениях дело. Свобода в свежих летних вечерах, в осенних ливнях, в теплой кружке, пока за окном метель, в весенних почках на деревьях. В том, чтобы улыбаться каждый день. И пить вино на природе. Кормить собак. Честно делиться с кем-то своими снами. Расчесывать волосы после душа. Искать лучшую шелковицу на рынках. Потеряться в толпе и снова найтись. Молчать, сколько захочется. И не бояться это потерять. Понимаешь? А я не знаю, как это получить, кроме как… С тобой. Мой рот невольно приоткрылся. В душе защебетали юные весенние птицы. Их сладкие трели разбудили во мне негу. Вся радость собралась в животе. Я хотела что-то сказать — хотела и не могла. Меня будто выключили. А она — она говорила об этом, и мне хотелось реветь. Прямо здесь и сейчас. Потому что все это — на протянутой ладони. Ну же, Уна, хватай ее за руку! — Если это для тебя слишком, — быстро заговорила Сахара, — я ничего от тебя такого не хочу, просто если не хочешь со мной уходить… — Ты мне нужна. Это сорвалось самым естественным и правильным образом. Я прижала ее ладонь к своей груди и в сердцах ляпнула главное признание в своей жизни. Я любила Сахару. Ее дикие идеи. Ее цельность и хаос. Улыбку и морщинку между бровями. Бардак в нашей комнате. То, как она периодически глотала гласные. И все, что она мне сказала — свобода, о которой можно только мечтать. Но чем дольше Саша молчала, тем больше подступала тревога. Не поймет ли она меня превратно, не уколет ли, не скажет ли, что у меня проблемы... — Тебя легко впечатлить, — она улыбнулась в пол, и, кажется, что-то в эту секунду кардинально поменялось. Это был неосязаемый толчок ветра, незаметное касание подола юбки коленей, моргание — что-то, чего я бы ни за что не уловила, но что преобразило Сахару в один миг. Она посмотрела пол, а затем подняла глаза. Они загорелись. Рот расплылся в бойкой улыбке. Она сказала: — Веришь — ничего, вообще, не боюсь! — и была прежней, моей Сахарой. — Верю, — очевидно ответила я. И она, наконец, со мной поделилась: — Я, клянусь, и думать не могла, что ты согласишься! Ну, то есть, ты, конечно, классная, и мне с тобой очень круто болтать и шутить, но ты вся такая… Немного трусливая. Прости! — она сразу поспешила остановить мой протест и потрепала по щеке. — Это не страшно, подумаешь. В общем, мне казалось, что ты не согласишься. Вот что мне казалось! А вот, что я решила: лучше всего будет уйти с наименьшими потерями. Когда тебе восемнадцать стукнет. Тогда и секунды не пройдет, как мы с тобой исчезнем отсюда раз и навсегда! — Почему не раньше? — Это просто безответственно, — она подала мне руку, и мы встали. Она отряхнула мои штаны, а я — ее юбку. — Что мы будем делать? Никем даже работать не пойти. Знаешь, я не хочу всю жизнь жить в побегах и вне закона — все эти штучки крутые только в фильмах. А я хочу быть стабильно счастливой. Пока я еще не придумала, как, но… Это дело времени, кошечка. Она подмигнула и бросила руку на мое плечо. Воздух стал свежее и приятнее. Мокрые кеды теперь совсем не мешали. — Я что-нибудь придумаю за это время. Планы так просто не строят. Но мне будет легче, если у нас хотя бы ты будешь с правами. Крепко обняв меня за шею, она поцеловала меня в щеку, и я заулыбалась сильнее прежнего. — А как же сестра Мария? — уточнила я. Сахара подумала и убедительно сказала: — Повоюем. *** Я не соврала ни в единой букве. Я любила ее так, как только могла. Я знала это — потому что ты всегда знаешь, что это любовь. Она была мне лучшей подругой, сестрой, моей семьей. Все, что было в Сахаре, меня дополняло. Все, что было во мне, дополняло ее. Мне не хватало смелости и решительности, ей — осторожности и рассудительности. Еще, конечно, способности убираться, но какая это, в сущности, мелочь… Жизнь, прожитая в тот день, стала эпичным возвращением Сахары. Она зашла в классную аудиторию, толкнув дверь с ноги, и никому не дала и слова вставить в свой адрес. Что сказать — она была бесподобна в умении держаться гордо. Ее сбитые костяшки меня воодушевляли. «Повоюем» — а разве могло быть иначе? Я просто дура, когда думала, что она сломалась или сдалась. Просто дура. Мы много говорили тогда. Обо всякой ерунде. Она много гладила меня по щеке, а я ее — по волосам, пока вечером мы читали друг другу «Поющих в терновнике». «Мэгги удивительная девушка», — восхищалась Сахара — «Ты на нее чем-то похожа, но никак не уловлю, чем…» Я протестовала: — Но я же не влюбилась в священника. — Конечно, — улыбнулась Сахара, — только в воспитанницу православного интерната. Она смеялась и смеялась, пока не заметила мое серьезное лицо: — Я шучу. Просто шутка. Расслабься. — Да нет, — поспешила оправдаться я. — Просто как-то нелепо звучит. — Ну да, я же не высокий красавчик с голубыми глазами, — без зла сказала Сахара. — Может, мне не такие нравятся. — Да? — Сахара живо поднялась на локтях и захлопнула книгу в моих руках. — А какие? — Не знаю, — замялась я. — Ну, с карими глазами, наверное. — Совпадает! — она хихикнула. — Ну а тебе? — я попыталась перевести тему. — Какие тебе нравятся парни? — О, ну это легко. Люблю атлетически сложенных. Таких, знаешь, будто только с марафона. С сильными ногами. И чтобы выше меня были, а то как-то верзилой себя чувствуешь с коротышками… Ой, и еще, чтобы от него пахло! Вот прям хорошо пахло — древесные запахи — это мечта! Я помолчала. — И что, ты встречала такого? — Конечно, — естественно заметила Сахара, — таких пруд пруди. — Таким был твой парень? — С чего ты взяла, что у меня был парень? — Прости, — разговор тек в илистое русло, покрытое тонким, как хрусталь, льдом. — Это не мое дело. Просто мне показалось, что ты с кем-то встречалась… Или просто… Тусила. — Тусила? — она внимательно на меня посмотрела. — Интересное слово. Просто в мире есть привлекательные парни. Странно, что у тебя единственный критерий — это карие глаза. Вечер напомнил о себе быстро. Девчонки, уставшие, разбрелись по комнатам. Начался период активной зубрежки. К слову, я тоже много читала — мне оставалось меньше недели, чтобы уехать подтверждать сестре Марии, что я заслужила свое место. Но пока все, кого я знала, зубрили строчки разваливающихся учебников, я пыталась сосредоточиться на другом... Что-то в этом разговоре было не так. Но тогда мне еще сложно было понять, что. Я честно себе сказала: мне неприятно. Знать про атлетических парней, и про сильные ноги, и про древесный запах. И еще, конечно, про то, что таких «пруд пруди». Я сказала, что отойду в туалет, и умылась холодной водой. Глупая, детская ревность! «Дружи только со мной» — так я для себя расценила щемящее чувство под самым горлом. Я сказала ей утром, что нуждаюсь в ней, а вечером она мне выдает — «люблю высоких парней». Я похлопала себя по щекам. Какими идиотствами я здесь занимаюсь! Какими несуразицами! Для пущего эффекта я стукнула себя по лбу. Ей просто нужно расслабиться и отвлечься от того хтонического ужаса, который с ней происходит. Вот она и мелет всякую ерунду! А я ведусь... Ведусь на это и ругаюсь сама на себя за обидчивость и ранимость! Но хотела я того или не хотела — в моей голове крутились кадры, сменяющие друг друга, как фильм. Вот Сахара сидит, нога на ногу, курит, вся такая обворожительная и загадочная — прямо такая, каких любят те, кому не хватает острых ощущений. А напротив — некто без лица, но высокий, с сильными ногами и — разумеется — с хвойным запахом древесины. Он хватает ее за лодыжку, и чуть притягивает к себе. Сахара кидает сигарету в сторону, хватает его за затылок, и первая впивается в губы. Я знала — ей такое понравится. И в моей голове нравилось. А меня воротило от этих мыслей. — Ты так долго, — сказала она в комнате, пока кряхтела, двигая кровать. Тяжеленные деревянные ножки плохо скользили. Ей стоило немалых усилий передвинуть свою кровать к моей. На лбу проступили капельки пота. Я сжала губы и посмотрела в окно на собирающийся дождь. — Опять непогода, — сказала я, чтобы отвлечься. — Ага, давай. Сахара залезла под одеяло и позвала меня. Мы выключили свет, и Саша заговорила про Мэгги из книжки, которую мы читали друг другу. Она говорила что-то о ее бесконечном числе братьев, об Австралии, и что туда-то мы точно не поедем, ведь там куча пауков… А я лежала, не отвечая почти ничего или пусто поддакивая. Меня душили слезы. Почему мне так хотелось плакать? Какую бы мысль я ни подбирала — она не подходила под истину. Оставалось только лежать и глубоко дышать, думая — не сейчас, не сейчас, не сейчас. Мне было и жутко приятно от ее слов, и радостно, что она говорит «мы», а не «ты и я», и печально от последней недели, проведенной в стрессе, и горько от ее рассказов. Ужасно горько. Я отвернулась, чтобы уснуть, и Сахара прижалась своей спиной к моей. Так, и правда, было дико тепло. Но и это тепло не помогло мне. Какие же все-таки ограниченные люди! Из всего спектра эмоций меня пробило на слезы от скопившегося. Сахара быстро заснула и едва слышно сопела. А я смотрела в темноту стен и думала о тех вещах, о которых мне думать не стоило.