Аварийная исповедь

— С ней что-то не так, — из Сахары донесся нечеткий звук набитого рта пюре с комочками и капустной котлеты. Я нервно дернула плечами и посмотрела вниз — «что-то» — это ты. — С тобой что-то не так, — поддержала ее азиатка. — Определенно. Как экзаменаторов и плохого студента нас разделял стол. На столе — три тарелки, у двух из которых отбиты кусочки эмали. На тарелках растеклось пюре — жидкое, как моя способность сопротивляться. В стаканах дрожал компот. Пахло сухофруктами. Сахара сверлила меня оценивающим взглядом и жевала, азиатка поддакивала. — Но что не так, — она затянула риторическую мысль почти нараспев, став похожей на сытого поэта в поиске избегающей его музы. — Может, волнуется? — они обе смотрели мне в глаза и обе делали вид, что глаза не мои, а моего манекена — вот, смотри, обсуждай, экспонат для наглядности. — Да что она, в первый раз участвует в таких конкурсах? — А то, — азиатка расчленила свою котлету на две части. — Я позавчера видела, как сестра Мария ей смачно вмазала за вопрос «а что, если первого места не будет». Ну ты нашла, о чем спросить! — смеется она и, наконец, обращается ко мне. Я выдыхаю. Овеществляюсь. Я снова стала элементом этой реальности, а Уна-экспонат канула в одной из альтернативных. — Спала плохо, — вру я и не вру одновременно. Из котлеты торчат крупные капустные ошметки, на вкус они сладковатые — совсем не то, что ожидаешь почувствовать, закидывая в рот кусок овощной котлеты, но это на удивление вкусно. — Врешь, — говорит Сахара, дергая подбородком. — Я же рядом сплю, бестолочь. Я же все чувствую! Если бы ты плохо спала, мне бы пришлось тебя усыпить. Я вскидываю на нее глаза и тут же опускаю. Шутит. Азиатка хихикает в стакан с компотом: — Вот бы сестра Мария охренела! Столько раз заставить ее эссе переписать, чтобы найти бездыханное тело. — Синее, но будто спящее, с чуть приоткрытыми губами, — поддерживает Сахара. — Целая спящая красавица. Кто ее целовать-то будет. — А что? — Сахара хоронит острие вилки в котлетно-картошечном месиве. — Хоть бы ты, — она подмигивает азиатке. — Или я. У нас здесь настоящая любовь! — Прекрати, — встреваю я. Они замолкают и внимательно на меня смотрит. Вышло чрезмерно отчаянно. Азиатка следует ее примеру. Обе пары глаз чего-то ждут. Обе пары щек жуют. Сложно воспринимать серьезно жующего человека. Особенно, когда они такие синхронные. Я потею. Будто даже температура поднимается. Потому что сейчас придется врать, а врать Сахаре я не люблю. Она всегда меня раскусывает! Вот, пожалуйста, на днях решила продышаться на улице после встречи с сестрой Марией — той самой, о которой упоминала азиатка, — так Сахара, стоило мне вернуться в комнату, не поверила, что я за чистым бельем заходила. А ведь я пришла с бельем в руках! Она сказала — «Что-то ты мутишь!», а потом начала давить на меня с разных сторон своим мрачным взглядом. Пришлось рассказывать. — Я, действительно, долго не могла уснуть, — повторяю я еще раз, в надежде добить ее подозрение. — Она права, — я дергаю головой в сторону азиатки, но мой лоб будто привязан на тугую нитку к дну тарелки. Так и эдак — а все равно голова покорно повисает над едой. — Стресс, нервы… Как я первое место займу — пока непонятно. — И даже мне рассказывать не хочет, — горько, но театрально произносит Сахара. Лихачит и не замечает, что перебарщивает. — Представляешь? — А так поди третий месяц друг от друга не отрываетесь. — Вот! — она вскидывает вилку в воздух и прочерчивает ею какие-то узоры. — Ты права, Шери! Третий месяц — а будто незнакомый человек! — Ну все, — я тру лоб и немного улыбаюсь. — Ничего я от тебя не скрываю. Что-то не лезет в меня ничего, пойду лучше допишу шпаргалки. Когда я встаю, то за спиной еще слышу шепот: — Может, Марта чего сделала? — Да чего она сделает, — раздраженно фыркает Сахара, — уже последние синяки с нее спали, а носа не сует. Тем более к Уне. И правильно делает. — Да что не так тогда-то… Что-что! Да куча всего! Избегать Сахару у меня получалось плохо — не так легко игнорировать соседа и лучшего друга, и почти единственного человека, который тебе нравится. Я осекаюсь собственным мыслям. Ну вот — опять. Тот вечер что-то изменил. Во сны ко мне приходили спортсмены — одни занимались самбо, другие были легкоатлетами. Они приходили и спрашивали, как выглядят их ноги. Зависть душила меня, но я не могла врать — их ноги выглядели потрясающе. Легкоатлет был в шортах, и я подумала — накину ему несколько баллов за это решение. Вокруг не было ничего — или я не помню. Просто зал с тренажерами посреди пустоты. И с десяток парней разной масти качают ноги. Стоит терпкий запах хвои и пота. Но не такой, что хочется воротить нос, как от Потамианы, а такой — за которым следует красивое тело и приятная улыбка. Я знаю — где-то неподалеку гуляет Сахара и скоро придет. Я занимаюсь грязным делом — подбираю ей кого-то, кто ей понравится. Но мне не нравится никто — и я думаю, что до этого никому нет дела. Во сне я плюю легкоатлету на ногу, и он шипит на меня, будто ощетинившаяся кошка. Через несколько секунд он и впрямь становится кошкой, но послушной. Я не понимаю, как так, и приближаюсь, будто у меня плохое зрение. В какое-то мгновение я утыкаюсь носом в ее нежную шерсть, и понимаю, что это макушка Сахары. Она отводит голову от моего носа и ложится на колени. Очень жарко. Будто мы сидим в бане. Я боюсь — сейчас вспотею — она поднимется, будет говорить, что я скользкая. Но она цепляется руками за мои ноги и лежит так, пока я не просыпаюсь. А просыпаюсь я резко и посреди ночи. Потому что чувствую себя неправильно. Чувствую себя по-дурацки потом весь день. Будто есть чего стыдиться. Пытаюсь вспомнить все детали сна. Не той его части, где бегали спортсмены. А ту — с Сахарой. Будто я там слышала Брамса — из комнаты сестры Марии. Или, может, просто кто-то играл простые шопеновские мелодии из кабинета музыки. А на ней был только непонятный халат, из-под которого торчала шея и плечо. И, даю слово, мне показалось, что на ее теле что-то есть — что-то вроде татуировки или налипшей грязи, но теперь мне никогда не узнать этого. Может быть, пойми я, что это сон, я бы спустила с нее халат. Но во сне я была уверена, что все взаправду, и потому вела себя как обычно. Держала в руках — что за глупости лезть Сахаре под одежду с намерением выяснить, чего она на себе нарисовала. Где-то в тот промежуток она напрыгнула на меня и повисла, как самая преданная обезьяна. От ее напора стало неудобно. Сахара терлась своей щекой о мою и что-то рассказывала о бренности бытия, а заливалась краской и температурой. — Ты болеешь? — спросила она и прикоснулась губами к моему лбу. Пришлось врать, что у меня на что-то аллергия и надо пойти подышать воздухом. На воздухе и, правда, стало легче. С того момента каждое ее прикосновение ощущалось сильнее других. Будто я была магнитом-приемником, а она передатчиком волн: ее ладонь касалась моего плеча, а волна отдавалась аж до пяток! Что за сантименты… Сахара стала делать мне плохо одним своим присутствием. Но если мы не виделись несколько часов, то становилось еще хуже. Мне так нравилось разговаривать с ней о всяком — о ее любимых героях и книгах, о фильмах, которых мы не видели, но о которых слышали, о том, что где-то за океанами люди выращивают рис, где-то водятся акулы, молния трещит прямо по земле — обо всем и ни о чем, но таком содержательном. Нравилось, что она засыпает на мне. И что смеется над тем, что я убираюсь и за ней тоже. Ее веселили разводы пыли на моем лице, когда мы мели полы. И удручало, как плохо восстанавливается мое дыхание после бега на физре. Она продолжала ходить на тренировки по волейболу. Я честно ходила несколько раз поддержать ее в свободное время — но после последнего раза зареклась там появляться. Потому что Сахара производила на меня глубокое впечатление, и обсудить природу этого впечатления с ней я не могла. А никто другой бы не понял правильно… Я села рядом с Юлой. Вообще, ее так называли из-за имени и из-за того, что она всегда — сколько я ее видела — крутила на своей макушке жидкую гулю. Круглощекое лицо контрастировало с худощавой конституцией. Она усиленно занималась алгеброй и геометрией, и всем казалась до жути умной, хотя умными здесь были все. От этих усердных занятий зрение ее испортилось, и иногда она носила очки. Иногда — потому что в интернате очки легко сломать, а кто ж ей новые купит. Все вместе соединялось в целого человека, сидящего рядом со мной. Юла жила по соседству — прямо слева от нашей комнаты. Она делила ее с набожной Анкой — Аней, если по-русски, но вот уж над ней любили поиздеваться. Анка всегда держала голову покрытой и носила юбку до пят даже на физре. От этого сложно было понять, какого цвета ее волосы и что ж там на самом деле происходит под этой длиннющей юбкой. В общем, Юла и Анка были странной парочкой соседок, которые, казалось, жили мирно. Но сегодня первая из них вдруг пожаловалась мне: — Вот мы регулярно слышим хохот из вашей спальни. Знаешь, как завидно? — она с болью взглянула на меня своим дальноруким взором, и я не уверена, что она хорошо меня разглядела. — Сидишь с утра до вечера с этой Анкой — скука смертная. Только шаг влево — она сразу хлоп — и цитатку тебе из Библии! А легко ли жить, когда знаешь, как Богу не угоден? — Ого, — я оторопела от этой голой истины. — Так мы вам мешаем? — я попыталась сгладить ее настроение, сама не понимая, зачем мне это. — Иногда, — ворчит Юла. — В прошлом месяце еле удержала ее от похода к сестре Марии. Ты же знаешь, как Аня вечно к ней бегает по любому поводу и без. — Да, — мрачно замечаю я. Она бы побежала к сестре Марии, случайно увидев в просвет нашей комнаты две банки, на дне которых плескалось что-то подозрительное. Анка, разумеется, не ведала ни одним своим коротеньким усом над верхней губой, что это запасы из погреба нашей Госпожи Жуткой Рожи. Но — клянусь — в ее глазах я разобрала, что она обязательно расскажет об этом сестре Марии и нас ждет ревизия. Впрочем, не рассказала, потому что днем позже Сахара до полусмерти избила Марту, а потом получила еще около ста наказаний, и когда вернулась — не выглядела умерщвленной. Такая сила Анку напугала больше, чем поразила, и тайна с банками каналу в омут ее гнилой душонки. Пока мы плохо говорили о Юлиной соседке, закончилась тренировочная часть и началась игра. Девчонок из команды поделили на две сборные поменьше. Они топтали выкрашенный коричневый пол, разрисованный разноцветными фигурами — разметкой для баскетбола, наверное. Десяток одинаковых пар кроссовок, белых носков и эта нелепая синяя форма, которая не шла никому, потому что была мальчуковой. Чья-то лень или безразличие — но девочки действительно носили старую форму советских баскетболистов. Но, видимо, каких-то очень больших баскетболистов. Потому что хоть Сахара и была высокой, все же, пожалуй, не настолько, мягко говоря. На них висели майки как выпотрошенные мешки, а шорты приходилось перешивать. Впрочем, двигаться в таком было удобно. В складском помещении таких форм было еще, по меньшей мере, с полсотни. Новенькие брали их, перешивали, и получалась отличная командная работа. В окна спортзала не лился свет. Уже в тот день ноябрь переступил свое начало, погода превратилась в традиционный жир из набухшей грязи и дождя, а солнце стало редким гостем над интернатом. Сахара иногда говорила, мол, жаль, что мы не встретились летом. Тогда бы можно было бегать в лес, мочить ноги в полуживой речке и забегать к бабуле с молоком за борщом. Я закрывала глаза и блаженно представляла: мы несемся по склону холма, подгоняемые ветром. Только отцвели одуванчики и становится дурно от чистого воздуха. Пятки почти не прикасаются к земле. Ноги обязательно босые. Сахара обязательно берет меня за руку. И мы стопроцентно падаем, уставшие, в траву. И там так — так! Так! Что просто словами не передать… Пахнет жаром, чуть сыростью от земли, розмарином и медом — потому что на обед к чаю дали немного меда. И несколько капель осталось на ее губах липкими разводами. Подожди, это так легко исправить… — Тайм-аут! — кричит нелепый тренер в монашеской одежде нового поколения. — Женя, у тебя что, рука отсохла? Где человеческая подача? Где былая мощь? Пока тренерша разбирается с капитаном, которая сегодня и, правда, вялая, игроки собираются в кучку на площадке. Я нервно поглядываю на Юлу. Не заметила ли она чего. А чего она, в сущности, должна-то заметить, если я даже сама себе не могу дать отчет в том, о чем думаю… Меня хватает невольный страх, что кто-то влез мне в голову и прочитал мои мысли. Я не об этом хотела подумать! Я не то имела в виду! «Не то — это что «не то»?» — голос в моей голове словно бы мне и не принадлежит. «Да не то… Не про мед». «А про что?» «Ни про что» «Но про что-то же ты подумала!» «Но не про то, про что должна была» «Значит про то, о чем не должна была» «Это сводит меня с ума» «О да! — радостно вопит голос в моей голове. — Да, ты подумала…» «Не надо!» «Такие сладкие, желанные…» «Стоп!» «И отвечают взаимностью» «СТОП!» Я врезаюсь пальцами в волосы и Юла обеспокоено спрашивает: — Ты в норме? — Да какое твое дело! Она пожимает плечами и глотает фразу: «Вот, с кем поведешься…» В голове неприятно пульсирует. О чем я только думала! Становится страшно — так, будто она уже знает. Потому что сидит на полу, разминая себе коленку, и смотрит на меня, подняв брови. Думает: ты поссорилась с Юлой или думала о том, как меня… А что, собственно, ты меня? У меня не хватает силы воли. Произнести это — значит признаться себе в чем-то, в чем совсем не хочется, и начать об этом думать. Сахара разминает колено, затем икру. У нее — как у всех, кто ей нравится, кроме, конечно, меня — спортивные ноги. Сильные икры. И кожа блестит там, где сквозь нее проступает кость. Вообще, это красиво — как белый носок обхватывает ее ногу и чуть пережимает. В ней чувствуется объем и гладкость. Жизнь и чувственность. Будто сама кожа пахнет молоком или еще чем-то таким приятным. Может, Сахара и права, когда говорит, что это очень красиво. Она-то ведь тоже спортсменка в какой-то степени. Волейбол это ведь тоже спорт. И ноги ее — особенно в таких гольфах — совсем крышесносные. Я вскакиваю с места. Все, кто сидел на лавочке, шипят на меня, закачавшись в разные стороны. Я смотрю на Сахару — смотрю, зажмуриваю глаза и так разворачиваюсь на пятках. Больше никогда не приду в эту адскую комнату! Вечером она с меня, конечно, спросит. Но только если я не задержусь в кабинете самостоятельной подготовки! А я задержусь. Потом попадусь под руку Василисе. Потаскаю бесконечные вещи из прачечной, которые копятся там, как мысли, над которыми я не хочу задумываться. И к глубокому вечеру вернусь в комнату. Скажу правду — припахивают. Через неделю Сахару это начнет бесить. Но еще через неделю я уеду. Уеду вплоть до начала декабря. Никогда бы не подумала, как вовремя случится эта жуткая гонка за первым местом среди российской молодежи. Тогда такие конкурсы значили не больше чем престиж, но и это сестру Марию устраивало. Она отправляла меня сразу на три тура. С Потамианой мы поедем на поезде, будем жить в одной комнате общежития. За две недели я пройду три тура — что будет, если я не пройду дальше первого, представлять не хотелось. В последний вечер Сахара схватила меня за руку перед самым сном. Она долго лежала в тишине, но в итоге не выдержала. Касание ее оказалось таким же неестественным, неловки и теплым, как и всю предыдущую неделю. Я поежилась, и она убрала руку. — Что я успела сделать? — спросила она, и я с ужасом подумала, что она винит в моем настроении себя. — Ничего, просто… — Нервы? — издевательски спросила она. — Ты от меня шарахаешься! По углам буквально прячешься! Что случилось? Марта? — Да какая Марта, — я устало плюхнулась на кровать валетом. — Ты даже легла валетом! Я же говорю — ты меня ненавидишь. Я не могла понять: это очередная театральщина или она серьезно. Я посмотрела ей в глаза. Сахара была аллеей с живыми цветами среди усеянного пеплом леса. Она была ледяным озером посреди жаркого лета. В нем было так легко утонуть. И лучше бы утонуть — но ведь всегда был шанс стать русалкой. Сахара искрилась, как костер в ночи. Голос ее был сладок, как дикие ягоды. Она касалась меня, как первый летний ветер забирается под рубашку. Будто убирала волосы за ушко после купания в реке. Сахара пахла медом и молоком, пряностями, хвоей. Стоило мне учуять этот запах молодости и нежности — ноги подкашивались. Она была как дом, из которого не хотелось сбегать. Я взяла ее ладонь в свою и сжала. Возникло неприятное напряжение. Она долго на меня смотрела. Даже когда я отпустила ее руку и легла спиной. Какая глупость! Мой внутренний голос был прав. Я хотела ее поцеловать. Растолкать окружающих людей, оказаться в самом волшебном месте нашего леса, запереться в самом дальнем углу интерната, забраться в высокую траву… И коснуться ее губ своими. Стыд дал жаром по щекам похлеще, чем сестра Мария. Все две недели я буду следовать примеру Потамианы — и молиться, ведь вдруг палка выстрелит именно на этот раз. Я не сплю всю ночь, но Сахара спит. Она спит и ей, наверное, снится что-то мистическое. Утром я уйду до того, как она проснется. И буду знать, что обидится Саша смертельно. Сначала проснется ее обида, потом — тело. А дальше полетят в разные стороны обереги и талисманы. Потому что Бога, конечно, нет, но духи леса и интерната — это совсем другое. Но и они в этот раз облажались.