Аварийная исповедь

Так на чем я остановилась? Ах, да! Я звоню на автовокзал. Почему туда? Там не стребуют паспорт даже на межгород. О том, зачем мне нужно вернуться в начало, пожалуй, стоит рассказать позже. Но тогда… С чего бы продолжить… Пожалуй, стоит обрисовать, наконец, главную проблему. Кир был эмансипированным подростком. С правом владеть бизнесом и отвечать за себя по закону с шестнадцати лет. А бесконечный грабеж и экономия на прокладках и еде сестры Марии на блюдце принесли парню собственный бизнес уже к совершеннолетию. Стало ли для меня открытием, что к тридцати он вырос во взрослого серьезного бизнесмена? Абсолютно нет. Стало ли это открытием для Сахары? На удивление, да. Я не видела ее много лет, но уверена — когда она узнала, что он созрел для строительства собственных торговых площадей, то пришла в ярость. Так и слышу, как она шепчет сквозь сжатые зубы: «Неудачник…» И тут же расслабляет челюсть, чтобы никто не заметил волны ненависти. Были ли у нее причины помимо таинственной истории с ее мертвой подружкой? Ох, да. Но вернемся к фактам, известным мне на момент погружения в прошлое. Кир построил себе здоровущие здания с синими окнами и тысячами ступенек. В них блестели пустые витрины, краснели огнетушители на верных местах и кружились двери-вертушки. Он проверил здания на устойчивость, прошел санпин, исполкомы, кадастры — и еще кучу слов, в которых я бы потерялась в первые три минуты. И в результате ты задирал голову, а челюсть интуитивно приоткрывалась. Я бы сказала — это какой-то Фрейд. Что-то на соблазнительном, когда смотришь на нечто с тупым восторгом, зная предысторию, а на тебя в этот момент смотрит владелец богатств. Но делать деньги — даже если представить, что у него был талант — ему не довелось здесь. Сахара устроила террор. Правое крыло разлетелось, как карточный домик. Блестящие небесные окна стали похожи на витражи, выложенные на асфальте вперемешку с бетонной пылью. Полетели переплеты, балки, откосы, двери, куски эскалаторов. Витрины взмыли в воздух, как пух белого одуванчика от ее дыхания. Мне повезло сильнее, чем я думала мне повезет, но меньше, чем могло бы, не приди я туда. Меня проносило взрывной волной мимо десятков дверей и, клянусь, что я успела подумать: «Ну вот, сейчас я умру». И, может быть, стоило. Но беспощадная гравитация пригвоздила меня к земле, вышибив сознание. Что происходило в период, пока меня отключило, я знаю только с рассказов Кира. В клубах пыли он, оглушенный, но невредимый из-за отдаленности своей локации, искал меня, ожидая второго взрыва. А в это время — хотя он, конечно, этого знать не мог — Сахара, полная ужаса, только что услышавшая гудок в моей трубке и понимающая, что натворила, срывается с места, будто это что-то изменит, и несется, врезаясь в коридорные углы, с криком: «Стоп! Не взрывай! Отмена!» Впрочем, мне хватило и одного теракта. Моя левая рука стала кожаным мешком с кучей дробленных костей. Первые два месяца я была в гипсе почти по пояс. Мне сделали четыре операции. Полгода я не видела руку под слоем белого закоченевшего материала. Мозги стали на место тоже не сразу. Голова раскалывалась от яркого света, от громких звуков, от резких перепадов давления — проблемой было даже проехаться в лифте. Я много блевала. И еле-еле могла вспомнить, что произошло с десяток первых дней. Да уж, натворила она делов. И если я воспринимала это как справедливое наказание судьбы, Кир, который все это время находился рядом, обманываемый мной, исто верил — теперь у него с Сахарой кровная война. Ведь это «она чуть меня не убила», а еще — «конченая шизофреничка», и — коронное — «а что она сделала с моей матерью?!». История о преступлении и наказании — а таковой она должна была для меня стать — не состоялась. Я годами искала прощения в аскезах, йоге, тибетском куреве. В эзотерике, ритуалах, Боге. В рейвах, поэзии, алкоголе. Я пыталась искупить себя болью, служением, верой. Но самое страшное — признание — никак мне давалось. А теперь, когда далось, я не могу с этим жить сильнее, чем раньше. Будто это возможно, что признание не освобождает, а только углубляет рану вины, стыда и ужаса. Я рыла себе могилу с тех пор, как Сахара уверенно сказала: «Никому не слова», «Прикуси язык, не потей», «Хлорка в нижнем ящике». И каждую ночь, в которую я встречалась с кошмарами, эпизод — один в один как в жизни — повторялся. Меня знатно лихорадило, часто поднималась температура, а перед глазами стояла одна и та же комната, окно, плотное зимнее покрывало. Время закончить свои метания наступило. Мама была права: любое мое страдание — не следствие того, что нечто уродливое ко мне тянется, как мотылек на свет. Но того — что внутри меня это уродливое существует само по себе, воет и стенает от одиночества. И стоит ему только завидеть что-то похожее — оно протягивает свои желтые мозолистые лапы и — крепкий хват! Вот тебе и человек-черная дыра. Несчастный ты, несчастные все вокруг тебя. Как это остановить? Единственное, что мне осталось закончить — это привести в порядок память. Место, где все началось, и где все закончится — пусть оно сияет моим воспоминанием как взрыв на солнце, как первая любовь, ломающая грудную клетку, как ласковые пальцы мая, гладящие тебя по волосам. Тот декабрь был не таким холодным, как часто выпадало на долю декабря. Я вернулась с конкурса с первым местом подмышкой и бежала, оставляя глубокие следы в снегу, рассказать об этом ей. Разлука, пусть даже недолгая, сделала мне хуже. Я дико скучала. Хотела всем поделиться. Рассказать, как я браво справилась с первым этапом. Как успешно разделалась со вторым. И что на третьем — эссе — я говорила почти как она. Фразочками из ее книжек, цитируя Юнга и его противоречия, аккуратно складывая буквы Рембо в удачные примеры духовного несовершенства, с идиотическим восторгом добавляя в текст Маяковского как человека больной силы, и, конечно, ссылаясь на «неизвестного автора» — собственные строки Сахары, которыми она долго не хотела делиться. Заметки и записки, просто мысли, которые координатор олимпиады в итоге назовет «выдающимися». Я внесла в двери интерната ветер. Клубы горячего пара изо рта. Собственные красные щеки. Белый снег слепил. Мороз кусался. И, оставляя мокрую слякоть после себя, я птицей взлетела по ступенькам, чтобы наконец ее увидеть. В комнате оказалось пусто. Почти три недели — и вот, какое разочарование. На завтраке я привычно села за стол к азиатке и ее черноглазой соседке. Та сдержано кивнула и традиционно молча слушала окружающих. Шери была более приветливой: она схватила меня за руку, потрясла ее и, улыбнувшись во весь свой обаятельный кривозубый рот, произнесла: — Я почти потеряла надежду! И вот она ты, живая и даже целая. А ведь мы думали сестра Мария тебя разорвет. — Это еще почему? — А ты последнее время больше Сахарой занималась, чем «общество» исследовала. — Кстати, — игнорируя ее игривый тон, произнесла я, — где она? — Так волейбол же, — вставила черноглазая, наматывая гигантскую катушку длинных прохладных макарон на вилку, — все знают. — Не могу не согласиться, — подтвердила Шери, — как будто информация, Уна, тебя ненавидит. Вечно все последней узнаешь. Я огляделась. Эти злостные сутулые спины больше не казались враждебными. Странно, но я совсем не уловила момент, когда форма стала мне влитой. Будто сидевшая на мне как попало одежда постепенно увеличивалась и уменьшалась в разных местах, пока, наконец, не приняла форму моего тела — теперь уже полностью адаптированного под интернат. Тоненькие полосочки на юбках и зимние кофты — такие одинаковые — но я любую смогла бы узнать со спины. И хотя я испытывала к этому месту неприятные для других теплые чувства, макушку Сахары мне отыскать не довелось. — Иррационально ищешь ее? — угадывая мои мысли, подбила азиатка. Против своей воли я покраснела. — Что такого, — попыталась оправдаться я, — кто не скучает по своим подругам? — Не имею ничего против, — согласилась она. А после длительных ни к чему не ведущих расспросов о столице, она вдруг доверительным шепотом произнесла: — Сахара себя так прилежно вела в твое отсутствие. Вы друг на друга скверно влияете. Но! Одно могу сказать точно — кажется, это была прелюдия к большой, громкой шалости. — Чего? — уточнила я, протискиваясь сквозь узкую дверь вместе со всеми остальными воспитанницами. — Все потом, — в самое мое ухо шепнула азиатка и через секунду исчезла, присоединяясь к группке девчонок, спешащих на уроки. Я приехала спозаранку, едва встало солнце. Потамиана сразу же просеменила своими большими ногами в сторону кабинета сестры Марии. Передала ей документы. Вернувшись в комнату с завтрака, я легла поперек кровати, раскинув руки. От ее подушки пахло сигаретами и сном. А еще — крепким приветственным объятием, смехом на ухо, поцелуями в обе щеки и глазами, полными удивления и милой лжи: «Выиграла?! Я знала!» От этого встретиться захотелось еще сильнее. К сожалению, вокруг действительно исчезли все ее и мои амулеты. Комната стала будто просторнее. Я нащупала в кармане мелкую зеленую стекляшку. От нее исходило мистическое свечение. Будто этот осколок жадно впитывал всю удачу, всю благодать нашей спальни. За тридцать секунд стекляшка стала тяжелее и словно темнее. От испуга я разжала пальцы и пригляделась: с какой стороны я бы на нее ни смотрела, она по-прежнему была зеленее и тяжелее прошлой своей версии. Ничем не пахла. Но была теплой, когда я поднесла ее к губам. Была — и не прекратила быть даже после длительного лежания на тумбочке. Прищурившись, я схватила ее, и, зажав в кулаке, выбросила по вселенную самое заветное желание. Исполнится — буду носить этот осколок на цепочке до конца своей жизни в знак благодарности и защищенности! Я открыла глаза, но в комнате по-прежнему никого не было. Когда я думаю о той секунде спустя годы, кажется, будто я была нелепой девчонкой, отчего-то по-настоящему поверив в силу куска разбитой бутылки. Но мой шепот, полный влюбленности и надежды — «Хочу быть с Сахарой!» — осел на краях талисмана, сплелся с концентрированной там удачей, и вспыхнул зеленым пламенем прямо у меня в руках! Так жжется! Разум был против, он говорил: события случайны, мы сами определяем, что с нами произойдет. Но сердце — оно щебетало как весенние пташки и воодушевленно произнесло: это духи меня благословляют — я пожелала, я получила. Тогда, сидя в комнате, я просто спрятала осколок поглубже в свои вещи и решила дождаться лучшего момента. На тумбочке Сахары царил хаос. Книги множились и делились. Вырванные из тетрадок листы торчали тут и там. Этикетки от газированных напитков, чая, бубликов, подобранные на улице и привезенные из всех мест, в которых она была, триумфально украшали все деревянные поверхности. Я открыла первую попавшуюся мне тетрадь и выцепила взглядом: «Люди в толпе. Что толпа королю? Что король Богу? Что Бог неверующему?» И тут же запомнила ее размашистый почерк до конца своей жизни. Два дня тянулись улиткой через многокилометровое шоссе. Дни я проводила за учебниками, вечера — в компании азиатки, ее соседки и двух девчонок из соседней комнаты. Вообще, они были величинами переменными, и азиатка пускала их только после подношения — сигарет, книг, кофе. — Как в тюрьме, — прокомментировала Черноокая, но молча взяла потрепанный второй томик «Войны и мира». — Глядишь, когда-нибудь первый принесут, — сказала азиатка. Оказалось, что девушка с черными глазами прочитала сначала третий том, потом четвертый, а сейчас — ей достался второй. Это кажется нелепостью, если дать мысли посетить свою голову. Но только позволь ей вволю разгуляться — и ты уже видишь человека, жадного до историй, успевшего влюбиться в персонажей, привязавшегося к атмосфере, который никак не может получить продолжения. За «Войну и мир» две девочки — обе рыжие, но разной степени яркости — засели с ними и получили право на кофе. Азиатка варила его на самодельной подставке из согнутых сильными пальцами железных прутов и маленьком костерке в металлической довоенной миске. Делалось это все на подоконнике при открытом окне. И хотя их комната обычно напоминала летний Ташкент, все равно было холодно. — Я слышала, к тебе мать приезжает, — вдруг сказала рыжая, та, что потемнее, Черноокой. Прохлада в комнате тут же превратилась в лютый мороз. Все замолчали. Не отвечала и черноглазая. — Ладно, — темная рыжая попыталась исправить ситуацию. — У меня вот, вообще, матери нет. — Не трогай ее, — приветливо-угрожающе предупредила азиатка и добавила: — по этому вопросу. Я сидела в позе лотоса в дальнем углу ее кровати. Она корпела над кофе. И слова вылетели куда-то в окно. Шери даже не повернулась к рыжей, но та ее хорошо услышала. Мне прекрасно запомнился этот вечер только поэтому. Очевидно ли, но как это приятно, когда есть кто-то, готовый за тебя вступиться. Будто горизонты внутри становятся шире. Никогда бы не подумала, что между ними особенная связь, и все-таки… По Сахаре я стала скучать еще сильнее. — Говорят, Марта сбежать готовится, — заговорчески шепнула рыжая, что посветлее, и это разом смело набежавший морозец. Шери спрыгнула с кровати и громко топнула пятками. Разнесла всем кофе в много-одноразовых стаканчиках. И, усевшись в круг, будто мы собрались кого-то вызывать, спросила: — Что там? — У меня младшая сестра здесь, она дружит с девчонкой, которая двоюродная сестра подруги Милки. Ну, понимаете? В общем, четвертый человек от источника информации! Так что наверняка правда! — Марта? — уточнила Шери и недоверчиво ухмыльнулась. — А что? — светлая рыжая отпила из своего стакана и громко вдохнула — пить это было почти невозможно. — Говорят, собрала сумку — до нового года ее не будет. Поджав язык, я плавно вспоминала, что на самом деле это были слова Сахары — той Сахары, которую еще не посадили на цепь юридической зависимости, и которая еще не складывала в голове план, как разрушить не свою жизнь, но саму систему. — Да треп это все, — резюмировала азиатка. — Почему? — спросила темная рыжая. — Она сорвиголова, что ее остановит? — Даже если здесь врата ада разверзнутся, она останется, и еще сестре Марии на смену придет, — неожиданно лаконично подчеркнула Черноокая, и все на несколько секунд погрузились в молчание. Первой заговорила светлая рыжая: — Нет, — неуверенно протянула она и тут же убедила себя: — нет. Никто из тех, кто здесь воспитывается, не станет тут работать. Это же сумасшествие. — Эх, рыженькая, — ласково отозвалась азиатка, — ничего ты в людях не понимаешь. Таким только дай толику власти — они из нее все дерьмо выбьют. А где еще обездоленным искать отдушину кроме как в интернатах и милиции? Черноокая хмыкнула, и я отчего-то тоже улыбнулась. Было странно представлять Марту, всю в морщинах, с толстым слоем макияжа и на маленьких каблучках, бегающую по выросшим из нас коридорам и раздающую маленьким детским головам пощечины направо и налево. Странно — и неправдоподобно. Вскоре рыжая, что потемнее, раззевалась. Время кренилось к полуночи. Мы сердечно пожали руки друг другу, будто политики под светом камер, и я отправилась к себе. Сдвоенная кровать казалась неестественно гигантской в отсутствие Сахары. А еще — потрясающе не захламленной. Я нырнула под холодное одеяло и быстро уснула, не успев толком даже пару страниц прочесть. Снились мне чьи-то теплые руки. Этот кто-то меня обнимал со спины. А к утру прошептал, что пора просыпаться. Утро наступало стремительно. Самая длинная ночь трескалась и рвалась, заливая горизонт своей ало-малиновой кровью. С неба срывался мягкий, пушистый снег. Покидать кровать в такую погоду всегда очень холодно. Пол морозил стопы. Мурашки бегали, как ошалелые. А в окна изо всех щелей рвалась успокоившаяся вьюга. Даже старая чугунная батарея была бессильна перед пустотами в деревянных откосах. На утренней службе еще вчера неплохо припоминаемый образ сестры Марии нарисовался воплоти. Настроение у нее было великолепное. Она порхала и улыбалась, и даже не выглядела гнусной старухой. Ее рубашка была привычно выглажена, на юбке — четкие стрелки, зимняя кофта — стандартно серая и теплая. Волосы не торчат. Макияж — в три этажа. Ее одновременно монашеский и аляповатый образ так и запечатлелся во мне. Хотя, в сущности, сегодня она ничего толкового и не произнесла. В конце, по обыкновению своему, перекрестивши сразу весь зал, она спустилась со сцены и протопала к выходу. Как слетевшая с воздушного шарика резинка, сестра Мария выпустила наружу гул и перешептывания, вздохи и кривляния. Я еще слышала стук ее каблуков, когда решила повернуть голову к выходу и — увидела там ее. Сахара, только что вернувшаяся, как я вчера, с первыми пениями петухов, переступала с ноги на ногу выискивая мою макушку. Словно незнакомка на вокзале, она с кем-то непривычно любезно здоровалась, но по-настоящему так ни на кого и не обратила внимания. Я знала — чувствовала кожей — что Сахара тоже по мне скучала. И как только я соприкоснулась с ней взглядами, как только приковала ее бегающее внимание — сразу сорвалась с места. Герои картин, висящих вокруг, аплодировали мне. Иисус и Себастьян кричали: «Вперед, Уна!», мазки красок неизвестных авторов, копировавших шедевры, визжали и подбадривали. А я неслась сквозь красоту и искусство, лес и двор, несуществующее прошлое, воспоминания про папу, бесконечные груды книг, чтобы в итоге — попасть к ней в руки. Я сжала Сахару так крепко, как могла. Волосы переплелись. Я почти сбила ее с ног. И тут же почувствовала руки на своих плечах. Она тоже по мне скучала. Как кусочек свежайшего мармелада, я катала эту мысль на языке. С ее плеч еще не сошел мороз, а руки были чуть не прозрачными. Сахара схватила меня за лицо и заглянула куда-то, куда не следовало бы. Ближе, чем нужно. — Ужасно по тебе скучала! — сразу призналась я, зажмурившись. Но вместе со словами испарилось и волшебство. Сахара улыбнулась и поцеловала меня в лоб. А я вдруг осознала, что мы стоим посреди актового зала и сотня пар глаз внимательно следит за тем, что мы делаем. Я смущенно высвободила лицо и сделала шаг назад. Потом обернулась в поисках Шери, надеясь, что она станет спасательным кругом. — Ну что за красота! — раздалось откуда-то сзади, и на Сахару тут же напали другие участницы волейбольной команды. — Всем уже рассказала? Сахара улыбалась всем, кому могла. Смеялась и активно жестикулировала. Махала руками, показывала лучшие броски. Уточняла у меня, точно ли это было восхитительно. Хотя я, конечно, всего не видела, но могу же я себе представить это, в конце-то концов! А потом последовал рассказ о перипетиях и сложностях, травмах, форме, конкурентках. И неловкость испарилась. Сахара привезла с собой дешевый пластиковый кубок, который гордо украшала цифра один. Его поставили к другим, не только с этого года, победам, и заключили под стекло. Девчонки из команды гордились собой так, что носы подпирали небо. Сахара же снисходительно посматривала на это, делая вид, будто всякая победа — само собой разумеющееся. После ее появления время понеслось стремительно и беспощадно. Мы провели скучнейшие шесть часов на уроках, и как только прогремел последний в этом дне звонок, тут же сорвались с мест. Сахара написала на смятом клочке бумаги «Пойдем за церковь после уроков? Есть кое-что». Затем, прикрыв ладонью, протянула его мне. Я посмотрела на нее и согласно моргнула. Поэтому, как только наши ботинки коснулись снега, Сахара рванула вперед, и я побежала за ней. Вокруг все становилось мягким и объемным. Девчонки, посменно убирающие двор, падали на спины и двигали руками и ногами. Те, кто бегал покурить на спортивную площадку, играли в снежки. В кабинете сестры Марии зажегся праздничный огонек — маленькая декоративная елка, помещавшаяся на подоконник. Так проблемы интерната меркли на фоне его дружелюбия. Не так важна была плохая еда или опухшие от здоровенной указки руки, как возможность слепить шарик из снега и кинуть его Сахаре в спину. Она села на холодный шлакоблок за церковью и достала спички. Я садиться не стала, но подперла кирпичную стену. Наконец, мы остались одни. Она мастерски чиркнула серной головкой о бок коробка и из-под ее пальцев родился огонь. — Ты сказала, что у тебя кое-что есть, — напомнила я, потому что Сахара безбожно молчала, и этого интереса я вынести не могла. — Ага, — улыбнулась она и подмигнула. — Пляши. Я растерялась. Не по-настоящему же мне нужно было танцевать? И ведь не письмо же она мне подготовила? Я посмотрела по сторонам. — Ну, давай, мой подарок того стоит! — она махнула рукой и стала ждать. — Глупо без музыки, — выдавила я после некоторого молчания. — Посмотри вокруг! Сплошная песня. Сначала я подумала, что Сахара издевается. Но потом… Я просто протянула ей руку и спросила: — Давай со мной? Скорее всего, она не ожидала. Но смущение, какое всегда озаряет лицо молодой девушки перед чем-то дружественным, близким или интимным, коснулось и ее. Из вредности или из настоящего порыва, она взяла мою руку и встала столбом посреди заднего двора церкви. Впервые я видела Сахару, готовую быть ведомой. Наши пальцы переплелись, и я подтолкнула ее обернуться вокруг себя, не разрывая рук. Вдруг она засмеялась, отражая меня, словно в зеркале. А затем — вцепилась мне в плечи, будто боялась упасть, и так мы кружились несколько минут. Снег падал. Огоньки в отдаленных окнах зажигались. Все вокруг леденело и мерзло, кроме моего сердца. — У тебя все волосы в снегу, — сказала я, когда она остановилась и поежилась. — Это было прелестно, — отозвалась она. — Пожалуй, ты заслужила то, что я для тебя приготовила. Через секунду из ее кармана появилась связка из двух ключей. Я глупо посмотрела на них, потом — на Сахару. Ее лицо было полно идиотского энтузиазма в том смысле, когда тебя радуют потрясающе неразумные вещи. — Что это? — Ключи. Я подождала, пока она продолжит, но ничего не произошло. — Ключи от чего? — Помнишь, когда ты мне позвонила прямо в кабинет сестры Марии? Так вот я, в том числе, за ними ходила. — Это от ее комнаты, что ли? — Лучше! — просияла Сахара. — Это от ее машины! Моя челюсть не выдержала шока. — Представляешь? Искала медь, а нашла золото! — она покрутила их еще раз. — У меня они, вообще, и раньше были. Но перед… знаешь, прошлым летом… Пришлось передать Шери. А потом старая карга сменила замок, потому что что-то заподозрила. В общем, на Новый год мы едем в город. — Стоп-стоп-стоп… — я притормозила ее, показывая ладони. — Ты с ума сошла?! — Отлично! Я как раз так и думала: в нашей компании ты будешь за трусиху и нытика. — Это не смешно, — я внимательно на нее посмотрела. — Ты действительно собираешься поехать в город на ее машине? — Да брось, — несколько раздраженная, Сахара спрятала ключ в карман. — Она отсюда уедет уже на этой неделе. Угадай, к кому. За старшую останется Потамиана. Что нам-то? Она ложится спать в девять без исключений. Ее даже новогодняя суматоха не разбудит. И мы по-тихому, часиков в десять, проберемся к гаражу, выкатим оттуда машину… — Ты умеешь водить? — Делала это пару раз. — Я не в деле. На это Сахара только засмеялась и похлопала меня по плечу: — Конечно, в деле. Посмотри — бежала ко мне, аж пятки сверкали. А теперь я тебя лично прошу — поедем с нами, а ты отказываешься? Очень некрасиво, Уна. — С кем — с нами? — Как это? Ты, я, Шери и ее молчаливая нимфа. — Так они знают?! — Конечно, — закурив еще одну, Сахара пошла вперед, к интернату, а я за ней. — Я же с Шери в старушечьем кабинете искала… Ну, искала, что мне надо, в общем. — Это что же? — А вот будешь много знать, скоро состаришься, — она подмигнула мне, щелчком пальцев выбросила окурок в сугроб и, раскалываясь под моим пристальным взглядом, добавила: — Да бумажку одну я искала. По дурости написала компрометирующую записку. Теперь один сплошной шантаж. — И чем она тебя шантажирует? — Говорит: если я буду плохо себя вести, отнесет эту бумажку к главному злодею, тот из меня суп сварит. Я посмотрела на Сахару, послушала ее «хи-хи-хи» и поняла, что мне ничего не остается, кроме как поднять брови. Позже, ближе к ночи, мы лежали в кровати, и она рассказывала мне про город. Как быстро туда можно доехать. Что мы, оказывается, не в неизвестность поедем кататься, а прямиком к ребятам, с которыми она знакома уже сто лет. Еще со времен шестого класса. Что пригласила ее и нас всех тоже — девушка из волейбольной команды противников. И что, как я поняла из долгой мечтательной сашиной речи, это будет традиционная новогодняя попойка. Пустой родительский дом, куча старшеклассников и первокурсников, самогон вперемешку с соком и музыка. — Разве не круто? — Круто, — согласилась я, хотя в глубине души так не считала. Но к моменту, когда я выбивалась из сознания и падала в сладкий, благодатный сон, уже совершенно четко осознавала — я поеду с Сахарой. Потому что она хотела веселиться. Она хотела показывать мне мир. Видеть всех, со всеми разговаривать, танцевать и, может быть, даже устроить какой-то «кавардак». Что именно под этим понималось, я так и не узнала. Лежа на ее руке и сладко посапывая, мне снились люди в разноцветных одеждах. И вечеринки. И как мы с Сахарой танцуем там. Меня ждала потрясающая незабываемая новогодняя ночь — так обещала мне Саша. И… Она оказалась права. Не будь той декабрьской ночи — не было бы майской. А значит — ничего бы не было. Но, заглядывая в себя, как в муторный колодец посреди леса, сжимая последний талисман на удачу, я теперь себе не вру: этого не могло не случиться. Я таскалась за Сахарой, как собака. Я томилась в ожидании разговора с ней, ее взглядов и одобрения. И если бы ей не хватило дурости — или алкоголя в крови — я сама бы схватила ее за руку и увлекла в темный угол того дома. Этого не могло не произойти. В любой из параллельных реальностей я нахожу ее руку у себя на коленке, я встречаюсь с ней взглядом получасом ранее. А до этого — в соседних городах, может быть, на школьных экскурсиях в детстве, может, даже наши матери пересекались взглядами, сидя в проезжающих друг мимо друга трамваях. Я знаю — мы были вместе во всех предыдущих жизнях. Но это последняя. Меня воротит от того, что я не могу и не могла от этого отказаться. А еще — греет, что несмотря на все, это была любовь. Настоящая. И что закрываясь в той комнате, желая поплакать всласть пошлыми пьяными слезами, я в тайне молилась, чтобы Сахара пришла и пожалела меня. И что она пришла.