Аварийная исповедь

За день до планируемой вечеринки Сахаре исполнилось восемнадцать. Но все, что нам досталось, — это открытая бутылка вина и горсть орехов. Единственное, что стояло «бесхозное» в погребе сестры Марии. У Сахары закралось подозрение, что что-то идет не так — на полках были непривычные пустоты и теперь любая большая кража становилась очевидной. Но это не могло омрачить вечера. После отбоя к нам в комнату, бесшумно подкрадываясь на цыпочках, сбрелись Шери и ее соседка, волейбольная команда в составе четырех человек, одна из рыжих девчонок (та, что посветлее) и даже Юла. Круглощекая соседка из комнаты слева, живущая с набожной дурочкой, и завидующая нашей идиллии. Юла, с ее маленькой гулькой на самой макушке, с раскрасневшимися круглыми щеками и тощим тельцем, принесла четыре булки с сахаром. Рыжеволосая достала помаду — не новую, конечно, но в приличном состоянии. От волейбольной команды преподнесли блок сигарет. Шери и Черноокая подарили книгу в изрисованной обложке, на которой едва ли угадывался автор. У меня же была самая маленькая самодельная коробка из всех. Свой подарок я бережно хранила последние две недели, не веря своему счастью и своей наглости. Конечно, рационально я понимала, насколько кража — это плохо. Тем более, у людей ни в чем не виноватых. Зато хотя бы я полностью оправдала стереотип о тех, кто из интерната. Когда чопорные родители в моем далеком детстве шептали своему чадо на ухо: «Не водись с этой девкой, еще свистнет чего», обида еще душила меня, хотя я ничего не крала. Теперь, понимая, какого именно обо мне мнения люди с конкурсов для умной молодежи, мне было приятно подтвердить их догадки. И все же я не горжусь тем, как поступила. Но Сахара была важнее. Всем присутствующим разлили вино. Оказалось, что Шери — владелица целого тетрапака паленки. У Сахары нашлись карты. А у светленькой рыжей — тысяча и одна история про все на свете. Мы слушали про ее собаку из далекого прошлого, историю про ее случайное попадание сюда, что на самом деле есть некая тетка, готовая забрать ее в любой момент, но почему-то не забирающая. Еще — про числительные, факты из жизни Иисуса, удивительные возможности безымянных пальцев рук, последние сводки с полей верующих в плоскую землю и даже — двенадцать транскрипций английских неправильных глаголов. Комната оживилась, будто у нас был светский прием. Гудели стены, трещали окна. Рты растягивались в притязательных улыбках и почти кричали: «С днем рождения!» Совсем по-семейному. Сестра Мария уехала, и нам не приходилось шептаться. Потамиана спала в своей аскетичной комнате. Василиса — несменный страж-колода нашего заточения — утратив контроль в виде жестокой паучьей руки, смачно плюнула на все, что с нами происходит до возвращения Ее Макияжества. Оттого, глядя на пустующие комнаты разъехавшихся учительниц, наставниц и сторожей, мы распоясались. Распоясались — именно так Сахара назвала потом свой день рождения. А еще сказала: — Это был лучший праздник в жизни, честное слово! Я помялась, убирая мусор то из того, то из этого угла комнаты. — А в прошлом году? — спросила я, чтобы как-то отсрочить дарение моего подарка. Он оттягивал мой карман, пульсировал, а нетерпение сочилось из него сквозь ткань и мои пальцы. Подарок хотел быть подаренным, а я боялась, что она осудит меня за кражу. — В прошлом мы не отмечали, — наконец-то ответила она. — Просто… Посидели, посмотрели на снег. Сахара не собиралась помогать мне с уборкой. Она сидела, закутавшись в одеяло и листала подаренную книгу. Широко раскинула локти, слегка наклонила голову. Волосы спадали по плечам, обнажали ключицу, шею, мягкую мочку ушка. Временами она ухмылялась своим мыслям, и уголок рта собирался в привлекательную морщинку. Ее пальцы порхали над бумагой. Она что-то иногда бормотала. Была такой сосредоточенной, такой увлеченной. Я сгребла пепел с тетрадок вместо пепельниц и с пола, протерла мусорные места влажной тряпкой, убрала постели, помыла драгоценные стаканчики, спрятала пустые тары, которые никто не должен был найти. В воздухе еще царил дым, запах кофе и вина, и, конечно, прохлада. Она сидела там, ни о чем меня не спрашивая. Получив подарки от всех, и не дав ни единого намека, что я ей что-то должна. В этот вечер моя Сахара была теплой, человечной и восемнадцатилетней. Я потерла на удачу другой карман, поздно осознав, что моя счастливая стекляшка глубоко в тумбочке. Выдохнула. Если Сахаре не понравится, я буду плакать от обиды. Но если понравится — я смогу сделать для нее еще больше. — Слушай, ну ничего неясно, — отозвалась она, разглядывая буквы, — ты что-нибудь слышала про Индиру Ганди? Ну, кроме того, что она существовала. Какая-то тут печаль, а я уже… Когда Сахара повернулась в попытке договорить, то наткнулась на самодельную коробку из клетчатого листка бумаги, протянутую на моей ладони. Сахара недоверчиво посмотрела, помедлила секунду и схватила подарок как енот-полоскун. Мои изнуряющие попытки склеить приличную коробку из бумаги разорвались за десять секунд. И вот — на ее ладошке лежит маленькое, как завязанный на себя же ландыш, колечко. Серебряное, с тусклым голубым камнем. Такое дарят девочкам сестры и братья их родителей в подростковом возрасте, чтобы и подарок сделать «девчачий», и не потратиться. Но для здешних мест это было, разумеется, роскошью. Либо же — осуждением. Как мне удалось достать кольцо? Весьма прозаично. На выигранном конкурсе мне довелось сидеть аккурат рядом с невротичной и несколько плаксивой девушкой. Весь второй этап, три часа, проведенные локоть к локтю, она кусала ногти, раздирала указательными пальцами подушечки больших, грызла терку на карандаше и вытирала потные ладони о колени. Всего через пятнадцать минут, когда мой поток мысли понесся вперед, ее, кажется, затормозил. В общем, кольцо я приметила сразу, но идея о краже пришла позднее. Она раскидала по всему столу с десяток ручек, карандашей, терок. В этом изобилии канцелярии моя ручка казалось голой нищенкой. Чем больше мы сидели, тем больше предметов заполоняли стол. Кольцо появилось там быстро, видимо, ей было жарко, давление поднималось, и она избавлялась от всего, что сдавливает ток крови. Так за одно движение я стала воровкой. Повторюсь: никакой гордости. Только лихое удовольствие от того, что теперь мою добычу в руках вертела Сахара. Она ни то с ужасом, ни то с восторгом зыркнула на меня, потом — на него. Закусила губу и шумно выдохнула. Я занервничала: — Наверное, его можно лучше почистить, чтобы блестело… Но вместо ответа она выпрыгнула из одеяла прямо мне на шею. — Обожаю тебя, — шептала она, покрывая поцелуями мои щеки. — Ну что за тихоня, а. Посмотри-ка! Уважаю, где бы ты его ни взяла! Я оробела. Подвела устойчивость. Колени стали мягче, пока в груди приятно сдавило. Я согласно кивнула. Покрылась румянцем. Обняла ее в ответ. И пошла переодеваться в спальную одежду. Всю ночь Сахара лезла обниматься. Ее руки оказывались то тут, то там, она шептала мне разные небылицы: о том, что я дала ей некий тайный сигнал, что это знак судьбы, что это мой персональный рост, что я теперь «лихачка» и «дерзкая девка». Она была благодарна так, будто я преподнесла ей звезду с неба. В итоге, кольцо стало соседом крестику. И скрылось на ее груди. И пусть она не сможет его надеть еще долгое время, не было ничего приятнее, чем знать, что она счастлива. *** Прикоснувшись подушечкой безымянного пальца к подаренной помаде, Сахара в несколько круговых движений получила тот же оттенок на коже. Коснулась моих губ. Прибила яркость цвета. Она кружилась вокруг меня, как фея. Палец в помаде прошелся по губам, векам и даже щекам. — Я уже похожа на сестру Марию? — пошутила я, заглядывая ей в глаза, которые сосредоточенно оценивали свою работу. — Ну, если убрать трехслойную маску с ее лица, неказистую головешку, паучьи лапки, сделать ей глаза побольше, брови повыше и добавить объема — тогда, может быть, у вас появится что-то общее. — Уверена? — Я — объективный взгляд. Со мной не поспоришь. И действительно, спорить не хотелось. — Чувствую себя нелепо, — отозвалась я. Сахара заставила меня надеть старые вещи. Старые, но городские. Не эту форму, которая теперь сидела на мне как влитая, но по которой нас легко бы вычислили милиционеры, попадись они нам, и не эти ботинки, которые уже успели стать продолжением моих ног, но которые Сахара клеила на суперклей. Старая городская одежда на мне висела, сообщая, что казенные харчи сделали меня уже. — Ну почему нелепо? Ты выглядишь… Другой. — Это как? Сама Сахара тоже достала давно забытое прошлое. Неожиданно на ней появилась малиновая блестящая кофта, облегающая ее талию. Откуда? Оказалось, досталось от матери вместе с записной книжкой, в которой было от силы десять номеров. Вместе с потертыми джинсами с чужой задницы, которые были почти у каждой здесь, в качестве благотворительного жеста окружных церквей, это даже смотрелось симпатично. Как бы современно. Одежда не просто села на нее, а обняла. Подчеркнула и спортивный склад ее тела, и веселое настроение. — Как будто ты нездешняя, — ответила Сахара. — У тебя вид оборванки, конечно, но притягательной. Посмотрим сама. Если бы не ремень, с тебя штаны уже свалились бы. Футболка скрывает все, что хотелось бы подчеркнуть. А обнимет тебя кто-то за талию — сразу вся такая тоненькая становишься — чем-то средним между шиком многоэтажек и загадочной принцессой в одежде гопника. Красиво, мне кажется. — Ладно, — отмахнулась я. Чем больше Сахара говорила мне комплиментов, тем активнее мне хотелось спрятать голову в песок. — Ты как обычно, — она улыбнулась, расчесываясь. — Чуть тебе что хорошее скажешь — сразу в отказ. А тебе до полной оторвы, между прочим, только взгляда не хватает. Глаза как у олененка. — Покорные? — уточнила я в надежде, что она скажет «нет». — Сверкающие, — произнесла Сахара. — Когда приехала — были испуганные, загнанные. Совсем Бемби. Сейчас уже получше. Может, еще пару лет — и превратишься в большого, серьезного оленя. Я улыбнулась, и она похлопала меня по плечу. Азиатка и Черноокая тоже оделись в старую одежду. Первая была в спортивном костюме отличного сливового оттенка. Он был в лучшем состоянии из всех наших нарядов. Вторая — надела единственное платье, которое у нее было — черное, с чьей-то похоронной процессии, достающее до горла и свисающее ниже колен. Вместе они выглядели как сутенер и очень фетишизированная закавказская эскортница. Конечно, пошутить так в лицо я бы не осмелилась, но это произнесла сама черноглазая девушка, и мы поддержали идею. Компания получилась разношерстная. Очевидно, невыдающихся успехов. В шмотках с чужого плеча. Но больше всего — конечно, как и всегда — светилась Сахара. Ей не сильно шел малиновый. Но я впервые ее видела такой яркой. Декольте острым углом уходило в небольшую грудь. Джинсы свободно висели на ней. Ее волосы покрывали плечи и падали на лицо. А когда она поднимала взгляд вверх, и пряди мешали прямому взгляду, расфокусируя его, я испытывала приятное покалывание в груди от стремительно надвигающейся опасности. От нее пахло свободой. Раскованные широкие движения располагали. Она хохотала, запрокидывая голову назад, и крепко здоровалась за руку. У нее была активная мимика, она открыто жестикулировала и часто клала руку мне на плечо, окутывая вокруг шеи, словно змея. Именно поэтому она была заводилой. По темной дороге, шаркая по снегу, кутаясь в старый ватник, она шла впереди. Луна была почти полной на наше везение. Она смотрела на нас грустно и, наверное, завидовала нашей смелости. Мы шли гуськом, быстро перебирая ногами. Не говорили. Я ориентировалась по движениям руки Сахары: открытая ладонь — стоять, круговые движения кистью — прибавить газу, движения пальцами туда-сюда — уйти в другую сторону. Шери, шедшая за мной, ориентировалась на те же жесты, но уже моей руки. В интернате новогодняя ночь наполняла девичьи ожидания и дарила лишний повод помечтать. Девчонки мигрировали из комнаты в комнату, дарили самодельные подарки, говорили пожелания и делились надеждами на будущее. В окнах удаляющейся советской постройки горели лампы. Электричество в них отдавало желтым. Иногда в окно выглядывали темные силуэты, а иногда — из старых форточек, которые дребезжат при открытии, появлялись маленькие красные точки. Они горели несколько минут, а после — летели вниз. Наверное, из интерната никогда не выветрится этот душный запах дыма. Час был непоздний. Я засекла половину десятого на часах, висевших на первом этаже. Мы добрели до ржавого гаража в считанные минуты. Спрятались, будто шпионы из фильма, за его стеной. — Не заперто, — как только Сахара разобралась с массивным замком, она громким шепотом окликнула нас и обеими руками пригласила войти. — Боже, я тебя люблю, — в сердцах призналась Шери, осмотрительно заглядывая внутрь. Они обменялись с преступницей удовлетворенными улыбками и рукопожатием, словно коллеги. Я проникла в гараж предпоследней. Сахара улыбнулась мне самодовольной улыбкой и зашла следом. Я села на переднее сидение, составляя ей компанию. Волга оказалась просторной — больше, чем я себе представляла. Девчонки сзади хихикали и разливали остатки вина со вчерашнего пиршества. Сахара не пила. Она сосредоточено посмотрела на руль, повернула ключ и следом раздались довольные улюлюканья Шери и даже Черноглазой. Сопротивляться было бесполезно. Молодость ворвалась с уходящим годом в окно автомобиля, и я поддалась веселью. Мотор завелся и закашлял. Шум был не критический — вряд ли бы в новогоднюю ночь это стало чем-то из ряда вон выходящим в общем гуле девчачьих голосов. Было видно, как у Сахары отлегло от сердца, когда машина завелась. Она захохотала, глядя на руль, и почти закричала: — Прокатимся? — Глазам своим не верю! — по-прежнему шептала азиатка на повышенных тонах. — Я думала, мы больше этого никогда не сделаем. Вперед, мой капитан! Поддай газку! И Сахара, которой всеобщее веселье сносило башню, сдала назад. Мы резко выехали, оставив добротные следы. Сильно качнуло. Нас занесло. Меня прибило к сидению. На мгновенье показалось, что мы тут же врежемся капотом в гараж. Инстинктивно я схватилась за ручки двери. Сахара была неопытным водителем, и все же — сумела вовремя остановиться. — Круто! — вскрикнула Шери, как только инерция вернула ее голову на место. — Давай, давай! Прокатимся! — неожиданно даже для себя, я вдруг услышала, как кричу и параллельно смеюсь. У меня будто расширились зрачки. Кровь дала в голову. Я вертелась и хохотала. Хотелось жить. Петь. Благодарить ее. Сахара усмехнулась, кивнула, сказала: — Я знала, что тебе понравится. И тут же вдавила газ. Дорога и, правда, оказалась недолгая. Мы ехали по кочкам, постоянно подпрыгивали и обхохатывались со всех неровностей. Я была авантюристкой с командой! Преступницей! Мафиози! В открытые окна хлестал морозный ветер. Шери затянула песню, от которой хотелось взлететь прямо там. Мы прыгали на своих сидениях и гоготали. Высовывались из окон в темноту. Обменивались впечатлениями от поездки. Даже Черноокая, вполне себе спокойная, улыбалась, подпевала и, опираясь на закрытую дверь спиной, вылезла в окно, чтобы потрогать стремительный зимний ветер. Мы быстро приехали в город. Нам даже не пришлось нигде сворачивать. Что, очевидно, было проще для водителя. Приехали мы на окраину, вообще-то. В частный дом. Это были два этажа давнешней постройки. Высокие потолки и крупные комнаты — сталинский шик, доставшийся кому-то богатенькому после войны, и теперь стареющий со скоростью света после перепила страны. Калитка тряслась от ветра. Изнутри дом рвался от разноцветного света. Кто-то красил лампочки детскими красками и появлялись розовые, синие, зеленые драконы, рвущиеся наружу, в ночь. Мы криво припарковались. У Черноокой слегка подрагивали коленки от этой езды. На коротком подходе к дому дорога была расчищенной от снега. На улице стояли люди нашего возраста и немного старше. Курили и болтали. Дергались в такт идущей изнутри музыке. Пили. Какая-то пара, наверняка до ужаса влюбленная, танцевала медленный танец под новомодный рейв. — Так, — проводила инструктаж Сахара перед дверью, — сейчас нас со всеми познакомят, ведите себя естественно. Особенно, ты! У тебя, вообще, задача со звездочкой — быть приветливой и не стесняться! Она положила мне руку на шею и поцеловала в висок. Я согласилась вести себя так, как сказала Сахара. Потом кивнула и приготовилась войти в логово затаившегося дымного духа, приготовившего нам развлечения. При ближайшем приближении дом оказался старее, чем я думала. Облицовка посыпалась. Оконное дерево было изношено временем. Двери были набиты материалом, похожим на стекловату, которая торчала изо всех щелей. Дверь, впрочем, была открыта. Она отъехала со скрипом, чтобы погрузить нас в мир древности: ковры, деревянные табуреты, кучка иконок над входом. Маленькие города как будто не шагнули в новое тысячелетие. Из новинок в этом доме был только DVD, диски и колонки. И, скорее всего, их попросту кто-то привез. Шагнув внутрь, без стука и приглашения, на нас пахнуло душным скопом дыма, ароматом теплой водки и слабым запахом пота вперемешку с духами. Внутри танцевали под умеренно громкую музыку и болтали десятки молодых людей. Мы не удостоились никакого внимания. Вот, тройка здоровых студентов наперегонки пьют самодельные коктейли. Какую-то девчонку знатно тошнит, она сидит, схватившись за живот недалеко от туалета, а ее подруга гладит ее по спине. В глубине кухни, в углу, кто-то целуется. Компания, рассевшаяся на ступеньках лестницы, играет во что-то и попеременно пьет. Ребята на диване и креслах о чем-то горячо, но мирно спорят. В следующую секунду Сахара вытянулась как струна и помахала рукой. Девчонка, которой она махала, ее узнала и тут же подскочила к нам. Вот тебе и антураж: облупившаяся краска на плинтусах, старенькие диванчик с креслами, лестница с проломанной ступенькой. Покрашенная в светлый коричневый кухня. Газовая печка. Владельцев выдавало и пристрастие к коврам на полу и стенах, и крепкий большой стол на кухне, и множество фотографий на тумбочках у входа: от малышей до старых людей. А как только я увидела валенки, стоящие около входа в дом, сразу поняла, что он принадлежит старикам. Все это в целом — весь этот светящийся из разных комнат люминесцентный трип, русский психодел с ковром и пьяными молодыми лицами, весь артхаус вечеринки, ее странная атмосфера, самокрутки из страниц старых книг для пролетариев, модные короткие юбки на фоне висевших тут же у входа тулупов, самогон в банках, отборный русский мат — все это вместе было таким органичным, что мне чертовски понравилось! — Рада тебя видеть! — крикнула девушка, перебивая нараставшую музыку, и обняла Сахару. — На столе можно смешать себе коктейли! Стаканы и кружки в ящиках! Берите и присоединяйтесь! Она всем пожала руки, и упорхнула на диван — в компанию других парней и девушек. Тех, кто сидели на диване и креслах. С ее возвращением споры там возобновились. Шери и Черноокая в четыре руки сообразили кружки на нас всех, налили туда прозрачной жидкости из банок без этикеток и сверху — сока из стеклянных графинов. — Мейд ин деревня, — улыбнулась Шери и залпом осушила стакан. Скривилась. Так сильно, что даже вена на лбу проступила. Откашлялась. Погладила себя по грудной клетке. А потом — сделала второй коктейль и снова осушила. Пьянела она небыстро. Я попробовала тоже. Из столовского стакана пахло спиртом и яблоком. Возможно, там даже плавала мякоть. Я смочила губы и облизала их. Старый-добрый горяченный драйв любого алкоголя. Но капля — не глоток. Я отпила. Почти как азитка. И глотку обожгло ядерным неизвестным. Ощущение было такое, словно меня оперировали наживую. Я скривилась. Еще хуже, чем Шери. Еле проглотила. Отдышалась. Но как только жжение прошло, стало легче. — Самогон, — на ухо ни то сказала, ни то крикнула Сахара. — Не налегай. — Самогон? — прохрипела я. — Похоже на ракетное топливо. — Почти оно. Я посмотрела на стакан в ее руке и вздернула брови: — Ты тоже будешь? — А как же! — она улыбнулась и сделала глоток. А спустя секунду добавила: — Я себя очень хорошо контролирую! Уна, ну, сладкая, выключи эту злостную воспитательницу в себе. Давай повеселимся? Спорить было бессмысленно. Сделав несколько глотков, я, кажется, привыкла к миксу. Голова тут же расслабилась. В ногах появилась спутанность. Девчонка, которая нас приветствовала, обеими руками приглашала присоединиться. К этому моменту ни Шери, ни Черноокой я уже не видела. Они разбрелись по сторонам и с кем-то разговаривали, будто знали этих людей сотню лет. Сахара взяла меня под руку и бодро подвела к дивану. Люди на нем подвинулись, освобождая место для меня и подлокотник — для Сахары. — Спор про волосы, — сказала знакомая Сахары. — Я собираюсь сделать каре, выслушиваю претензии! Она провела руками по двум толстым, блестящим, красивейшим светлым косам, берущим свое начало от самого лба. Парень в клетчатой рубашке, сидевший в кресле, всплеснул руками: — Ты пожалеешь об этом уже спустя минуту! — Я вот себе волосы отрезала, и ни о чем не жалею, — подтвердила девушка с короткими черными волосами. — С таким же успехом можно под ноль, — съязвил тот, что в клетчатой рубашке. — А можно и под ноль! — согласилась причина спора. — Пожертвую волосы на благотворительность. — Другой разговор, — встряла Сахара. — Доброе дело. — И кого она этим спасет? — спросил все тот же парень. — С этих волос цена — на два полуголодных дня трем детям. — Волосы отрастут, — снова высказалась мадам с черным ежиком. — Как у тебя? — пошутил парень. — А ты? — внезапно спросила блондинка, глядя на меня. — Ты что думаешь? И все эти ребята вдруг уставились на меня. В горле пересохло, я сделала быстрый глоток и поморщилась. — Ну… Я думаю… Можно отрезать не так много? — А, — махнул рукой парень в клетчатой рубашке, — позиция «и вашим — и нашим». Удобно, когда не знаешь, что сказать. — А знаешь, что еще удобно? — спирт во мне был не согласен. — По-идиотски критиковать чужие решения и прикрываться личным мнением. Девчонки, сидящие вокруг меня, протянули одобрительное «ууу». Потом раздался смех. Кто-то причастно похлопал меня по спине. Парень прижал руку к сердцу, улыбаясь, и как бы извиняясь, что задел мои чувства. Я стушевалась. — Не обращай на него внимания, — отозвалась девушка с короткой стрижкой. — Я уже давно не обращаю, и это было моим лучшим решением. — Какие глупости ты говоришь, сестрица, — подхватил он. — На меня можно не обращать внимания, только если ты двинул кони. Кстати, Кеша, — он протянул руку. Я пожала ее и кивнула головой. Никаких обид не было. Спор был закончен. Следующая же его фраза была тотально такой же, как и у других: — Уна? Какое необычное имя. С ним мы быстро нашли общий язык. Всего несколько слов, и мне стало понятно, что ни о каких размолвках и речи быть не может. Он спросил: — Правда, что вы в этом интернате поголовно все очень умные? — Субъективный вопрос, — улыбнулась я. — Спроси лучше, сколько там идиоток. — Сколько? — Процентов двадцать — и почти все из преподавательского состава. Это его рассмешило. Но к тому моменту мне тоже было с этого смешно. Алкоголь сделал свое дело: я расслабилась. Комната стала больше. Запах приятнее. Музыка веселила, а не раздражала. Свет манил. Неловкость? О чем вы. Страхи? Я стала приветливо открытой! Его сестра с черным ежиком принесла нам по стакану коктейля собственного производства и присоединилась к расспросам про интернат. А вас бьют? А правда, что говорят, что вас в карцер сажают, если провалил конкурсный отбор? А есть мальчики? А прокладок достаточно? Бывает такое, что кто-то сбегает? А ты бы хотела сбежать? Как ты туда попала? Воруют? — Да везде воруют, — я развела руками. — Порка только в воспитательных целях. Никакого карцера нет — обычно, достаточно угроз. Мальчиков нет или почти нет. И прокладок часто мало. Но я не видела, чтобы кто-то сбегал. Пока. А попала я туда, потому что оценки были хорошие, и потому что у меня мать сбежала. Но вообще… — потолок приблизился ко мне и отдалился. — Что? — напомнила девушка с ежиком. — Что вообще? — Вообще, там неплохо, но никто моего мнения не разделяет. — Еще бы, — Кеша сполз на пол, откинул голову на диван, и иногда цокал, поддерживая словесное удивление жестом. — Кому понравится в интернате? — Ну а если семья совсем кошмарная, — предложила мысль девушка с короткими волосами. — У нас вот кошмарная. Но я бы в ней остался. — Правда? — я внимательно посмотрела на его пьяный профиль, который скоро стал анфасом. — Нет, — перебила его сестра. — У нас нормальная семья, но, как видишь, не без урода. — Ай, — он махнул рукой. — Это обычные семейные перипетии, — продолжила она. — Но кого не наказывали за пьяный дебош дома? — Я всего-то три тарелки разбил. Случайно. После этого диалог перестал меня увлекать. Парень доказывал, что это была чистая случайность. Его сестра — что такие случайности — намеренное хулиганство, если до этого пьешь, как не в себя. Он говорил: я не намеревался, так вышло. Она — что он слишком взрослый, чтобы обижаться на наказания. В общем, фоновый шум быстро меня вовлек. Но в нем я оставалась недолго. Оказалось, что прошло много времени за коктейлями и бесполезной болтовней. Между тем, чья-то рука включила пузатый телевизор, в котором президент желал нам счастья в новом году. Я встала. Осознала, что в вертикальном положении я более пьяная, чем в сидячем. Но голова при этом соображала неплохо. Я отставила стакан, решив больше не пить. Для веселья — идеальный вариант! К этому моменту в дом стеклись все, кто был на улице. Часть из них со мной здоровалась и поздравляла. И хотя я никого из них не знала, но желала всем «того же и побольше». Протискиваясь сквозь девчонок и мальчишек, я никак не могла найти Сахару. Отчего-то казалось чрезвычайно важным сказать ей в самый новый год, как сильно она мне важна. Может быть, без подробностей, но так и выложить ей все карты: «Я о такой подруге и мечтать не могла! Я тебя обожаю всем сердцем и надеюсь, что буду знать тебя вечно!» Растолкав компанию, слушавшую телевизор, я прошла на кухню. И к туалету. И в гостиную. И в коридоре потопталась. И даже посмотрела на лестнице. А потом наткнулась на Черноокую, которая в компании какого-то щегла объясняла сложные вещи. Сложные — потому что я услышала от нее, обычно молчаливой, целую триаду про внутреннюю энергию одноатомного идеального газа, и поняла, что, должно быть, в глазах этого парня она очень красивая, еще красивее, чем во всех остальных. Я глупо уставилась на его сложное лицо, которое не выражало ничего, кроме: «Ух, ты!», и на ее нервную жестикуляцию. Вдруг ее руки замерли и бессильно опустились. Она посмотрела на меня и вопросительно кивнула головой. — Чего случилось? — Ты Сахару не видела? Ищу ее, надо кое-что ей сказать. — Сахара, — задумчиво протянула девушка, и сказала то, что разрушило не только вечер, но и меня: — Последний раз видела, как она с кем-то на курилке целовалась. Бой курантов и всеобщий гул меня не оглушили. Это сделала Черноокая. В первые несколько секунд я не знала, что чувствовала. Потом — приказала себе не чувствовать ничего. Она взрослая и самостоятельная. Может целовать кого и когда захочет. А потом — я представляла этого — обязательно — идиота, и никак не могла справиться со злостью, волнами накатывающей под самое горло. Ну что за сучесть! Перед глазами прямо так и стояло: как кто-то держит ее рукой за шею, легко, поглаживая, как касается ее губами, а она отвечает. Облизывает кого-то. Дышит на него. Потом открывает глаза. Смотрит туманно, чуть снизу. И вот я бесилась уже из-за того, что это не я. Не помню, каким образом я дошла до своей прежней локации и бессильно опустилась рядом со своим собеседником. Кеша посмотрел на меня пьяными глазами и сказал: — Что, тоже вечер не задался? — Это катастрофа, — ответила я, и укусила себя за губу. Ничего не почувствовала. Детектор пьянства работал без выходных. Но от гнева и обиды внутри что-то так активно разгоралось, что я трезвела словно по таймеру. — Меня отшили самым жестоким образом, — сказал он, горько улыбнувшись в бокал. Я повернула голову и посмотрела на него пристальнее: — Это как? — Хотел сказать… Ну, признаться… А застал только, как ее какой-то перец зажал прямо под бой курантов. — Какая знакомая ситуация, — бесцветно отозвалась я. Он вдохнул, и его голова упала на мое плечо. Он размерено дышал, и иногда отпивал из своего стакана. Потом сказал в никуда: — Я думал, ты тут никого не знаешь. — Не знаю. — Тогда кто этот счастливчик, в которого ты влюбилась за два часа? Я промолчала. Вместо этого спросила: — Лучше скажи, кто та счастливица из твоего рассказа. Он бестолково ткнул рукой со стаканом в блондинку с косами, которую отчаянно осуждал и ругал за намерение подстричься. — Какая глупость, — ответила я и почувствовала, что вот-вот пророню пошлую, пьяную слезу. — Ты как второклашка. Дергаешь ее за волосы, чтобы внимание привлечь. — А что мне надо было делать? — он спросил, но сам себя же и перебил: — Да и все это неважно. У нее довольное лицо, классный парень, а у нас с тобой — разбитые сердца. — Пошлятина, — с горькой улыбкой ответила я. — Но как есть. — Какой он? Твоя тайная любовь, — через время задал он вопрос. Я задумалась. — Яркий. Думаю, что яркий… — Ну, это просто, — Кеша хихикнул. — Что ты чувствуешь рядом с ним? — Не знаю, ну… Как будто у меня есть фонарик в темной комнате, понимаешь? Будто у меня в руках есть оружие против всех врагов. Будто я влюблена. И будто нет ничего невозможного, если она меня похвалит. Как только я закончила, то к прежнему волнению добавилась паника. Ледяной волной она прошла вдоль хребта. В животе заклокотал страх вперемешку с давлением. Я медленно скосила глаза на его макушку, лежащую на моем плече. Какое-то время он не двигался, потом поднялся и посмотрел мне в глаза: — Она? — Я оговорилась. Как глупо я, должно быть, звучала. Я слышала только шум собственного сердца, хотя все вокруг кричали, праздновали и танцевали. Он посмотрел на меня долго, нетрезво, но подозрительно. — Может, тебе просто нужно отвлечься? — вопрос, к которому я была не готова. — Не думаю, — глухо произнесла я, отрицая реальность, и понимая, к чему он клонит только в глубине души. Кеша наклонил голову и в такт двинул запястьем со стаканом. Отставил его. Положил руку мне на плечо, заглянул в глаза и серьезно сказал: — Это из-за замкнутого пространства в вашем интернате. Я слышал — такое бывает. Но тебе реально стоит попробовать альтернативу. Посмотри — мир не заканчивает вокруг одного человека. — Ладно, — сказала я, и оглянулась в поисках пути отхождения. — Подожди, — Кеша силой осадил меня обратно, и тут я по-настоящему напряглась. — Я просто хочу сказать, что, раз у меня такая же ерунда, может… Попробуем отвлечься вместе? Я чувствовала, как его горячая ладонь коснулась моего бедра. Он ждал от меня ответа, но как только разжал руку, сжимающую мое плечо, и я смогла встать, я вскочила. Подпрыгнула, будто меня укололи. В голове шумело. Вот теперь-то я точно знала: только найду уединенное место, и сразу в слезы. Рушилось все: но внимание цеплялось только за рот черноглазой девушки. Как ее губы складываются в слово «целовалась», и тут же — в одно мгновение — я уже вижу Сахару в темном уголке этого дома, которая жадно обнимает… Кого? Шум съел какую-то фразу Кеши. На кураже я плеснула ему в лицо остатки из его же стакана. Он поднял руки, показывая мне ладони, и что-то пробормотал на манер «Прости, я не понимаю, что несу». Но мне не было никакой разницы. Широким покачивающимся шагом я добрела до лестницы. Лица становились четче и четче. Невыносимо четче. По дороге я выдернула из чьих-то рук кружку и, осушив ее, вернула владельцу. Ступеньки, почти непреодолимые, множились прямо под моими ногами. Я вдруг резко заскучала по комнате в интернате. А потом — по отцу. Следом — навалилась лавина вины, а еще через мгновение — ужасная обида. Ведь я только-только свободно вдохнула — и тут же Сахара выбила из-под моих ног почву. На втором этаже людей было в разы меньше. Какой-то парень плакал на подоконнике. Двое девушек пытались его успокоить. Я видела пятно не до конца убранной блевоты возле туалета. А еще — двери. Белые, облупившиеся, но способные отгородить меня от этого места. Первые мне не поддались. За вторыми кто-то спал и ужасно, ужасно храпел. Третьи открылись с треском, и я поняла, что это пустая комната. В ней стояла двухспальная кровать, две тумбочки, шкаф и маленький старый парфюмерный столик. На нем лежала тушь в коробочке и стояли два флакончика духов. Пахло старостью и безопасностью. Привалившись к двери изнутри, я закрыла ее на шпингалет. Села на кровать, разрешила себе заплакать — и ничего не получилось. Только становилось больнее и больнее. Как неумелая я все-таки пьяница! Я прокрутила в голове еще раз: Черноокая, произносящая: «Неважно, что там у идеального газа, я о чем говорю…», а потом — обрывающая свою фразу на середине и с усиленным безразличием: Сахара. С кем-то. Целуется. Я опустила тяжелую голову на руки. Что за черт. Где я, вообще, нахожусь. Какого хрена. Какого хрена. Я огляделась. Вокруг не было ничего, что можно было бы выпить или закурить. Я похлопала себя по карманам и ничего не нашла. Надо же, вот и влияние Сахары, простое как пять копеек, вредное, манкое. Потом опустила голову на колени и сидела какое-то время так. Пообещала себе всегда иметь заначку сигарет, как только деньгами разживусь. Потом — что обязательно спрошу с Сахары. Потом — что не буду на нее смотреть столько, сколько будет передо мной вставать красочное поцелуй-меня-жарко перед глазами. Картинка наслаивалась на картинку. Постепенно родилось и оформилось чувство, будто меня все ненавидят. Я горько сжала себя за локти. Конечно, она подумает, что я конченая, расскажи я ей об этом. А не расскажи — я сама себя сожру. Больше того — не выдержу. В этот момент в дверь активно стали стучать. От резкой попытки зайти я испугалась и дернулась. — Уна? — раздалось из-за двери. — Уна! — Уходи, — отозвалась я. — Я сейчас приду в себя и спущусь. — А ну, открывай! — резче крикнула она, сменив тон просителя на тон распорядителя. — Что он сделал? Скажи, я сейчас же ему покажу, как с девушками общаться надо! Шпингалет щелкнул. Я приоткрыла дверь и сиплым голосом ответила ей: — Не надо. Просто пьяный инфантильный дурак. Он ничего не сделал. Это я глупостей нагородила. Сахара насильно протиснулась в комнату, закрыла ее на шпингалет и села рядом со мной. Здесь музыка звучала значительно тише. Свет был тусклый, но приятно скрывающий следы размякшего пьянства. В этом свете она выглядела обеспокоенной. Почти трезвой. Она искала глазами во мне ответ и не находила. Она повторяла и повторяла мое имя, насиловала меня фразой: «Да что случилось, Господи?» и даже взяла меня за руку. Ее я быстро отдернула. И вот оно — катализатор. Со стыдом и ужасом от того, что из меня рвется, я тихо зарыдала. — Не надо никого учить. Это не из-за него. — Что? Что такое? Только скажи. — Ты! Комната плыла в потоке слез. Голова не соображала. Сахара вроде нахмурилась, а вроде осталась обычной. Я запустила пальцы в волосы, встряхнула головой, но трезвость не догнала мой язык. — Все ты! Все эта глупая подружка Шери! Кто ее просил мне об этом говорить? Я бы лучше не знала! Лучше бы думала, что есть… Что-то особенное. Или просто… Что-то! Силясь понять поток моего сознания, Сахара наклонилась ближе, погладила меня по спине и тихо сказала: — Прости, но... Чего случилось? Ничего не понимаю. Я выпрямилась. Заглянула ей в глаза и четко произнесла: — Я думала, ты у меня есть. А ты целовалась с каким-то идиотом. Я знаю. Не знаю… Ничего не знаю! Это так глупо! Ты и какой-то парень, вечеринка. Что я должна тебе сказать? Все, что я хотела, просто, чтобы ты знала, как много ты для меня значишь, а ты в это время… И тут, спохватившись, какую чушь я несу, глотая слезы, сразу добавила: — Но, конечно, ты можешь целоваться с кем хочешь… Это твое полное право. Прости. Я почему-то разревелась как дура. Целуйся, конечно, с кем угодно. Не со мной, конечно. Ну, в смысле... Я не то имела в виду. Не обращай внимания. Просто это… Я не знаю, почему… Так сильно меня… Впечатлило… Ну а дальше... Дальше произошло то, чего не должно было происходить. Сахара какое-то время смотрела в точку в пространстве, а потом — медленно, но однозначно положила свою руку на мое колено. Будто на нем была кнопка, я тут же перестала плакать. Замерла. И сразу же — сразу же — поняла, что произойдет. Она мне нравилась. Факт. Но никогда я не позволяла заходить себе слишком далеко. Перейти эту черту было… Слишком. Слишком для того времени. Слишком для той вечеринки. Слишком для моей осведомленности о том, как это вообще возможно. Я корила себя за то только, что хотела время от времени зацеловать ее до смерти. По-настоящему. Неправильно. А потом… Под солнышком все скрутило. В горле встал ком. Душа задрожала. Я прижала руки к груди, словно собираясь защищаться. Растерявшись. Что мне, вообще, следовало делать? Я застопорилась. Сахара долго держала меня за колено. Поглаживала большим пальцем и выглядела так, будто раздумывала о чем-то далеком, чего я совсем не понимаю. Но не прошло и нескольких минут изматывающего ожидания, как она молча — без единого звука — убрала руку. Но только я успела выдохнуть — опустилась передо мной на колени, упершись подбородком в мои. Какая неосторожность — стоило мне посмотреть ей в глаза, и больше я физически не могла оторваться. Совсем так, как я и представляла. Очень серьезно, туманно, снизу — Сахара смотрела на меня, а ее нос слегка подрагивал от учащающегося дыхания. Я чувствовала, что она собиралась делать, и боролись во мне две стороны: сделай-это-быстрее и не-совершай-ошибки. Не отрываясь от моих глаз взглядом, она расстегнула мою ширинку и потащила джинсы вниз. Ее прохладные пальцы скользнули по бедрам. Я поддалась ей. Отчего-то стало жарко и... Стыдно. Я физически ощутила как залилась краской. Как задрожала моя нижняя челюсть. Как все внутри скрутило и шептало мне: она же делает все, чего ты сама хотела. Да уж. Бывает так, что ты знаешь, что происходит, но надежда на то, что это не оно, умирает последней. Вопреки собственным желаниям. Я приподняла бедра, и оказалось, что она стянула с меня и нижнее белье тоже. Я сжала колени. Прикусила губу. Смотрела в ее медовые глаза, и что-то неотвратимо ужасное близилось к нам. Ужасное — и долгожданное. Наконец, она коснулась моих коленей ладонями. Ненадолго опустила лоб на свои руки. Закрыла глаза. Помотала головой. Ее сомневающаяся макушка... Или уже давно на все решившаяся? Сахара медленно поцеловала меня в колено. Еще раз и еще. Оставила мокрый след, вдохнула запах вдоль по бедру. А я зашлась в мурашках. В желании запустить пальцы в ее волосы. Позвать по имени. Она мягко надавила головой на колено, и они поддались. Сахара покрывала поцелуями внутреннюю часть бедер. Я тихо замычала. Нечто правильное и, возможно, праведное еще боролось с тем, кем я являлась. Боролось и стремительно проигрывало. Сахара вытянула руку и коснулась моего живота — толкнула, приглашая упасть на кровать из положения сидя. Падая на незнакомое мне покрывало, последнее, что видя, — Сахару с пьяными глазами, чье лицо наполовину скрывало мое бедро, я понимала, что назад дороги мне больше никогда не будет. А дальше. Что сказать. Дальше все бесповоротно изменилось. Она знала, что делает. Она знала, что делает. Обхватив руками мои бедра, немного их приподняв, она крепко их зафиксировала. Сахара прыгнула с места в карьер. Я почувствовала, как ее язык проносит влагу вверх. Как одного ее ловкого движения хватило, что я загорелась от кончиков пальцев до ушей. С природной чувственной жадностью Сахара делала то, чего не стоит. Иногда я отрывала голову и видела только, как двигается ее макушка. Будто она с жадность по-кошачьи лакала молоко. Чувства мне подсказывали: не может с таким смаком этого делать человек, который не хочет этого делать... И для которого это впервые. Сахара протянула руку вверх, чтобы сжать меня за грудь, и по воле, скорее, тела, чем разума, я взяла ее за эту руку. Держала ее за запястье, сжимала. Незаметно для себя я стала громко дышать. Сдавленно, подавляемо. Отпустила ее, и она тут же оказалась во мне. Вовремя. Плотно. Совсем не больно. Нежно, как будто свежая хлопковая ткань. Внимательно, как рассматривать ее радужки на солнце. Под моими руками появлялся рельеф простыни. Ткань становилась закрученными горами. Все тело взмокло. Я заходилась во влажном дыхании. Не в силах удержать в себе новое чувство — что-то, чего я не планировала узнавать этим вечером — я застонала, схватив ее за волосы. Почувствовав неясный мне еще контроль над Сахарой. Будто я могла просить чего угодно — а она бы делала, делала, делала все, чего бы я ни попросила. Я немела. Сначала под ее языком, а после — по всему телу. Судорога случилась внизу живота. А затем — растеклась по мышцам и нервам. Ноги покрылись мурашками, я не смогла не зажмуриться. Все смешалось. Ночь расцветала звездами. Мороз ютился под окном этой комнаты. Нежность оставалась на губах Сахары. Я долго, долго пребывала в измененном сознании с трепещущим сердцем и влажным от пота телом. Сахара закончила, только когда я полностью успокоилась. Отстранилась немного. Сделала еще несколько плавных движений языком. Тяжело облокотилась головой о мою ногу и неоднозначно выдохнула. Она просидела так недолго. Свела мои ноги, вызвав последнюю волну неги, погладила меня по бедрам и поцеловала вниз живота. Потом так же молча села рядом. Вот тогда-то на меня и накатило абсолютное, тотальное, неудержимое осознание того, что здесь в конце концов произошло. Медленно, я поднялась на кровати и села. Между нами было всего несколько десятков сантиметров, но я не могла — не могла — на нее посмотреть. Еще дрожащей рукой я подобрала джинсы. Прижала их к груди. Лицо неприятно стягивали высохшие слезы. Оно горело, жглось. Губы распухли от силы, с которой я их прикусывала. В теле была приятная пустота. Сжимая ноги, я все еще ощущала бедрами ее плечи. Ее руки. Ее дыхание. Как она на меня смотрела... Все знала. Все понимала. Но одновременно этим — просто подчинилась мне. Моей слезливости. Словно я ее спровоцировала. Я молчала, крепко сжимая колени. Мотала головой, пытаясь отрицать. Это совсем другое. Комнату заполнило липкое, долгое молчание. Даже дышать было тяжело. Я молилась: скажи хоть слово. Сахара, умоляю, скажи, что этого не было. Что мне приснилось это. Что я себе это придумала. Иначе… Что будет дальше? Как мне смотреть тебе в глаза? Что тебе сказать? Я не готова. Пожалуйста, верни время назад. Но Сахара в итоге встала. Вытерла рукавом рот и шею. И перед тем, как выйти сказала: — Я пойду машину заводить. Мы уезжаем. *** Уже на лестнице на меня накинулась Шери: — Вечер только начался, а мы уезжаем, ну какова жалость! Я скинула ее руку со своей шеи и поспешила вниз. — О боже, — раздалось сзади, и она нагнала меня, громко топоча по деревянному полу. — Чего такая заплаканная? Что у вас случилось? — Ничего, — резковато ответила я. — Красота! — крикнула Шери, вылетая за мной на улицу. — Возвращаемся во времена, когда с тобой было невозможно разговаривать! Я сделала несколько быстрых широких шагов. Ветер приятно остудил лицо. Я глубоко вдохнула. Выпрямилась. Повернулась к ней и произнесла: — Извини, я просто перепила. — Так и знала, что тебя скосит первую! — она присоединилась, и мы побрели к машине. Черноокая уже сидела там, а на ее коленях было несколько книжек. — Смотри, — сразу сказала она азиатке, — настоящий новый год! В руках ее был первый том «Войны и мира». Шери растеклась в поздравлениях. Стала рассматривать остальные находки. А я тихо, не глядя налево, села на пассажирское сидение. За всю дорогу я ни разу на нее не взглянула. Она что-то отвечала девчонкам. Поддерживала какой-то диалог. Даже, кажется, пыталась вовлечь меня в него. Но в моей голове, в моей уставшей полупьяной голове пульсировала только одна мысль: Этого. Не должно было. Произойти. Что мне делать дальше? Как объяснить себе это? Кто я, в таком случае? Что я чувствую? Почему, почему я приревновала Сахару чуть ли не до слез? Неужели я сама напросилась на это? А что, если это в порядке вещей? Если это просто «замкнутое пространство в нашем интернете»? А если это что-то вроде одолжения? Что-то вроде «по пьяной лавочке можно»? И что если… Я не смогу от этого отказаться в дальнейшем? Если буду ходить за ней из-за плюс одной причины? О Господи. Каждая мысль была хуже предыдущей. Я смотрела в окно на проносящуюся ночь. Смотрела, пока в конце концов машина не остановилась. Сахара заехала в гараж, и мы невидимками вышли из него. — Нужно следы от шин замести, — сказала она. — Ладно, — отозвалась Шери, — я тут веники видела… — Если хочешь, — сдержанно сказала она мне, — можешь идти. Я посмотрела на нее, но встретилась с ровным, отсутствующим взглядом. Она выдыхала пар и кивнула мне: — Ты же мерзнешь больше всех, как обычно. Так что... Иди отсюда. Следом в ее губах оказалась сигарета. Чиркнула спичка. Она выдохнула дым носом. И тут же затянулась во второй раз. Глубже, чем в предыдущий. Даже если бы мне хотелось возразить, только дурак бы не понял, что Сахара таким образом просто избавлялась от моего присутствия. Ну и ладно, дура! Только дурой была здесь я. Недолго думая, я сжала кулаки, смертельно обиделась, развернулась на пятках, и побежала в интернат. Как потом оказалось, ночевала она у Шери, не предупредив меня. А обида отпустила меня в ту же секунду, как я перестала на нее смотреть. Утро обещало всплыть из моря недосказанностей, смущения и истерики. Я бы хотела назвать все своими словами: как есть, как я чувствую. Хотя бы себе. Но я боялась слов. Потому что то, что обличено в слова, становится насущным. А этой насущности я не вынесла бы одна. Боялась, что все изменится. И еще — что для нее это может оказаться какой-то проходящей шалостью, как и все, что происходило между нами.