Аварийная исповедь

Очнулась я резко — за шиворот меня выволокли из кровати и тут же закричали на ухо: — Заспанка проклятая! Заспанка! Где тебя носит?! Я не сразу узнала Василису из-за звона ее голоса. Звона, который заполонял все. Дрожали окна, ходуном ходили деревянные ножки сдвоенной кровати. Скрипели дверцы шкафа. От шока я упала на пол. Она вытащила меня из постели, будто встряхивала мокрое белье, чтобы повесить его на уличную веревку. Дезориентированная и оглушенная, я попыталась встать, но она тут же обрушила на мою спину всю мощь собственной лапищи, в которой было зажато что-то твердое, что-то деревянное, что-то такое, что... Шлепок — бум! Хлопок, достойный Хиросимы. Глаза едва ли не покинули своих орбит, и я закричала от боли. Завыла. Спина горела и жгла. За крик последовал еще один удар — туда же. А следом — умоляющий скулеж. А потом — еще и еще, еще и еще. Ниже и ниже. В пол. Пока я не сжалась до маленького пятнышка, случайно брызнувшей крови. После шестого раза только слезы выступили на глазах — рот остался на замке. — Пропустить утреннюю праздничную службу — позорище, — сухо резюмировала Василиса, скривив гримасу отвращения, и никак не в состоянии отдышаться от приложенных усилий. На ее лбу выступили несколько крупных капель пота. Какая нелепица посреди зимы лупить воспитанниц так, что потеешь, как мышка. Она выпрямилась, оперлась о деревянную тяжеленную швабру и, прихрамывая, пошла к двери. Хлопнула ею — и я еще раз сжалась. Колода вышла, словно ничего не произошло. За полгода я впервые проспала. Доброе утро. Я аккуратно поднялась, опираясь на локти. В окне белел январь. На кровати — холодело ее место. Руки дрожали. Еле сняв спальную сорочку, я попыталась заглянуть себе за спину. Жжение никак не проходило, и попытки вывернуться сделали только больнее. Боже мой — я потрогала себя за поясницу и растерла капельку крови между пальцами. Так я впервые узнала, что всего шести ударов от души черенком по спине хватит, чтобы кожа не выдержала. Мне кажется, уже во сне я знала, что Сахары нет в комнате. Мне снились тревожные, быстрые кадры. Один сменял другой. Редел горизонт обозримых кошмаров — уступал место швабре Василисы. Я коснулась рукой ее холодной части кровати. И зажмурилась. Какую глупость мы сделали. Какую глупость... И как я хочу ее повторить. Кое-как я оделась и спустилась в столовую. Завтрак был в самом разгаре. Зайдя туда, я не сразу поняла, что изменилось. Сестра Мария никогда с нами не ела. Но Потамиана — она приходила со всеми, сдержанно брала поднос, ставила на него ту же лепешку кукурузной каши и салат из капусты, а потом, как оказалось, садилась за наши столы. Разумеется, никто к ней не подсаживался. И из-за этого паззла все остальные переставились местами. Я осмотрелась, ища глазами Сахару. С другого конца столовой, сквозь кислый капустный запах и морозец открытого окна, мне махала Шери. Рядом сидела ее бессменная красивая спутница и, конечно, она, опустившая взгляд в тарелку и ковырявшая желтую несъедобную жижу. Я глубоко вдохнула. Рано или поздно придется поговорить. Посмотреть на нее. Сказать: «Это я». Она не могла меня за это ненавидеть — ведь… Это же она была инициатором. Она коснулась моего колена. Она тронула меня за бедро. Она вела меня. И касалась. И... Боже. А сейчас — даже взгляда не отрывает от своей тарелки. Как это чертовски несправедливо! Это не только моя вина. То есть… Разве есть тут, вообще, моя вина? А ее? Вместо ответа меня остановила чья-то рука. Пухлая ладонь большой Сони мягко легла на мое плечо, а потом она, уходящая с завтрака традиционно быстрее всех, негромко сказала: — Тебя Потамиана позвала. Садись за ее стол. Пришлось сменить маршрут. Сделать несколько шагов, покорно наклонить голову, приветственно кивнуть — и опуститься на деревянный стул напротив. Один в один — допрос у следователя. Она ела медленно и осторожно — будто в любом кусочке могла найти яд. Сосредоточенность ее вызывала волну подавляемого отвращения. — Ты не взяла завтрак, — произнесла она бесцветным голосом, и я вынужденно встала. Ходить оказалось больнее, чем я думала. Как только одежда касалась вспухших подкожных змей, хотелось извернуться или упасть голой в снег. Трение о рубашку и теплую кофту сводили меня с ума. Взяв в руки поднос, я вернулась. Она доедала скудный завтрак и, наконец, посмотрела мне глаза старчески-отсутствующим взглядом. Никогда до этого момента я не задумывалась, насколько это была в сущности старая женщина. Монашество сквозило из нее, как наше окно в ветреные зимние ночи. Чопорность подбивала вытирать уголки рта после еды салфеткой и заумно поднимать брови, зарабатывая себе при этом профессорские морщины. Лицо выражало только одно — отвращение ко всему вокруг. Но такое смиренное, что хотелось на секунду стать сестрой Марией и влепить ей. — Ты пропустила утреннюю службу, — сдержанно сказала она. — Прошу прощения, — ответила я, не дождавшись продолжения. — Ничего, — она сложила тканевую салфетку в карман, и стала смотреть куда-то мимо меня. — Думаю, невелика беда, ведь, насколько я знаю, Василиса с тобой поговорила. Какое-то время я на нее смотрела. Правда ли она думала, что Василиса со мной говорила? Или хотела остаться любимицей Иисуса, а потому — не замечать таких вот «разговоров»? — Да, — отозвалась я, спустя время. — Она со мной поговорила. — Уна, — в воздух взмыл указательный палец. — Одна победа — это, конечно, хорошо. Но нельзя давать волю своему тщеславию. — Я не… — Нельзя, — строже перебила она, выставив перед моим лицом ладонь. — В наказание сегодня вечером ты будешь дежурить в прачечной. Одна. Вне очереди. Хорошенько постарайся, чтобы Он понял, как ты сожалеешь об этом грехе. Грехе! Ха! Не это мой грех... От досады из-за дежурства я откинулась на спинку стула и тут же об этом пожалела. Током дало от затылка до копчика. Я схватилась рукой за стол и зашипела. Потамиана нахмурилась, потом откашлялась, сказала: «Ну да Бог с тобой», и встала. Я дождалась, пока жжение опять пройдет, а спина Потамианы исчезнет за дверью. Как только это случилось, столовая ожила. Девочки тут же стали ходить туда-сюда, занимать свои привычные места, обмениваться едой, болтать, ругаться и делиться снами. Я повернула голову, но в мельтешении юбок не заметила с этого ракурса, за каким все-таки столиком сидели Шери, Черноокая и Сахара. Вместо этого нарисовалось лицо Тугих Косичек — излюбленной подруги Марты, снова намертво заплетенную, с большущей щербиной между зубов. Она встала из-за соседнего стола и не смогла удержаться, чтобы не съязвить: — Ой, ой, ой, хватит, мне больно! Не бейте! — Ее и без того неприятный голос ломало желание поиздеваться, звуки уходили в нос, а брови ползли наверх в умоляющем выражении. Руки при этом, дрожа, уходили куда-то над головой — будто защищались от фантомного нападения. Но разозлило меня даже не это — а то, что я так не говорила! Я не просила остановиться — я только несколько раз закричала. — Идиотка, — процедила я, пытаясь на нее не смотреть. Злость кипела прямо в висках, прямо где-то в венах на шее. Ползла как языки пламени по телу. Так сильно, что голова готова была лопнуть. Вот! Сейчас! И только собирай мои мозги по полу! Всю жизнь я подавляла в себе злость — и вот, стоило истощить нервную систему и познакомить мою физику с черенком от швабры, как самоконтроль дал большущий сбой. — Ладно, — она махнула рукой, — не бойся, я не буду тебя лупить сегодня, неженка. Пар пошел прямо из ушей. Клянусь, если бы я исто веровала, я бы убеждала людей, что в ту секунду в меня вселился бес. Дикая, неуправляемая сила дала мне пинок — и вот я уже подскочила с места, снося стул, на котором сидела. Забавы кончились. Поначалу Тугие Косички еще улыбалась, а потом, как только я сделала шаг к ней, серьезно и настороженно рявкнула: — Нарываешься?! Сначала прорвалась улыбка. В одно мгновение она стала оскалом. Я сделала еще шаг вперед будто поломанная кукла. Горло мое рвали на части слова. Оставляли в нем трещины и зазубрины, пока, наконец, не вырвались лезвиями, готовыми атаковать: — Что такое? Что? Что ты хочешь сделать? Ударить меня? Или затащить в прачечную, чтобы засунуть мне таракана в трусы? На что ты еще способна, бестолочь? — Я тебе сейчас двину, — отозвалась Тугие Косички, и в эту — Господи, прямо в эту секунду я вдруг почувствовала всю силу в своих руках и поняла — она проиграет в любом случае — будем мы драться или нет. Теперь я могу дать название тому чувству. Это была эйфория. Чистая. Не подавляемая. Не скованная. Близость с Сахарой оставила меня уязвимой морально. Черенок Василисы оголил физическую боль. Нечему было удержать колючий адреналин, который с тройной силой дал мне в бошку прямо в ту секунду! Но пуститься во все тяжкие и влезть в первую приличную драку в моей жизни мне помешала Сахара. Она появилась передо мной, полностью заслоняя ошалевшую Тугие Косички, и сразу начала причитать: — Ну, ну, что, блин, с тобой такое, выдохни. Уна, выдохни. Но я слышала ее как сквозь толщу воды. Я выглядывала через ее плечо и голову, цепляла взглядом свою обидчицу и готова была взлететь, чтобы надавать ей на всю копившуюся во мне мощь. — Правильно, — с плохо сдерживаемой дрожью в голосе отозвалась эта моральная уродина, — придержи эту агрессивную собаку. — Уна, выдохни. Уна? Уна! Через несколько мгновений я потеряла из виду Тугие Косички, и передо мной возникло лицо Сахары. Красивое. Светлое. С большими карими глазами. С четко очерченными губами. С морщинкой в уголке рта от частых ухмылок. Как будто я все еще была пьяна. Один ее вид заставил напрочь забыть обо всем, о чем я думала до этого. Она держала мое лицо в руках. В ее руках, от которых пахло дымом. Она была так близко. И так невозможно далеко. — Что с тобой? — Сахара смотрела исподлобья и, опустив руки, коснулась ладонью моего лба. — Ты и ходишь как-то странно, — подхватила Шери, тут же появившаяся рядом. — Вот сука, — произнесла Черноокая. Это была ее единственная фраза за все предстоящее утро, и это была единственная фраза, которая полностью отвечала моему представлению о Тугих Косичках. — Ну, ты и правда похожа на агрессивную собаку сейчас, — Сахара улыбнулась. — Да это у нее с собаками мозгов пополам. Боже, мне хочется ее просто… Просто… Сжимая зубы и кулаки, будто ломая какую-то ветку, я, наконец-то, выдохнула. — Невероятно, — отозвалась Шери. — Растешь. — Есть-то будешь? — уточнила Сахара. — А она не успеет, — сказала азиатка. — Пять минут до продолжения. — Продолжения? — не поняла я. — Когда Потамиана за старшую, эти бесконечные проповеди затягиваются на полдня. Потамиана и, правда, становилась за кафедру на сцене, открывала свою личную потрепанную Библию и начинала читать. Мы сели посередине зала. По левую руку молча сидела черноглазая соседка Шери, по правую — Сахара. По дороге до актового зала она разговорилась, расшутилась и ни разу — ни единой буквой — не намекнула, что что-то было. Это меня смутило. На какое-то мгновение я даже подумала: а вдруг… Это просто больная фантазия… Но не могло быть фантазией то, что хранилось в моей памяти. Сильнее всякой разодранной спины горели молочные бедра. Талия хранила красные отпечатки ее пальцев, пока она придвигала меня к себе. И внутри… Будто чего-то не хватало. Будто вчера я наконец-то ощутила себя полноценной. Живой. А теперь не могла вернуть это из-за… Сахары. Она несла околесицу, лишь бы скрыть неловкость. Так мне показалось. Так я надеялась — ведь она не оставляла ни единого намека — значило ли это для нее хоть что-нибудь. На какое-то время я погрузилась в себя. Девчонки болтали — шептались, но тихо. Общий гул был мерным. Таким, что однозначно слышишь перешептывания, но не таким, чтобы не слышать сухой голос Потамианы и ее озвучку неуместной еврейской версии от Соломона. Когда Сахара, наконец-то, закончила вспоминать всех православных святых, которых знала, и критиковать все, что, как она помнила, эти ребята делали, я набралась смелости и шепнула в ее сторону: — Сахара, я хочу… — Да, кстати, — перебила она меня, не отрывая взгляда от сцены, но хотя бы склонившись в мою сторону, — насчет вчерашнего… В желудке образовался Коцит — я чувствовала, как леденеет там, а потом — и в горле. Я замерла. Отчего-то испугалась. Вжалась спиной в стул. Боль на боль — и меня немного отпустило, пока она держала эту мучительно долгую, чудовищную паузу. — Я была очень пьяной… Еще умножь это на курение, душную атмосферу, тот розовый свет в коридоре. Спирт дал мне в голову, и я не особо понимала, что делаю. Так что не принимай всерьез, — она пожала плечами, посмотрела на меня и тут же отвела взгляд, садясь ровно, — это все из-за пьянства. Я молчала. Атмосфера становилась тяжелой. Лицемерка! Она не была «очень пьяной». Она ни разу даже не вильнула по дороге — в ней было не больше нескольких глотков в начале вечера. Гнусная, гнусная лгунья. Я сжала зубы и помотала головой. Плакать не хотелось, а вот скандалить — неожиданно, сильно. Я жуть как желала прямо тут упасть на колени и орать так, чтобы все оглохли. Внутри было сплошное смятение. Крыша ехала. Ничего стабильного, ничего однозначного. Даже постепенно признаваясь себе в том, чего я хочу на самом деле, даже если словами сама себе признаюсь — все, черт возьми, как чей-то идиотский рассказик, написанный на коленке. В чем была правда? Та близость — это не было по-пьяни. Близость... Я катала это слово на языке, и мне было сладко. Мне было особенно. Сердце мое томилось от одной только мысли о ней. Нет. Дело было не в выпитом. А во мне. Или в ней. Сахара врала мне — я точно это знала. Была уверена. Но что было правдой, я еще не разобралась. Поэтому с обидой в голосе, но, насколько я могла твердо, произнесла: — Я не согласна. Сахара тут же обернулась и наши взгляды столкнулись. Дзинь! И будто кто-то ударил в гонг. Она была удивленной, осторожной. Желанной и дикой. А еще — подстерегающей. Она попросту ждала, пока я первая сдамся. И была, как всегда, права. — Я не согласна. Для меня все не так. Хочешь ты того или нет. Я не могу просто взять и забыть. Извини… Ты… Тут я спохватилась, что нас могут услышать, и наклонилась к ее уху, горячо шепча: — Ты мне очень нравишься, и я уже не могу ничего изменить. Сев на место, я поняла, что Сахара ухмыляется. Но хватило и пары мгновений, чтобы это переросло в улыбку. Улыбку, которую она спрятала в кулак. Кашлянула. Посмотрела на меня и спросила совсем другим, теплым, игривым голосом: — Что с тобой сегодня? Я открыла в тебе зверя? Или за ширмой самоконтроля прячется кто-то еще? Теперь я смутилась. Она говорила соблазнительно. Мягко, на грудном звучании. Вот и правда — она тут же начала со мной флиртовать, и я стушевалась. Сахара. Осторожная, всегда неуязвимая, с возможностью отдалиться — моя Сахара. Видимо, адреналин — топливо конечное. Я ощутила, как щеки горят румянцем, и как сильно — как ужасно, ужасно сильно я хочу ее поцеловать. Хоть здесь. Схватить за шею, обвить ее руками, прижаться к ней. Почувствовать, какова она на вкус... Я зажмурилась, осознавая, что теперь у меня нет тормозов хотя бы в собственной голове. — Ну-ну, — она легко толкнула меня в бок, — не смущайся. Кто только что сказал, что ей нравлюсь? — просиявшая Сахара стала другим человеком. Она наклонилась. Легко прикоснулась губами к моему уху и шепнула: — Ты мне тоже. И я покрылась мурашками. Ты. Мне. Тоже. Она смотрела с прищуром — будто только и ждала моих телодвижений, чтобы схватить и взять в плен. А я с удовольствием, на какое только была способна, в этот плен сдавалась. Проповедь обещала быть долгой. Девчонки вокруг жужжали общим гомоном, который становился то тише, то громче. А я периодически поглядывала на Сахару. Я скользила взглядом по ее шее, груди, ладоням. Как рубашка топорщится из-за крестика и кольца на цепочке. Как она перекинула ногу на ногу и расслабленно болтает ею. Как она время от время встречается со мной взглядом и не может не улыбаться. Когда друг другу говорят такие вещи, то целуются, а потом обнимаются и в обнимку ложатся гладить волосы друг друга. Но мы были приколочены к стульям страхом наказаний. И, пока я мечтала, как смогу ее обнять, Потамиана надрывалась: «Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — любовь. Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви…» (Песнь Песней Соломона, гл. 2, ст. 4-5).