Аварийная исповедь

Прозвучал сиплый «Аминь» и приведения, безликие и высушенные от почти четырех часов монотонного слушания Библии, всплыли над ворохом стульев. В толпе Сахара взяла меня руку — вернее, за несколько пальцев, и не выпускала, пока мы не вышли из актового зала. — Что будете делать? — спросила Шери, тут же всплывая из общей массы голов. — У нас… — начала Сахара и почему-то запнулась. — Спина болит, — подхватила я. — Надо что-то придумать, чем-то намазать. Василиса сегодня в ударе была. — Да? — переспросила Сахара и до меня дошло, что она еще этого не знает. — Ну да, — с нервным смешком добавила я. — А где твоя соседка? — я попыталась сменить тему, и взглянула на азиатку. — Да к ней же мать приехала. Вот же выбрала день, да? Мало того, что новый год только-только наступил, так еще и Марта исчезла. Права была рыженькая. — Исчезла? — уточнила я. — Ты же была уверена, что она на смену сестре Марии придет еще. — А вот представь себе. Нет ее уже второй день. — Вернется старая кляча — ее тут же приволокут, — резюмировала Сахара, и сразу добавила, с нетерпением глядя мне в глаза: — Пойдем? Я кивнула. Шери посмотрела сначала на Сахару, потом на меня, прищурилась. Подождала. На какое-то мгновение я ощутила, что меня разоблачили. Но затем — ее лицо просияло, и она без прощаний поспешила к нашей общей знакомой с воодушевленным: «Рыженькая, ты не представляешь…» — Не такой я ее встретила в самом начале, — сказала я, двигаясь за Сахарой. — Ей нужно время присмотреться, — последовал ответ. — Присмотрится — уже не отстанет. Поднявшись по лестнице среди редеющих голов, собирающихся на разные работы, мы приближались к нашей комнате. Ладони потели. Сейчас мы останемся наедине, и… Что делать? Момент признания упущен. Если Сахара не возьмет все в свои руки, я, пожалуй, растеряюсь и буду стоять столбом. Она налегла на дверь, та скрипнула, и первое, что она сказала: — Матерь божья, что тут произошло? И действительно. Кровать была разобрана и разбросана после утреннего происшествия. На простыне несколько узких полосок крови, которой я промокнула по-быстрому спину, не найдя лучшего варианта. Я осмотрелась. — Странно, что она ничего не сказала про передвинутую кровать и кучу твоих книг. Сахара повернулась ко мне и приказательно сказала: — Раздевайся. На смену глупой улыбочке тут же пришло недоумение. Сахара не шутила. Я смотрела на нее, не в силах нащупать почву для шуток или серьезность ее намерений. С некоторым раздражением, она в два шага она оказалась передо мной и быстро расстегнула мою рубашку. Я только успела схватить одежду за воротник и запахнуться обратно. — Вот ты гусеница, — ядовито издала Сахара, — только об одном и думаешь. Снимай рубашку, обработаю тебе спину спиртом хотя бы. Или хочешь умереть от гангрены? — Не бывает гангрены спины, — стыдливо отозвалась я. — Ну вряд ли тебе хочется быть первооткрывательницей? Сахара достала из шкафа мою летнюю старую майку, привезенную из города. Оторвала от нее кусок. А затем — из-под легкой руки волшебницы в шкафу нашлась ее транспортировочная банка с несколькими капельками, как оказалось, спирта. — Как раз на такие случаи, — отозвалась Сахара. — До тебя я тут столько получала — страшно вспомнить. Садись, давай. Я послушно села на кровать к ней спиной. Процесс был запущен — я не могла остановиться и краснела с каждым вздохом сильнее. Следом на кровать опустилась Сахара. Медленно и мягко убрала рубашку с плеч. Опустила ее вниз. Стянула рукава. Я беззащитно подставила ей спину. В одно движение пальцев, она расстегнула старый застиранный бюстгальтер. Спереди я прижала его рукой, а второй — убрала волосы. А следом зашипела и даже — заматерилась. — Тише, тише. Чего ты. Все хорошо. Сахара тут же подула, хотя от этого не стало легче. Зато — стало от ее убаюкивающего шепота. Ровно до момента, как рана не впитала новую порцию спирта. Эта возня казалась очень, очень долгой. Чуть ли не щелочной кусок ткани опускался то тут, то там. Страшно было представить, что же она там видит, раз так долго и монотонно обрабатывает. Будто у меня вся спина была в мясо. Хотя это, конечно же, было не так. — Так лучше, Уна? Ее голос я услышала около самого уха. Мое имя прозвучало неожиданно, чертовски интимно, томительно. Сахара подсела ближе. Лопатками я ощутила, как легко она коснулась меня грудью. А следом — поцеловала прямо в шею. Я бессильно склонила голову под напором ее языка, губ, нежных укусов. Она наверняка заметила, как по моему телу прошли мурашки. А затем — еще раз и еще. Чередой влажных следов. Проб без ошибок. Пытливой юности, которая подсказывает, что ты влюбляешь впервые и навсегда. Вот теперь-то точно пути назад не было. Не было на что свалить обстоятельства. Она прижималась ко мне сзади, держала меня за талию горячими руками и целовала в шею, пока я откидывала голову назад. Чего она ждала... И я решила, что ждала она только одного — пока я решусь сама. Я убрала ее руку со своего живота, разрывая объятие, и повернулась. Сахара смотрела прямо и тепло. Держалась расслабленно и глубоко дышала. Она прикусила губу изнутри и улыбнулась. Она понимала и принимала, чего хочет. Она знала, что и как делать. И в какой-то момент я вдруг поняла, что мой тремор и переживания не только из-за нее. Это потому, что такое со мной впервые. А с ней — нет. Она коснулась рукой моего лица. Положила ладонь на шею, нежно перебрала пальцами у самого основания роста волос. Смотрела то в глаза, то на губы. Коснулась моего носа своим. Обдала меня жарким дыханием. Но все равно — не целовала. Ходила вокруг да около. Ужасная, ужасная провокаторша. Пока в итоге у меня попросту не закончились силы. Этот поцелуй я считаю по-настоящему первым. Он был особенным. Любой, кто когда-то целовал человека, в которого влюблен, меня поймет. В груди расцветают нарциссы. В горле дыхание пережимает от удовольствия. Руки тянутся к ней. Хочется поглотить ее. Поместить в себя. Слиться. Звезды светят поэтому. Земля крутится поэтому. Поэтому наступает день и поэтому полнеет луна. Первый влюбленный поцелуй объясняет мироустройство лучше самых талантливых физиков. Я таяла, превращалась в слабый, нежный лепесток. Ничего не стоит меня раздавить — я открыта, уязвима и вся принадлежу ей. Невинного поцелуя не произошло. Она почти сразу же коснулась моих губ языком. Притянула к себе за бедра, вырвав из меня сбитое дыхание. Подняла бровь и вогнала меня в румянец. Закинула мои руки себе на плечи, не касалась спины. В два счета, проведя руками по моим плечам, она сбросила последнюю тканевую преграду. И прижалась ко мне. Кажется, я задохнулась от восторга. Как же она целовалась! С каким смаком и удовольствием. Как умела говорить языком тела. Как проникала мне не то что в мысли — в самую душу. Хозяйничала там. Оставалась неизгладимым чувством на поверхности сердца. Сахара. Страстная и живая. Как же она целовалась! Не помню ни времени, ни его длительности. Была только она. Ее руки на моей груди. Ее пальцы, сжимающие ее. Она была бы виртуозной пианисткой с такой-то мелкой моторикой! Мне льстило чувство, что ей нравится не меньше моего: как и в ту ночь... Разве мог ничего не чувствующий человек с таким трепетом подходить к другому? Я тонула в череде бесконечных, сладких поцелуев — губы, губы, шея, шея, шея, губы, ключицы, снова шея, а потом — ключицы, ключицы, грудная клетка, грудь. Она покрывала поцелуями меня всю, дошла до солнышка. А тело мое отзывалось и просило. Я слышала влажные причмокивания, собственный голос и ее шепот. Ты такая красивая, — сообщала она. — Такая привлекательная. Ты мне ужасно нравишься. Уна. Сладкая. Знала бы ты... Бессвязный шепот меня смущал. Если под ее пальцами покорялось тело, то под ее словами ум. Она ужасно меня конфузила, но одновременно — ментально поглаживала по голове, делала меня распустившимся цветком, счастливым человеком. Сахара провела языком по горошине соска. Приникла к груди. В комнате стало невыносимо жарко. Я издала сдавленный стон, живот дрогнул. Она оставляла след слюны по грудной клетке и вела его вниз. Сжимая руками мою талию, хватая за бедра. Она взглянула на меня и шепнула: — Ты же не против? Я прикусила губу и отрицательно мотнула головой. Разве могла я быть против? Но стоило ей только на несколько сантиметров залезть мне под юбку, как вдруг — в дверь навязчиво застучали. Как одинаково заряженные ионы мы за долю секунды отпрыгнули друг от друга. Сахара почесала затылок. Я закуталась в одеяло. — Ну чего там?! — раздраженно гаркнула Сахара, и дверь приоткрылась. В маленький зазор втиснулись красные щеки. Они принадлежали Юле. Девушке, жившей с нами через стенку. «Неужели она что-то слышала?» — в ужасе подумала я. А после, еще до того, как она произнесла хоть слово, сразу себя осадила: не приходила же жаловаться на возгласы, топот, плач, смех, крики, а тут — пришла спросить: «Почему это тут кто-то один раз не сдержался?» Сомневаюсь. — Там вещи пора собирать, — сказала она, отправляя мне взгляд-сигнал. — Черт, как вовремя, — я посмотрела на нее: — Я думала, что одна буду. — Я не до конца. Помогу только собрать вещи и дотащить их до прачечной. В сушильне уже сама справишься. У меня тут искупление грехов, как ты понимаешь. Так что во всем помочь не смогу. Но тележку уже привезла. Давай, жду. Поток ее скороговорной речи иссяк, и дверь снова хлопнула. Ужасно досадно, что приходится уходить. Сахара улыбнулась мне. Снова подошла. Посмотрела сверху и наклонилась. Коснулась губами моих губ, и сказала: — Вечером закончим. Пока я одевалась, она спросила: — Ты теперь всегда будешь так глупо улыбаться? — Могу себе позволить, — ответила я, но посмотрела на ее реакцию — на всякий случай. — Ну и тихоня, — она хихикнула, — только подумать. И с какого же момента ты ждала, чтобы это сказать? — Ну… — я хорошенько задумалась. — Наверное, с истории с тараканами. Думаю, в глубине души уже тогда я понимала, почему мне с тобой очень нравится. А ты?.. Я спросила это неуверенно — и такое будет часто со мной случаться. Мы пройдем долгий путь, прежде чем я абсолютно поверю, что Сахара действительно говорила правду. Но сейчас — сейчас я боялась, что она скажет что-то вроде: «Минут пять назад» или «Вчера ночью». — Вообще, как только тебя увидела, — глухо раздалось с ее стороны. Слова действовали как магнит для моего внимательного взгляда. Сахара вопросительно подняла брови. Открыла окно. Достала сигарету. — Не может быть! — Точно? — она усмехнулась. — Зря. — Ты мне сама сказала: «Если ты мне не нравишься — это по твоей вине». — Да-да, — она выдохнула струйку дыма в улицу. Я накинула теплую кофту. — Но, понимаешь, такое при первой встрече не выпалишь. Тем более… В подобной ситуации. Сложно было общаться, я была подавлена и под кайфом. Да и, согласись, красота и духовная близость не одно и то же. — То есть я тебе внешне все-таки не нравлюсь? — тупо переспросила я, потому теряла нить повествования. Сахара хохотнула. — Не нравишься? Уна, сладкая, как только я тебя увидела, я уже понимала твою красоту. Мне потребовалось время, чтобы захотеть тебя узнать по-человечески. А просто… Ну, просто вот — смотреть, наблюдать — это всегда было приятно. Раздражала ты меня отнюдь не из-за внешности, если помнишь. Я нахмурилась. Сахара снова улыбнулась. — Тотальный кризис, — она кивнула головой, оглядывая меня с головы до ног. — Посмотри на себя уже, наконец, взрослыми глазами. — Ну ладно, — я махнула рукой и собралась уходить. — Не надо. Опять будто я нарываюсь. Не продолжай, пожалуйста. Но Сахара решила иначе. Она щелчком выбросила нулевой окурок в окно, и захлопнула дверь, как только я попыталась ее открыть. Я развернулась. Сахара была тут же. — Мне пора идти, — смущенно издала я, плавясь от ее близости, хотя, конечно, идти не хотелось. А еще — оказалось, что можно целую тонну нежности на человека вывалить, как только перестанешь себя обманывать, сдерживать и ругать. — Смотри. Она коснулась губами моего лба. Затем переносицы, носа и произнесла: — У тебя аккуратный носик. Магические глаза начинающей ведьмы. Кожа персиковая. Сладкие, способные губы. С каждым словом она целовала меня в место одобрения. Но от губ я ее не отпустила. Это стало отдельным видом удовольствия. Новый уровень. Она вышибала мне мозги. Я ни о чем — ни о единой букве не думала, пока целовала ее. А иногда — иногда было так хорошо, что я путала реальность и собственную фантазию. — Перестань, — попросила я, тяжело дыша. — Пожалуйста, я не могу это слушать. Она прижалась лбом к моему лбу. Дышала горячо и дымно. Переплела наши пальцы. Гладила меня по руке. И сказала: — И еще мне очень нравится твоя талия. Косточки на бедрах. Бедра — особенно, молочные. И что еще, знаешь? Что особенно? Особенно — твоя... — Ну-у-у, все! Я ее толкнула, зажмурила глаза, закрыла одной рукой лицо, а второй — нащупала ручку и с силой открыла дверь. В коридор я вылетела красная, разгоряченная, везде взмокшая. Безумно смущенная. Дрожащая от нетерпения и… Просто желающая ей обладать. Вслед раздавался только довольный победой заливистый смех Сахары. *** Прачечная — это двенадцать здоровенных машин, теснящиеся в небольшой комнате. Стиралки и сушилки. Они стоят друг к дружке вплотную, а потому, когда жужжат, гул стоит первоклассный. Но чтобы загрузить все эти машины требуется выдержка, физическая сила и пища для раздумий, чтобы не чокнуться. Юла помогла мне забрать постельное белье из каждой комнаты. Загрузить его в тележку, чем-то напоминающую магазинную. Потом — спустить по лестнице. Затем — по второму кругу. И даже по третьему. Пока я не осталась с грудами белья одна. Как султан в золотых копях я оказалась посреди белых хлопчатобумажных гор. Я отделяла пододеяльники от наволочек, простыни от полотенец. Все надо было стирать раздельно, чтобы потом было проще сушить и формировать комплекты. Я нагибалась и разгибалась. Стоял жар. Невыносимо хотелось пить, а время топталось на месте. Вместо трех дежурных я оказалась одна в этом пододеяльно-стирочном аду. Но было и место приятному. Я ждала вечер. День казался необычайно волшебным. Еще утром я боялась, что Сахара меня отвергнет. А вот — сумерки — и я глупо улыбаюсь, потому что случилось все. И что приятнее — случится еще больше. Теперь все, что я могла представить в своем будущем, было связано с ней. Творилось что-то совершенно потрясающее. Голова кружилась. Я открыла дверь нараспашку и глотнула свежего воздуха. Но что бы я ни делала, в памяти то так, то эдак всплывало всякое. Я гладила ее волосы. Я кусала ее за губы. Держала за руку. И смущалась, смущалась, смущалась тому, насколько открытой и честной я могу быть в своих желаниях перед ней. Меня не защищала ни одежда, ни обиды, ни стены. Где бы Сахара ни была, она будто всегда стояла передо мной, и не было на мне никакой брони. А потому и пытаться быть кем-то другим было бессмысленно. Мне нравилось и то, что она не изменилась. Что осталось той же заводилой, громыхающей контрапозицией по любому поводу. Только теперь было и нечто, что могло существовать исключительно между нами. Магическое, тайное, трепещущее в руках, как мое сердце. Никому этого было не постичь. В тот день я свято уверовала, что влюбленной могу быть только я. Ну, и Сахара. Что только между нами эта особенная связь, которую чувствуешь интуитивно, но никак не можешь назвать. Эти длинные взгляды, которые никак рационально не описать человеку со стороны. Но до настоящих тайн, конечно, было далеко. И все же — я улыбалась. Пока ждала окончания стирки. А после — пока грузила мокрое потяжелевшее белье в сушилку. Время кренилось к десяти. Мышцы в руках и плечах ныли. Я села на пол, облокотившись об одну из достиравших машинок и стала наблюдать за монотонными покачиваниями сушильных камер. В одну сторону и в другую, в одну и в другую… Это подействовало, как колыбельная, и я уснула. Прямо так, откинув голову, а после — уронив ее на грудь. Проснулась, как мне кажется, я быстро. Голова трещала. Рядом сидела Сахара, поставив передо мной столовскую чашку с водой и черный хлеб с сосиской. — Привет, — тихо сказала она, касаясь подушечкой большого пальца моей губы. — Хотела тебя взбодрить, но вижу, что ты сама справилась. — Я недолго спала… Недолго ведь? — Не знаю. Я здесь минут, может, десять. Часа через пол успокоятся сушилки, можно будет разложить белье, и пойти в комнату. — Ты же мне поможешь? — Нет, — Сахара посмотрела на меня в недоумении. Потом, конечно, улыбнулась и сказала: — Ну что за дурацкий вопрос, конечно, помогу. Зачем я здесь по-твоему? — Принести мне воды? — спросила я с набитым ртом. — На ужин давали немного макарон, и еще вот это. Решила тебе принести. Не помню, чтобы ты сегодня ела. Я покивала. Изо рта сыпались крошки. Было жуть как вкусно и как уместно. Я смела все, как ураган. И тут же сказала: — Я бы, конечно, еще одну съела. — Да не вопрос, — она хохотнула, — достанем тебе еды после отбоя. Я, разумеется, не сомневалась в ее воровских способностях, но где она собралась это сделать после накладок с погребом сестры Марии — понятия не имела. Тем временем сидевшая рядом на полу Сахара переплела наши пальцы. Она гладила мою руку и спросила: — Все в порядке? — Что ты имеешь в виду? — не поняла я. — Ну, все… Это. Не знаю, я не планировала… Не планировала я, в общем. Я подумала. О чем бы она ни говорила, я могла уловить только общий контекст: — Думаю, да. Думаю, все в порядке. Мне нравится то, что происходит. Как бы это ни называлось. Она посмотрела на меня, и в тусклом мягком свете прачечной ее лицо казалось потусторонне притягательным. — Я могу дать этому название, — произнесла Сахара, — не знаю, стоит ли. Да и, как ты понимаешь, не все такое одобряют. — Понимаю, — подтвердила я и положила голову ей на плечо. — Всем необязательно знать. Это только наше дело. — Да, но это большая открытая уязвимость, если угодно. Если кто-то узнает из наставниц — мне конец. Тебе, может, с рук и сойдет, но… Не мне. Захотелось ее обнять. Захотелось — и я впервые поддалась первому порыву. Обвила ее шею. Заключила в объятия. Зацеловала в обе щеки. — Сахара, но ты же не одна. Я здесь. Не бойся, я… Но Сахара перехватила мои руки за запястья, придержала их между нами и серьезно заглянула в меня: — Ты не поняла. Я вообще не боюсь. Вообще. Я везде справлюсь. Я все прекрасно понимаю. Я осознаю причины, понимаю последствия. Очень, очень хорошо понимаю — я почти все лето в дурке провела. Можешь это представить? И я абсолютно точно знаю, как бывает хуже. И если ты думаешь, что я оправдываюсь — не дури. Это не так. Повторюсь: я не боюсь ничего. Но ты… Ты готова к последствиям? Я немного оторопела. Сахара говорила очень серьезно. Решала проблемы на берегу. Будто заключала союз, длиною в жизнь. Но в ту секунду мне не было куда сбежать — да и это было последним, что я собиралась делать. — К любым, — ответила я высоковатым даже для себя голосом. — К любым? — она улыбнулась и отпустила мои руки. — К любым последствиям нельзя быть готовой. Но будет хорошо, если ты просто осознаешь, что происходит. — Я осознаю. — Точно? Она встала и подала мне руку. Я встала за ней. Серьезная Сахара была ужасно домашняя. Будто бы оберегающая. Такая, что хочется залезть к ней под крыло. Полная, уютная безопасность — такой она была, когда говорила «я ничего не боюсь». На ее вопрос я кивнула и добавила: — Да, я понимаю, что происходит. Ты мне нравишься. Я тебе тоже. Ты хочешь меня поцеловать. И я не понимаю, почему я до сих пор не… Она начала улыбаться уже в начале моих слов. И, разумеется, не дала договорить. Вот так я и нашла свою силу. Искренность обезоруживает. Говоря ей честно о том, что я чувствую, я как будто ставила ее в положение безвыходности. Ей не было куда отступать — потому что нечего было крыть. Меня не на чем было подловить. Я просто признавалась ей в своих мыслях. Сахара кинула взгляд на дверь. Убедилась, что та закрыта. И толкнула меня к сушилке. Крышка легко покачивалась, немного вибрировала, но была устойчивой. Я облокотилась о нее задом, руками обвила Сахару. Теперь она приближалась ко мне с полным осознанием реальности происходящего, а потому я только удивлялась, какая она: умеющая вести, горячая донельзя, жадно-теплая. Она проникла руками в мои волосы, сжала их. Целовала меня бережно, совсем легко. А я отвечала и углублялась. Первая коснулась ее языком. Первая прижала ее очень близко. Первая обхватила ее ногами. Хотя Сахара поддавалась мне, отчего-то я чувствовала что делаю все, что она мне велит, но не наоборот. И это сильно расслабляло, покоряло, срывало мне башню. Через поцелуй я очень старалась показать, как она мне нужна. Но я совершенно не знала, что делать. Вернее, не знала, как правильно. Знала, что это мне нравится обнимать ее, залезать к ней под рубашку, сминать ее грудь, касаться шеи, а тем более — когда она на секунду останавливается и разрешает мне трогать себя вот так. Затем она меня останавливала, заводила мои руки назад и перенимала инициативу. Продолжала целовать в шею, спускалась ниже. А я только и могла, что сказать: — Мне тоже... Очень хочется сделать тебе приятно, — шепнула я. В полумраке ее щеки вспыхнули. Она взглянула на меня с длинным следом невысказанного. Как я могла узнать, что ей нравится, только принимая ее ласку?.. Но Сахара сомневалась. Почему ты не разрешаешь к себе прикоснуться? Почему ты не даешь с тобой такой познакомиться? Но могла ли я ей противиться? Она сбросила мою рубашку с плеч и опустила линию колготок. Я только и успела прошептать: «Сахара, я хотела…» но ее губы плотным кольцом сошлись на моей груди. Язык наглаживал сосок, пока рука скользнула под нижнее белье. Я непроизвольно запрокинула голову и громко выдохнула. Пальцы на ногах поджимались. Немного стыда вперемешку с вожделением — и вот она смотрит на меня сверху, явно наслаждаясь моим податливым, раскрасневшимся лицом. — Я учту, — хрипло выдыхает она на самое мое ухо, — чего ты хочешь. Я подумаю. А пока она думала, ее пальцы двигались. По вязкой, влажной поверхности самой интимной части моего тела. Мягкие круговые движения становились быстрее, усерднее. Она скользила то вверх, то вниз. Иногда погружалась внутрь. Иногда оставалась снаружи. Сахара целовала мои грудь и шею, ласково шепча в никуда: «Не стесняйся», «Нас никто не услышит здесь», «Расслабься». И я расслаблялась, не стеснялась и давала себе волю. Прачечную заполонили жаркие возгласы. На волне возбуждения я схватила ее за шею одной рукой, и второй — за запястье. Но замедлить ее движения не вышло. Я вскрикнула в пустоту. А затем — еще раз и еще. В голове зашумело и поднялось давление. В жаре прачечной я очень долго приходила в себя. Висела на Сахаре, пока она гладила меня по спине, обходя болезненные места. Она касалась моих волос, нежно целовала в макушку, говорила приятные вещи. — Ты очень красивая, — шептала она, пока моя голова лежала на ее плече, а руки были обвиты вокруг талии. — Очень мягкая. Теплая. Мне очень нравится, как ты мне отдаешься… — Ты меня этим ужасно смущаешь, — отозвалась я, пользуясь тем, что она не видела моего лица. — Я знаю, — последовал ответ. — Поэтому и говорю. — Задница, — отозвалась я, и она хихикнула. — Я верю, что нравлюсь тебе поэтому. Язык твоего тела говорит со мной честно. И, что приятнее, на одном диалекте. Когда я отдышалась, Сахара помогла мне одеться. Затем — достать из сушилок вещи и разложить их. Мы поднялись в комнату только к одиннадцати. Я была без сил. Сахара устроилась на кровати, и я легла с ней. — Я очень рада, что это ты, — неожиданно для себя, призналась я. — Я тоже, — неоднозначно поддержала Сахара, не совсем понимая, о чем я говорю. Мы лежали друг напротив друга. Волосы падали ей на лицо. Я аккуратно их убрала и погладила ее щеку. — Я очень рада, что ты первая, в кого я влюбилась. Она промолчала. Я не ждала от нее ответа в том же духе. Вообще ничего не ждала. Просто хотела, чтобы она знала. И поэтому продолжила: — Потому что я тебе доверяю. — И еще потому что я классно целуюсь? — уточнила она и всю томительную атмосферу как рукой сняло. Она усмехнулась. — Ну мне особо не с чем сравнивать. — Ой, — она хохотнула, — я в таком случае тоже рада. Задала планку, так сказать. — Ну прекрати. Она мне улыбалась, постепенно засыпала. Обняла меня, а я — ее. Этой ночью я была себе бесконечно благодарна, что не поддержала Сахару в ее идее сказать мне, будто все, что между нами было — пьяная лавочка. И еще благодарна за то, что, наконец, себе призналась. Сахара — моя первая любовь. Она — девушка. И как бы это ни называлось, как бы это ни осуждалось, я хочу ее так сильно, как никогда и ничего. На языке остался только один вопрос: кто была та первая, кто покорил тебя, кто раскрыл тебя, кто смог тебя увлечь. Но это я оставила на момент, когда Сахара не взбесится, и сможет просто поделиться со мной этой частью своей жизни.