Аварийная исповедь

Клуб, действительно, назывался «Завтрак». А над барной стойкой, там, где стены не перекрывали стеллажи с бутылками, висели пиксельные портреты главных героев — дерзкая, но чувствительная рыжая девушка, обаятельный и симпатичный хулиган, отличник-спортсмен, барышня с сумасшедшими глазами, покоряющими спортсмена, и тот математик, самый, по моему мнению, обаятельный в этой компании из-за своей искренности ближе к концу фильма. Хотя, вообще, я этот фильм не люблю. Он похож на эссе — без начала и конца. Без толковых начала и конца, если быть точнее. Существует некая мысль, ее облекли в визуальный ряд, который стал эгидой целого поколения. От осмысления глубочайших смыслов «Клуба Завтрак» меня отвлекает Лысый. Он плюхается на соседний стул и делает на нем оборот на триста шестьдесят. Сгорбленный, как стервятник, с этим длинным носом и потрясающе пустыми глазами как для поэта. — Что там? — спрашивает он, кивая в сторону сцены. На ней работник клуба суетится, проводит саундчек. Микрофон падает в держатель, кнопки на пульте начинают туда-сюда ездить. Свет мигает. За настройками слежу я. Чтобы голос поэта не отдавал эхом в этом зале. Чтобы он не выглядел, как блестящий блин на сцене. Чтобы угол обзора каждого слушателя был идеальным или хотя бы терпимым. Все, что остается Лысому, — выйти и отчитать свои творения. «Так и знала, что ты во что-то такое влезешь…» Здесь поместятся, наверное, несколько сот человек. Нам повезет, если придет хотя бы половина. Но и этого хватит, чтобы окупить наши отели, проезд и еду. — Я слежу, — честно отвечаю я, хотя присела именно потому, что устала прыгать на сцену и с нее. — Бошка трещит, — сообщает он, неотрывно следя за мной в привычной манере, которая мне кажется маньячной привычкой. — Полночи не спал, представь себе. — Почему? — Если бы я знал. Он просит бармена налить ему какого-то сока. Он отметает яблочный, морковный, ананасовый, березовый и выбирает томатный. Слов, конечно, нет. Я смотрю, как конденсат оголяет стакан. Он, будто полный густой крови, шатается в его пальцах. На стенках остаются разводы. Мякоть мелкими точками облизывает стекло. Это было то время, когда Сахара снова возникла в моей жизни. Появилась, как этот сок в руке Лысого — неожиданно и неприятно. И из всех возможных вариантов я осталась в этом. Хотя, конечно, это только моя вина. Моя, и нечего тут сказать. Это не было случайно. У нас была тема для разговора. Она была повзрослевшая. С острым взглядом. Со сбитым кулаком, в платье и маникюром наперевес. Красные короткие ногти смотрелись потрясающе, когда она прикладывала руку к лицу и опиралась на нее всем телом, скучая. Этой же рукой она крутила бокал. Совсем как Лысый стакан томатного сока. Она сидела расслабленно, будто ей нет до меня дела. А я знала — есть, есть, есть! Хотя лучше бы не было. Она пришла в один из баров. Потому что сама так решила. Аккурат перед концертом Лысого. Пока вокруг занимали столики, она внимательно на меня смотрела. Спросила: — Ты знаешь, чего мне стоило туда вернуться и перерыть пол-леса? — Видимо, ты ждешь от меня какой-то компенсации. — Да... Только не знаю, какой. — Я не хотела этого делать изначально. — Да неважно это уже, — она махнула рукой. — Не сделай я того, не сделай ты этого… Все уже сделано. А не вернись я в интернат — сейчас нам обеим пришлось бы несладко. — Он будет тебя искать. — Ну, — она хищно улыбнулась, — пусть попробует. Я больше не безобидная мелочь, не способная за себя постоять. Пусть только сунется — я ему глотку вскрою. Будь уверена, я не шучу. — Сахара… — Если он будет через тебя пытаться ко мне подобраться — передай ему. — Может быть, достаточно смертей?.. — Будет. Когда его не станет. — Я тебе не позволю, — однозначно ответила я, и она кивнула, прищурившись. — И что же ты сделаешь? У меня в распоряжении сорвиголовы, боксеры, уличная сволота. Я не голыми руками собираюсь вступать в войну. Она наклонилась через стол. Я знала этот взгляд — взгляд, который начинает оценивать соперника. Что-то среднее между гневом и интересом. Я немного подумала. Сахара, действительно, больше не была маленькой девочкой. Отнюдь. Но и я не была ей тоже. — У тебя может быть в распоряжении хоть целая армия, Сахара, но мы обе знаем, что я могу остановить тебя одной рукой. — Какая чушь! — она улыбается, откидываясь на диванчик. Но в каждом оттенке ее улыбки сквозит моя правота. Тогда я, конечно, не знала, насколько эта фраза окажется многогранной. Я буквально предсказала себе будущее. Представляя, как толкаю ее в грудь, говоря: «А ну, стоп!», я и подумать не могла, что дробленные кости сработают лучше. — Я не собираюсь с тобой соревноваться, — отзываюсь. — Конечно, нет, — поддерживает она. — Мы на одной стороне, даже если ты не хочешь этого признавать. А потом добавляет: — Нам надо встретиться еще раз, в более непринужденной обстановке. Я внимательно на нее смотрю. Она сглатывает. Теряется на какую-то секунду. Очень, очень необычно. Будто я и не видела ее никогда такой. — Может быть, — соглашаюсь я, зная, к чему она ведет. — Твой друг? В тот момент к нам подсел Лысый. Никогда до этого он не видел меня ни с кем из моего прошлого. Никого рядом вообще. Все мои знакомые были нашими. Никогда бы не подумала, какой интерес он проявит к Сахаре. — Потрясающая татуировка, — говорит он, скользя взглядом по ее плечу. Платье держится на тонких бретельках. По руке ползет драконья лапа. Самое интересное прячется под платьем. На ребрах, спине. Возможно, на выступающей груди. Под сердцем. Она это понимает, поэтому отводит руку в сторону и подмигивает ему: — Согласна. Познакомь нас, Уна, — просит она, отпивая из своего бокала. — Это Лысый — это Сахара. Ваня — поэт, Саша… — Сахара, — перебивает она. — Меня по имени никто сто лет не называет. И я не глава мафии, как она думает. Обычный вышибала. — Очень изящный вышибала, — удивляется Лысый. Она смеется. Но совсем не смущенно. Берет в руку сумку. — Я наберу, — говорит она мне, наклоняясь над столом. Платье ее оголяет декольте при наклоне. И я знаю — это цепляет не только мой взгляд. Мы никогда не говорили с Лысым о любовных делах и о любви в принципе. С ним приятнее было обсуждать вселенную и влияние на судьбу чисел. Для молодого мужчины он был слишком суеверен. Хотя после таких заявлений он смеялся надо мной: посмотри-ка, Уна, на шее не меньше четырех амулетов, в квартире то тут то там возникают статуэтки, отпугивающие зло. И после этого — вера в силу чисел — смешно? «Платон бы поспорил». Но Платон давно умер, а Лысый был жив и здравствовал, крутясь на соседнем стуле. После той встречи прошла почти неделя. Сахара так и не позвонила. Не позвонила — но лишь потому, что выжидала срок. Какой — я не знала. Но теперь я видела ее лучше. А потому понимала. — Что собираешься делать после концерта? — он утирает рот рукавом и снова начинает играть в гляделки. — У меня есть дела, — вру я. — С той твоей подругой? — уточняет он, и мои подозрения вскипают с новой силой. — А что? — переспрашиваю. — Она тебя заинтересовала? — Да. Вообще-то, я хотел попросить у тебя ее номер. Несколько секунд я молчу. Потом — встречаюсь с ним взглядами. — Лысый. — Да? — Тебе не стоит с ней встречаться. — Почему? — Она не из тех, кто будет кормить твое вдохновение. И, подумав секунду, я поняла, что нагло ему соврала. Кажется, он это понял тоже. — А мне кажется, наоборот, она из тех, от кого прямо искры бьют. Я не буду ее доставать, не бойся — так что можешь смело давать номер. — Нет. — Почему? — он ждет. Я и сама не помню, чтобы когда-то он меня так сильно бесил. — Это же просто номер. Напишу поздороваться, только и всего… — Лысый! — моя ладонь соприкасается с поверхностью стойки — бум! Обжигает. — Я тебе ясно сказала: нет. Не смей ей звонить. И встречи искать — тоже. На секунду он опешивает. Глаза непривычно округляются. Потом сужаются. И вот он — момент озарения. Ужасный момент, который тяжело выносить хладнокровно. — Ты не хочешь, чтобы я за ней приударял, потому что… — его палец указывает куда-то за спину, потом на меня, потом еще раз по кругу. — Да, — сухо отвечаю я. — Вы с ней… — Да. Совершенно верно. Полезешь — я тебе этого с рук не спущу. Лысый задумывается. Но только на секунду. Поднимает брови. Говорит: — Прости. Не знал. Я молчу. В ушах еще шипит злость, какая обычно во мне поднимается, когда лезут глубже, чем можно. Чем я разрешаю лезть. — У вас все серьезно? — Ничего «всего» нет. Лысый, для нас обоих будет лучше, если ты сейчас замолчишь и больше никогда не будешь поднимать эту тему снова. Лысый знает — он видит — это мое слабое место. И решает не давить на это. Кивает, и уходит. Уходит и через секунду я слышу в микрофон его стандартное: «Раз-раз, меня слышно». Слышно. Чересчур хорошо.