Аварийная исповедь

Снег больше сыпал, чем таял. То превращался в притихшие треугольники, видные из нашего окна. То сыпал крупой, громко стуча о подоконник. Снега в том году было много. Я помню его огромными насыпями у ворот интерната, скопами, лежащими на голых ветках леса, горстями, остающимися в ее капюшоне после снежных сражений, снежинками на ее волосах, паром, вырывающимся из моего рта. Сквозняки стояли жуткие. Чем глубже забирался февраль на погодный трон, тем сильнее северные ветра заставляли обитательниц этого божьего дома кутаться во все, что могло сойти за покрывало. Много ночей я провела, крепко сцепив руки вокруг теплого туловища Сахары. Под одеялом она нагревалась за несколько мгновений. Мы запрыгивали в нашу кровать, и я шипела, когда она касалась меня ледяными ступнями, но уже через несколько минут в этом маленьком пододеяльном мире расцветали весенние цветы. Я хорошо помню день, когда сестра Мария за шиворот приволокла обратно Марту. Испачканную длительной дорогой, исхудавшую, со свежими ссадинами и царапинами, посиневшую. Она привела сломленного, разбитого человека. В злобных глазах Марты тускнел последний огонек азарта, который у более нежных натур прожигает слезные барьеры. Она вернулась с грохотом ботинок, с которых отряхивают подтаявшую слякоть. С презрительным возгласом сестры Марии «В медпункт ее!». Она сильно похудела, лицо ее вытянулось, обезличилось. Руки превратились в полупрозрачную анатомию. Она была укутана в старый ватник, взятый со склада. Но он ее не грел. Марта еле держалась на ногах и, кажется, ничего не понимала — глаза ее кубарем прокатывались по воспитанницам, стенам, дверям и лампам, ни на чем толком не задерживаясь. Единственный, у кого не сжалось сердце, глядя на растоптанную преступницу, была Сахара. — Какая жалость, — с холодным сарказмом отозвалась она, глядя на все это сквозь лестничный пролет. Сахара сцепила руки на груди, напрягла лицо, сдерживая самодовольную ухмылку, и, не дожидаясь развязки, ушла в комнату. Девочки десятками облепили в то утро лестницу, будто пчелы открытую банку с вареньем. Все они глазели как Марта, робко схватившись за собственный локоть, медленно побрела в медпункт. Шлейфом тянулось неизвестное мне еще унижение, жалость к самой себе, депрессия. Ее силуэт съели более амбициозные до сплетен головы, и я потеряла из вида сгорбленную спину. — Видела, как ее трясло? — Шери завязывала шнурок, сидя рядом на скамейке запасных. Девочки разыгрывали мяч в волейбольную партию — остальные смотрели. Сахара, летающая в прыжках, по-кошачьи довольно поглядывала на меня. В тот день ее настроение било рекорды. Будь оно температурой — градусник бы лопнул. Она кокетничала: подмигивала и красовалась, а получасом ранее — зацеловывала, вжав в кровать своим бурным желанием радоваться жизни, до сбитого дыхания — ни с того, ни с сего. — Видела, — нехотя отозвалась я, понимая, что разговор не выйдет беспоследственным. — Она, вообще, очень плохо выглядела. Будто… — я на секунду осеклась, а после с ужасом осознала: — Боже, она что, по лесу моталась? Морозы же. — Это еще что, — азиатка сошла на шепот. — Рыженькая сказала мне, что ей сказала мелкая Леля, что той сказала сестра Анки, что та слышала, о чем Марта в медпункте рассказывала. — О чем же? — Сказала, что почти двое суток по лесу бродила в поисках интерната. Потом зарядил снегопад, и ей ничего не оставалось, кроме как продолжать искать. Нашли ее случайно, уже почти без сознания. Оттащили в ближайший дом, кажется, к бабке Сахары, оттуда уже сестру Марию вызвали в ужасе. Не знаю, что меня ввело в ступор больше: у Сахары что, есть родственница? Либо то, что случилось с Мартой. — Шери? — ошалело отозвалась я. — Чего-чего? — Ну, тут есть, конечно, скрытый умысел, — азиатка посмотрела в пол, избегая прямого взгляда. — Вроде бы ей кто-то записку прислал… С разного рода обещаниями, извинениями. Заверил в счастливом будущем. Маршрут описал… Дал все инструкции... — Что? Кто? — Что «кто»? — последовал раздраженный ответ. — Видимо, есть кто-то, кто ей очень нравится, — саркастично добавила Шери. — Кир бы такого не сделал, — уверенно ответила я. — Нет. — Кир этого и не делал, — мрачно перебила мои мысли азиатка. А после — ее взгляд медленно перекочевал на волейбольное поле. Проскользил по голубой и желтой разметке на коричневых досках. Медленно забрался на волейбольную сетку. Протащился вслед за мячом, пока не остановился на той, на ком я молилась, чтобы он не останавливался. Сахара светилась, как начищенный чайник. — Быть не может… — я оторопела. Глаза Шери смотрели сухо и ровно. Только азиатские глаза так умеют — без всякого сожаления, эмоции, и в то же время будто бы уже обо всем уведомлены, все они знают и ничего не ждут. — Я уже пару недель хочу тебе сказать, — произнесла она. — У тебя с Сахарой будто что-то особенное происходит. Слухи разные, знаешь… Вы стали ближе, к нам заходите реже, меньше общаетесь с другими. Тем более ты… Я собралась с силами. Никому — даже азиатке — я не собиралась открывать правду. В желудке сосредоточилась вся сила самоконтроля, и я молча ждала. Хуже того, что она все понимает только то, что Сахара сделала. Если, конечно, это правда она. Ведь она ни словом об этом не обмолвилась… Не хотела говорить? Конечно, не хотела, если это она. Но… Заслужила ли Марта такого за все, что сделала? Сахара бы сказала «да». Но я — я хочу спросить: «Откуда право на судейство?» Отчего-то мне было не до злорадства. Одно дело — насмехаться над стишками, втихую найденными в ее столе. Унизить, подчеркнув ее слабости. Подраться, в конце концов. Другое — заставить ее до полусмерти, до белых обветренных век, до съеденных губ бродить по лесу, разочаровываясь в себе, в жизни и в том, кого любишь. — С тех пор, как появилась Сахара, ты сильно изменилась, — продолжила азиатка. — Из Девочки-Не-Пинайте-Меня в девочку Что-Ты-Еще-Можешь-Со-Мной-Сделать. Солидная эволюция, как считаешь? Но хоть я и люблю Сахару, на нее стоит смотреть открытыми глазами. Что она, что Марта: потеряешь контроль — получишь по лицу, — на пару мгновений Шери задумалась, и первый аут ушел за разметку поля. — А то, что о вас говорят… Так тебе стоит у нее спросить, что случилось в прошлый раз. — Что? — тяжело отозвалась я. — Не моя компетенция, Уна. С радостью бы тебе рассказала, но… Пожалуй, не хочу. Я подождала. Потом сказала: — Ты веришь в то, что говорят? Шери повернулась и улыбчивым ртом ответила: — Я знаю правду. О Сахаре, — поправилась она. — О тебе нет. Сложно сказать: это обстановка располагает или от природы. Пока думаю, что у нее это от природы. А вот ты… Ну, кто я такая, чтобы судить о чужих развлечениях. Мне стало не по себе. Какая-то нелепица выходила. Вроде бы она не хотела судить, а вроде бы — оп, и вот тебе суждение. Чтобы срезать неловкую паузу я решила уточнить: — Ты сказала «бабка Сахары»? Это шутка или это ее родственница? — Да ладно! — Шери хохотнула и стукнула меня по плечу. — Она тебе не сказала? Я мерно мотнула головой, внимательно глядя на азиатку. Что она знает? Рассуждает о таких вещах, будто все вокруг просто и понятно. На секунду она задумалась и мельком взглянула на волейбольное поле. — Родственница, — наконец, утвердительно издала Шери. — Когда ее мать умерла, жила с этой женщиной с полгода. Но у нее что-то вроде маразма, не знаю. Она никого толком не узнает. Знает только как своих коров кормить да одно имя — Саша. Но это и Сахары имя, и ее собственное. Так что кто знает, кого она вспоминает: внучку или здравый ум юности. Я вдруг вернулась воспоминаниями в летнюю жару. Поле, поделенное напополам с Сахарой. Ее «короткий путь» через лесок. Скрипучие ворота и запах старости. Бабушку из того дома — на вид вполне вменяемую. Вкус борща и цветы, которые Сахара оставила на ее столе. — Она мне не говорила, — тихо отозвалась я. В ту же секунду Сахару ужасно захотелось пожалеть. До сих пор мне удивительно как она могла в одно мгновение становиться бездушной злодейкой, а во второе — заставлять себя жалеть и сочувствовать. — Это всем известная истина, — заключила Шери. — После детдома полгода жила с этой женщиной. Ну а сейчас — есть, что есть. — Того, в котором сестра Мария раньше работала? — Ага, — подтвердила азиатка. — Она всех отказников тогда собирала, чтобы субсидий себе набрать. — Подожди, — осведомилась я. — Отказников? У нее же была мать… — Ну, была. У нас у всех были, Уна, откуда по-твоему берутся новые люди? Но в тюрьме с детьми не живут. Долго, — поправила себя Шери. Я посмотрела на Сахару. То, что она мне рассказала, и то, что мне рассказала азиатка отличалось. Мне не хотелось выдавать Шери, что даже в этой теме она мне солгала. Но и очень хотелось знать — почему? Почему я ей вывалила всю правду, а она соврала? И если так, то что там на самом деле? Как она теперь будет от меня отделываться? — И сколько она прожила? — осторожно спросила я, не желая выдавать, что я глупый слепой котенок, который верит во все, что Сахара говорит. — Да с десяток лет еще, не знаю точно. Вроде бы у них были регулярные встречи, пока она в детдоме жила, но сказать точно не могу — иногда пьяная Сахара что-то ляпнет такое, откровенное. Но чаще ее, сама знаешь, на глупости тянет. Поэтому не отвечу. Я поникла, а следом — запуталась. Опять. Что-то неладное она творила, а что — я не могла разобрать. Сахара посадила меня на детские качели и с силой толкнула вперед. Как с них слезть? Кто их подталкивает? Мы встретились взглядами, и она недобро нахмурилась. — Вообще, интересно, — продолжила Шери, — что у большинства из нас есть живые здравствующие родственники, а мы все равно здесь. Вот взять хотя бы мою красотку, только подумай: к ней даже мать приезжает. А все равно не забирает. Ей-то, конечно, легче, что не забирает — все лучше, чем жить с чередой непонятных любовников, которые не прочь распустить руки. Но ты вдумайся: живые родители, а мы тут вынуждены злобиться из-за каждого клочка ткани. — Уж лучше так, — бесцветно отозвалась я, и отвела взгляд от Сахары. *** День пролетал шумно. Это была ровно неделя с момента возвращения Марты, но тема до сих пор не улеглась. После физкультуры я ушла на общество. В этот день я вдруг приятно для себя осознала, что темп учебы больше не кажется мне диким. Даже больше — мне ни разу не захотелось пожаловаться. А в глубине души я даже была уверена, что некоторые вещи можно было знать лучше. — Регулярность ставит на рельсы любые сложности, — поделилась своим мнением рыженькая девчонка, что была посветлее оттенком. Мы сидели в ожидании обществознания, и я рассказала ей об этом открытием. — Вот я, например, когда сюда приехала, первые три месяца вообще не понимала, чего от меня хотят. А потом, знаешь… Осознала, что для результатов круглые сутки зубрежки не нужны. — Это меня поражает, — подтвердила я. Мы сидели за одной партой. Класс гудел, пока наставницы еще не было. В отличие от других девчонок, напряжение моей соседки по парте сквозило сквозь каждую ее пору. Эта Рыженькая располагала меньшей симпатией азиатки, чем ее подруга. И я знала — чувствовала каждой клеточкой — она хочет спросить у меня о чем-то, о чем не смогла у Шери. — Давай, — подтолкнула я ее. — Я же вижу, что у тебя на языке вертится? Она замялась. Прикусила пожеванный карандаш и потерла потускневшие веснушки. — Ты мне всегда нравилась, — начала издалека она. — Извини, если что. Мне тот бойкот вообще никогда не нравился. Но легко ли пойти против толпы, понимаешь? — Ага, — согласилась я, смутно осознавая, к чему она ведет. — Ну вот поэтому я всегда хотела с тобой заговорить, и все никак… Не решалась. А сейчас могу, и мне очень не хочется, чтобы ты поняла меня неправильно. — Ты скажешь или нет? — Да-да, скажу... Просто хотела поинтересоваться… Есть ли доля правды в том, что вы с Сахарой дружите… Сильно? Она сцепила руки, стремясь передать посыл этого «сильно». Под горлом закипела лава. Да откуда они все это выуживают?! Я с нервным тиком перебирала в чертогах памяти полки с воспоминаниями, где именно мы могли проштрафиться. Был ли это поцелуй возле класса, когда нас выгнали за перешептывания. Было ли это в библиотеке, когда я ничего не смогла поделать с собой, и вцепилась в нее, как в спасательный круг? Подруги так не обнимаются… О боже, а вдруг — «здесь нас никто не услышит» было неправдой, и в прачечной все вполне слышно? А сколько дежурств я отбыла с ней на кухне… Подъем до рассвета, уборка вчерашних остатков мусора, пока все еще спят, она шепчет на ухо что-то веселое, увлекает меня, как факир змею, в хранилище… — Рыженькая… — с тяжелой вежливостью начала я, но тут дверь грюкнула. Наставница ворвалась грузным перестукиванием коротких каблуков, которые казались еще меньше из-за ее исполинского роста. — Не будь дурой, — шикнула я, пока мы вставали для приветствия. — То есть ничего? — шепотом спросила она в шуме садящихся юбок. Но в ответ получила только злой взгляд — будто я ответила бы ей честно. *** С Сахарой мы встретились двумя часами позже, на истории. Я привычно упала на соседний с ней стул, и она тут же игриво приподняла брови: — У меня потрясающая новость. — Говори. До урока оставалось пятнадцать минут. Девочки не спешили возвращаться с обеда. Только Однобровая подруга Марты вертелась у доски, вытирая мел сухой тряпкой. В кабинете стояла белая пыль. Совсем как снег. Откуда-то пахло залежавшейся влажной тряпкой. — Что за настроение? — Сахара хмыкнула. — Так не скажу. Внутренне я закатила глаза, а после — посмотрела на нее. Она ожидающе рисовала каракули в тетради, совсем не смотря на результат. — Ладно, извини. Что за новости? Мне очень интересно. — Мне сегодня не нужно идти чистить снег, — сжалилась она. — Час назад Василиса схватила Евгешу за курением. Ой, ругани было… Вместо меня заставила идти. Я подождала вывода, и Сахара обиженно помахала рукой перед моим носом. — Прием, Земля! Значит, что сможем устроить какой-то… Интересный вечер. Я мельком взглянула на Однобровую. И зря. Мы столкнулись взглядами. Я — раздраженным, она — нежелающим присутствовать при такого рода разговорах. — Сахара, — шикнула я, указав головой на Однобровую. В этот момент в кабинет вихрем ворвалась Милка, а за ней — еле-еле вплелась раскрасневшаяся Юла. Она только и успела выдохнуть: «Ну отдай ты мою сумку, будь человеком!» В ходе разборок поднялся шум. — А что? — снова спросила Сахара. — Теперь ты боишься, что кто-то услышит? — Не ты ли сказала, что это как раз тебе не поздоровится? Выложив на стол тетрадь и учебник, я обвела взглядом аудиторию. К конфликту подключились новые пришедшие. Милке угрожали отсутствием Марты, и что «быстро сотрут ее пятно с морды, если она не прекратит выпендриваться». Милка же вставала на дыбы и кричала: «Ну, твари! Только суньтесь!» Так из бытового конфликта наклевывалась потасовка. — Слушай, — через время сказала Сахара, — не бери в голову, это я так… Не хотела нас компрометировать. Не злись, ладно? В первую секунду мне даже показалось, что это не Сахара говорит. Я тупо кивнула головой, и она примирительно взяла меня за руку под партой. Переплела наши пальцы и сжала мою руку сильнее. — Черт с ней, с этой птицефабрикой, — она улыбнулась. В этот момент красная от гнева Милка кинула открытую сумку Юлы через всю аудиторию. К нам на стол упал осколок точилки. *** Но было и то, что никак не давало мне покоя. Весь день, начиная с физкультуры, и заканчивая вялыми наставлениями от Матфея сквозь двухслойный рот сестры Марии, я все крутила в голове одну мысль: почему я не могу быть на стороне Сахары? Начни я с ней об этом говорить, и неизбежно столкнусь с аргументом: а ты помнишь, что она с тобой сделала? Помнишь?! Я помнила. Но что-то не давало мне ненавидеть ее так, как раньше. Мне было почти не жалко, когда Сахара в бешенстве накинулась на нее и расплющила ей лицо. Но это… «Трусость!» — кричало мое альтер эго голосом Сахары. Трусость, ничего кроме. Неспособность следовать за своей злостью. Неспособность быть злой фактически. Я была слишком юна, чтобы понять, где мое зло. Но теперь оно отнюдь не заключалось в высмеивании бед обидчиков. Сразу после того как Марта вернулась, ее положили в палату. Сестра Мария в далеком прошлом выделила целых три комнаты под это дело. На случай лихорадок, массовых отравлений и эпидемий. Каждый раз, проходя мимо медпункта и этих комнат, я слушала недовольства Сахары и Шери о том, будто мы к чуме готовимся. Но, на удивление, в тот год они пригодились. Только придя в себя после скитаний по лесу, Марта заболела. Истощенный иммунитет с радостью пропускал любой вирус — и вот, она кашляла так, что ее хотелось придушить, даже живя на втором этаже. Вслед за Мартой простуду подцепили и все ее подруги. И уже к вечеру того дня в их карточках красовалось одно и то же слово «ангина». Я брела после вечерней службы в комнату, ничего особенно не ожидая. Довольную днем, к вечеру Сахару все же нагрузили работой. Успеваемость ее едва удовлетворяла запросам сестры Марии и в качестве профилактики ее послали перетащить несколько пачек теплых одеял со склада в медпункт. Оставалось ровно два часа свободного времени. Вымотанная за день, я ожидала встретить Сахару с обещанным «интересным вечером», но застала только пустую комнату. Значит, еще не пришла… Раскинувшись на кровати, я подперла руками голову. Почему я не могу быть на ее стороне… Это угнетало. Видимо, у одобрения есть пределы. С другой стороны, я явственно понимала: что бы я ни сделала, Сахара была бы за. Почему? Неужели у нее нет фильтра? Или, может быть, мой сломался и теперь подвергает сомнению любое действие? Но заставить человека до полусмерти бродить по зимнему лесу — это не «любое действие». Это почти убийство. Если бы Сахара по собственной воле убила человека… Интересно, это бы стало точкой невозврата? Я крепко задумалась. Мысли прервал топот. Знакомый шум шагов приближал к комнате краснощекую лихорадочную Сахару. — Во-первых, — радостно начала она, — ты не поверишь, что я стащила! Из недр куртки появилась полупустая прозрачная бутылка с янтарной жидкостью. Я принюхалась. — Боже! — вырвалось у меня. — На запах похлеще самогона! — Разумеется, — отозвалась Сахара. — Увидела, как это сокровище прячется у медсестры на стеллаже. — Она же заметит. — Там каждый день только подружки Марты, что на них все свалят. Прекрасные новости! — заключила она, и продолжила: — Кстати, об этой мелкой гиене. У нее я тоже кое-что взяла… И следом перед моим лицом возникла смятая бумажка. На ее изгибах карандашом была набросана схема, как из интерната доехать до города, а там — с вокзала и прямо до столицы. Вглядываясь в нее, я с ужасом обнаружила вполне приличную последовательность действий. У Марты бы получилось. Получилось, если бы не… Не что, интересно? С мыслью об этом вопросе я подняла взгляд на Сахару. Ее улыбка от уха до уха и ожидание моего восхищения сыграли ровно наоборот. — Она неплохо сообразила, — не выдержала Сахара, — набросала маршрут прямо по моим инструкциям. — Значит, это все-таки ты. — Да, — ответила она, будто это было очевидно. — Я видела, что вы с Шери болтали. Уверена, что на эту тему. А я еще уверена, что ты сейчас начнешь ныть на тему: «Ну так нельзя», бла-бла-бла. — Но так действительно нельзя! — О чем я и говорила. Она развела руками и, оставив обувь на пороге комнаты, уселась на край кровати. — Уна, я просто ее проучила. Когда до нее дошло, что это не Кир, думаю, она поняла все. — Что все? — Что не нужно со мной связываться, — естественным продолжением мысли отозвалась Сахара, а после прищурилась: — Или ты по-настоящему считаешь, что это жестоко? — По-нас… По-настоящему? — я была ошарашена. — А, по-твоему, это детские забавы? На секунду Сахара впала в раздумья, а затем однозначно и предсказуемо выплюнула: — Ты забыла, что она с тобой сделала? — Ну конечно, это твой главный аргумент? Неожиданно это вызвало приступ веселья у нее. Она посмеялась, и в остатках хохота произнесла: — То есть, хочешь сказать, тебе недостаточно досталось? — Сахара. — Или нет! — перебила она. — Лучше вспомним, что она над тобой месяц измывалась, пока я ее не приструнила. Ну, до тараканов в трусах. Нет! Подожди! Это же она — официальный свидетель на моем псевдо слушании была. Она подтвердила, как я себя неадекватно веду, и как нуждаюсь в опеке старухи. Или нет? Нет? Да! — Прекрати, — попросила я. — О, а может быть, тебе напомнить про пинки и бойкот? Это, поди, совсем из памяти стерлось! — Ты за все это уже ее избила. — Уна, ты… — Сахара прищурилась. Голос ее поднялся от гнева. — Ты хоть представляешь, чему она стала причиной? Ты хоть представляешь, что такое — недееспособность в нашей стране в этом гребаном интернате? — Сахара, ты могла ее убить! — Так очень жаль, что не убила, — отозвалась она. — Ты ее так сильно жалеешь, что мне противно! — И вот мы здесь, — я закрыла глаза и сделала несколько нервных шагов. — Нет, нет, — продолжила она, заводясь сильнее, — ты расскажи. Почему ее тебе жаль, а меня нет? — Сахара, это не относится к теме. — Тебе ее жаль, а меня нет? — Мне ее жаль, да. — А меня? — А тебя нет! — не выдержала я. Сахара на секунду замолкла, и прежде чем она осознала смысл сказанного, я поспешила добавить: — Тебя ничего не уничтожит. А ее — все, что угодно. И тут воздух стал жиже. Будто не было мороза и чужих голосов из коридора. Она вскинула руки, повела подбородком вверх по воздуху, и поднялась с кровати. — Ну, теперь все ясно. Узнаю эту потрясающую философию. Стоик пополам с мудаком. — Что? — не поняла я. — Будь честна с собой, Уна, ты говоришь в точности, как он. — Как кто… — и следом я взвыла: — Не-е-ет, только не снова! — Ладно, посмотрим с другой стороны. Почему тебе не плевать? Ни на Марту, ни на этого претенциозного засранца? — Сахара, я сейчас с ума сойду! — Да? — осведомилась она, сложив руки на груди. — От отсутствия аргументов? Это тоже у него переняла? — Ты издеваешься, — сухо ответила я, чувствуя, как становится невыносимо горячо в груди. Еще немного — и у нас завяжется настоящий скандал. — Тогда ответь однозначно: почему, как только у нас случается конфликт, всегда всплывает он?! — Ты его сама сюда приплетаешь! — не выдержала я. — Кир то, Кир се! Ты даже Марту отправила на убой, лишь бы ему что-то доказать! — Ты об этом ничего не знаешь! — рявкнула Сахара в ответ. — Не тебе меня судить! — Ты зациклилась на нем! Совсем как Марта! Сахара с презрением хохотнула. — Не могу понять, как месяц дружбы смог тебе так промыть мозги. — О Господи, — я схватилась за голову, — его здесь нет, ты это понять можешь? Нет! — Но хуже всего не это, — продолжала Сахара так, будто не слышала меня. — Не это, Уна, а то, что ты выбираешь его сторону! — Да бо… Что?! Нет у него никакой стороны! Его здесь нет вообще! Кира здесь нет. Кира. Здесь. Нет! — я истерично завопила во все горло, и Сахара уставилась на меня круглыми глазами. — Ты постоянно, постоянно меня им попрекаешь, но его. Здесь! Нет! — Правда? — саркастично отозвалась она. — А что лежит в твоей тумбочке, сложенное вчетверо? — Что? Ты… Ты что, рылась в моих вещах? — Случайно увидела, — холодно соврала она. — Стишок? Как мило! Что тебя так тащит по стишкам этим, понять не могу. Клянусь, что в тот момент я готова была ее придушить! В ушах шумело, я цедила только «Ты, ты, ты…» и едва выпалила «Несносная», как тут же добавила «Сволочь». — Ого, — она оскалилась. — Где ты этому научилась, тихоня? Может, еще пощечину мне отпустишь? — Ну, нет, Сахара, хитро продуманные расправы — по твоей части. Она поджала губы, а после — сделала резкий шаг в мою сторону. — Да! — грубо крикнула она. — И тебе не стоит об этом забывать! Ядовитая злость сосредоточилась в ее ладонях. Она с силой толкнула меня в плечи, а после — громыхнула дверью. В ушах фонило от наступившей тишины. Сердце стучало, как умирающий мотор мотоцикла. Я поморгала, не осознавая, что именно она имела в виду в конце. На душе сразу же стало гадко и печально. Марта — совсем не тот повод, из-за которого я была готова ссориться с Сахарой. Стоило отступить гневному жару от горизонта моего понимания собственных чувств, как стало ужасно тоскливо. Стыд обуял меня. Кажется, я чувствовала себя виноватой. Но и обиженной — тоже. Я села на кровать, и голова показалась мне тяжелее валуна. *** Больше часа я ждала ее обратно. Ходила туда-сюда по комнате и оправдывала. Сначала себя, потом ее. Она и, правда, зациклилась на Кире. Была ревнивой и гадкой. А еще — рылась в моих вещах. Глупый стишок! От досады я даже пнула тумбу. Но получила только ноющий палец на ноге. Тумба осталась целой и в очередной раз доказала мне: объективные вещи не меняются из-за наших эмоций. А потому — надо было ее искать. До отбоя оставалось не больше получаса, и я накинула куртку. Мерзкая, мерзкая Сахара! Споткнуться ей о порожек аудитории! Ударить себя в глаз черенком лопаты для снега! И меня туда же! Но пока я дошла до комнаты азиатки и ее красивой соседки, я успела разочароваться во всем, что думала. Ну, зациклилась, и черт с ней… Не тот это повод, чтобы потерять ее. Не тот. В сердце вдруг стало пусто. Будто такая мелочь действительно могла ее забрать. Что Сахара: разве могла она не угрожать, не вопить и не раздражаться. Кому как ни мне знать, каково это — нуждаться в том, чтобы быть понятым. — Да-да? — в двери показалось лицо азиатки. Пускать она меня была не намерена. Я отвела взгляд в сторону и робко поинтересовалась: — Сахара у вас? — Была, — со сдерживаемой улыбкой отозвалась та. — Рассказывала что-то про «несносную девку, которой только и подавай, что правильно да хорошо». Кто знает, о ком она… — Ладно, — вяло перебила я. — Куда она пошла? — Покурить, наверное. У нас ее нет. Я решила начать с заднего двора церкви — места, наиболее близкого ко входу в интернат. И не прогадала. Ежась в ночном морозе, она в слабом желтом свете двигалась красным огоньком. Вверх-вниз, вверх-вниз. Я остановилась в нескольких шагах от нее. Она тут же выпрямилась, а огонек повис в нерешительности. «Прости» и «Я не хотела» наложились друг на друга и канули в ночь. Я плохо различала ее лицо в темноте улицы, но могла видеть его очертание в желтом отблеске окна. Она улыбнулась. — Я не хотела рыться в твоих вещах, — отозвалась Сахара, и огонек поднялся вверх, заискрился. — Я знаю. — И говорить… Ну, что тебе стоит помнить о том, на что я способна… Тоже. — Знаю. — И Кира, может быть, стоило поменьше вспоминать. — Сахара. — Что? Я обняла ее замерзшие плечи, и тихо попросила: — Пойдем в комнату, ты тут посинеешь. На ее волосах застыли снежинки. Нос был минусовой температуры. Я потерла теплыми ладонями ее щеки, и Сахара, словно преданная собака, зарылась лицом в мои руки. Она будто разбилась — словно гнев ее перегрел. Лоб опустился мне на плечо, и оттуда раздалось ворчание: — Это все ты. Злишь меня. — Злю, — я похлопала ее по спине и обвила руками талию. — Доводишь меня до сумасшествия, — пробормотала она. — Да… — И приходишь потом — а я тебе даже сказать ничего не могу. Холодная ладонь Сахары оказалась в моей руке, и я потянула ее в здание. Она шла, молча перебирая ногами. Удивительно, но я ощущала ее маленьким комочком, забравшимся ко мне на колени посреди студеной зимы, который не знает, куда ему податься. Сахара вяло тащилась за мной, и была податливой. Не растерянной, но мягкой. Будто была готова на любой компромисс, лишь бы не продолжать ругаться. В комнате она пожаловалась на холод и тут же впилась мне в губы. Ее способ показать мне любовь был мне известен. Но в этот раз я хотела довести дело до конца. Разбросав по комнате одежду, она легла на меня, покрывая горячими поцелуями. Ей удивительно удачно давались эти незамысловатые движения. Будто она отлично знала, как со мной обращаться. Будто уже была в мое теле, и знала его лучше, чем я. Она легко заставляла меня забываться — легко, в отличие от меня. Предыдущие четыре попытки я с грохотом провалила. Сахара тяжело шла на контакт. Не хотела расслабляться, отдаваться, открываться. Она оставляла холодное все хорошо между нами, а я наверняка знала — что-то здесь нечисто. Каждый раз все заканчивалось фразой: «Иди сюда, не переживай», но я переживала. Может быть, у меня не получалось делать все так же превосходно, как у нее?.. Не знаю. Она позволяла быть ближе, но по-настоящему близко к своему телу меня не подпускала. Дало ли это по моему самолюбию? Достаточно, чтобы бояться этого раза. Сахара не медлила. Ее губы оказывались то тут, то там. Она целовала меня в шею, а я забиралась пальцами в ее волосы, сжимала бедра против своей воли, просила не останавливаться. Ее желания исполнялись на моем теле. Оставались упавшими звездами на ключицах. Рассыпались росой испарины от лба до пяток. Сахара жадно до синяков хватала меня, будто боялась, что я вот-вот исчезну. Иногда я сталкивалась с ней взглядом, и мне казалось, что она пила тот дешевый коньяк, украденный из медсестринского кабинета. Ее мягкие обычно руки становились на удивление крепкими. Обычно настороженный и азартный взгляд превращался в самый влюбленный на планете. Она кошкой сворачивалась после, и обнималась, будто не было в мире большей драгоценности. «Ты что же, любишь меня?..» Сахара убрала с моего лица волосы. — Мы еще тысячу раз поссоримся, — тихо сказала она. Я кивнула: — И тысячу один раз помиримся. А следом — коснулась ее губ. Еще и еще. И еще. Сахара была горячая, как уголек. Я знала, что ей это нравится, но как к ней подступиться... Я гладила ее по плечам и спине, касалась груди, постепенно позволяла себе оставлять там поцелуи. Красться дорожкой слюны слева направо, сжимая ее. Сахара быстро начинала тяжело дышать. Немного мычала в подушку, стоило мне одновременно сжать ее за внутреннюю часть бедра. Но как только я заскользила по молочной поверхности, намереваясь испытать, какова она на ощупь, как вдруг Сахара перехватила мою руку, и твердо сжала кисть. — Это необязательно, — вдруг сказала она. — Ты можешь этого вообще не делать. Сначала я не поняла, а после нахмурилась. Это было абсурдом. Глупостью. Она глянула куда-то в сторону, а затем нехотя продолжила: — Если мне нравится это делать, совсем не значит, что тебе тоже должно… — Сахара... Ты не... — но я решила не выяснять отношения. Не лезть туда, куда ей не нравится. А потому просто попросила: — Позволь мне попробовать еще раз. Я этого очень хочу. Будто сомневаясь, она расслабила хват. Как она могла думать, что я этого не хочу? Как могла решить, что мне может не понравиться? Я смотрела, как дрожит ее грудная клетка и сильнее путалась — ведь я видела, как ей нравится то, что я делаю... Я словила мгновение внутреннего протеста от тех ее слов. И простой руки мне больше было недостаточно. Я оседлала ее. Впилась губами. А затем с необычной для меня проворностью стала двигаться вниз. Сахара что-то хотела сказать, но промолчала. За нее говорил стон. Глубокий и негромкий. В ответ почти на каждый поцелуй в низ живота, на уверенное "Поддайся мне" и искреннее "Я тебя ужасно хочу". Я закинула ее ноги на свои плечи, и в этот раз ощутила, что Сахара действительно расслабилась. Насколько она стала влажной. Как, оказывается, бурно реагировала на касания моего языка. То, как отвечало ее тело, — это было совсем другое. Это ломало во мне все опоры, которые были. То, как она чувствовала, как реагировала, вся ее нежность, вся ее сила, — все это меня растоптало. Чувствуя, как под тобой кому-то настолько приятно, ты не можешь оставаться собой. Вне сознательного ты становишься продолжением этого человека. Как я стала продолжением Сахары. Я очень скоро ощутила, как она пульсирует. Как теплоты становится еще больше. Как она растекается по моему горлу и простыне. Как Сахара бурно и с изломом выгибается. Несколько секунд очень напряженного тела закончились прерывистым стоном, вздохом, протяжным звуком "эм". Ее дрожь осталась в моих ладонях. У Сахары был объемный, многогранный и попросту красивый оргазм. Я оторвалась от нее и долго сбито дышала. Лежа там, разведя ноги, и приходя в себя, Сахара была самой, самой, самой прекрасной девушкой на всем свете. Я смотрела на нее, будто пьяная, и прикусила губу, чтобы в тот самый момент, когда она подвинулась, приглашая лечь в свое объятие, неуместное признание не сорвалось с губ... — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила я, покрывая поцелуями ее лицо. Сахара пылала и была такой краснощекой, что я запереживала. Что случалось в прошлые разы, что ее тело не поддавалось моим движениям? Почему она оставалась спокойной после моих неудач? Как возможно, что ссора и взаимная ненависть по паззлу разбирали плотину бессвязности тела и разума? Будто в этот раз Сахара согласилась не думать о чем-то постороннем, о чем-то, о чем думала раньше. Она оказалась в моих руках расслабленной, горячей и готовой направить словом и подсказать телом. Сахара была на вкус, как приключение. Как сладкая клубника, только что собранная с дикого цветения. Она еще какое-то время тяжело дышала, а потом решилась сказать: — Ты молодец, — произнесла она уставшим благодарным голосом. — Это было по-другому. С тобой... Это было отлично. — Правда? — отозвалась я, не в силах скрыть этого преисполняющего удовольствия от похвалы. — Правда? — Правда, — еще тише произнесла она. И попросила: — обними меня. Я обвила ее руками, приводя в порядок дыхание. Она закрыла глаза, облизав красные, искусанные губы. И уже через несколько минут уснула. Но я — я не могла так быстро уснуть. В моих руках роилась музыка. Будто мне открылся новый мир, который я очень хорошо знала — там, где я была едва ли не всемогуща. Ни разу с того первого опыта, когда у меня все вышло, я больше не облажалась. Эта мысль греет меня до сих пор. Правда, выспаться в ту ночь мне так и не удалось. Ближе к утру Сахару стало лихорадить. Как и большая часть воспитанниц, в ту зиму она заболела.