Аварийная исповедь

Почти никто не любил интернат. Азиатку раздражал коричневый цвет полов, «будто у нас пятидесятые». Рыженькая посветлее в целом была хоть и очаровательной, но брюзгой. От Тугих Косичек и Милки, ходивших теперь строго парой, я постоянно слышала жалобы на скудные обеды. Сахару напрягало расположение комнаты рядом с туалетом, потому что «вончак, жесть!». Соседку через стенку, Анку с юбкой до пят, — отдаленность «настоящей» церкви. Юлу убивал режим и ранние подъемы. Красивую соседку азиатки — регулярные осмотры медсестры. Толстушке Соне было едва по силам тянуть программу. Женю-капитана волейбольной команды били чаще всех, и чаще всех она от этого рыдала и злилась. И только мне, кажется, было там по-настоящему хорошо. Конечно, как и всех, меня бесило, когда Василиса — стоило только попасться ей, недовольной скряге, на глаза — придумывала несуразные задания, вроде отдраить все перила в интернате, почистить многоуровневые советские батареи или вырывать траву, которая растет невпопад (а «невпопад» в ее понимании всегда был разный). Конечно, как и всех, меня унижали пощечины сестры Марии, ее утробный голос, говорящий исключительно сверху, ее сухие приказы: «Поедешь туда-то», «Сделаешь то-то». Оставалось только кривлять ее, выйдя из кабинета. А еще, разумеется, — бесконечная сальная кухня с ее мерзкими обитателями, и прачечная, от которой я становилась вся потная, а руки ныли от тонн пододеяльников, и склад, на который нужно было таскать съестные запасы… Все это, конечно, да. Но было-то ведь и другое. В те месяцы я влюбилась не только в Сахару. Были снежные заносы, пустая церковь всего на несколько квадратов, череда валенок, стоящая у входа — общие для всех сразу, если придется идти по высокому снегу. Голые деревья тянули тысячами рук к небу, изгибаясь как эстеты после прочтения Уайльда. Из кухни часто стоял совершенно уникальный запах — немного кислый, но аппетитный. Иногда пахло свежеиспеченным хлебом, иногда борщом, иногда — просто теплотой. Так пахнет черный пакетированный чай, или дом, в который заходишь с мороза. В нашей спальне сильно задувало, но мы порвали старые наволочки и сделали из них затычки. Окно стало казаться смущенным — будто оно прикрывалось от наших взглядов то тут, то там торчащими лоскутами. И еще, конечно, актовый зал, в который мы регулярно ходили просто посмотреть на картины. Они никогда не менялись, но мы всегда видели разное. Каждая скрипучая ступенька, каждая вековая паутина, разбитые плитки и вода, еле теплая днем и ледяная после десяти вечера, стали мне родными. Сахара не понимала этой моей не-раздраженности. Хотя правильнее и сложнее сказать — привязанности. Я и сама ее не понимала. Но я чувствовала запах ладана, сухих библейских страниц, сложенных чистых наволочек — и это делало меня благодарной. Интернат стал моим новым домом, со всеми его радостями и горестями. Потому что нельзя любить только хорошее, а ненавидеть все только плохое. Что это, вообще, за мерки. Я знала о том, сколько зла несет в себе интернат и сестра Мария, а еще — сколько здесь, в сущности, красоты и тепла, пусть даже его цитадель спрятана под нашими одеялами. Это место — весна моей юности, которую я любила от всего сердца. На рубеже марта слегли почти все. Сестра Мария целых две недели боролась с мельницами, прежде чем все-таки объявила карантин. Дошло до того, что из почти полусотни душ, живущих на втором этаже, в силах бороться с болезнью была только я, Милка, двое девчонок двенадцати лет и набожная Анка. Сначала было принято решение, что все больные будут лежать в медпункте. Но очень скоро стало понятно, что это невозможно ни физически, ни математически — слишком мало коек было в тех комнатах. Поэтому больные оставались на своих местах, и медсестре пришлось посещать каждую комнату по нескольку раз в день. Я со всеми здоровыми лбами оказалась в помощницах. Те две недели выбились из привычного графика. Утро начиналось с выдачи таблеток, которые я разносила по комнатам. Я присматривала за тем, кому становилось хуже, и своевременно обо всем докладывала. Остальным досталась участь унылее — они меняли компрессы, занимались доставкой еды и мытьем посуды после. Когда Сахара заболела, она температурила почти пять дней. Первое время я была спокойна — она много шутила, читала и даже возмущалась тем, что ее держат в постели. Но на третий день веселье ушло, и осталась вымотанная, еле живая Сахара. Все то время, пока мне не нужно было бродить по интернату в поисках болезни, я гладила ее по голове. Она ложилась мне на колени, собиралась комочком, и просила: «Погладишь меня?» Конечно, я гладила. Ни одна скорая к нам так и не доехала. Впрочем, никто так и не умер, хотя девчонки то и дело пускали слухи, кто и как лежал на смертном одре. После того, как Сахара пошла на поправку, стало веселее, но она решила симулировать, а потому всю неделю до того, как она заболела второй раз, я несправедливо отдувалась за двоих. Заболев второй раз, она однозначно была недовольна мной: «Ходишь тут, заразу носишь!» Не знаю, носила ли я заразу, но второй раз прошел проще. Я натирала ее нос и грудь бесконечным запасом «Звездочки», отпаивала чаем, который в этот период был доступен безлимитно и рассказывала все-все, что слышала, пока она «лежала тут и страдала». Судя по слухам, сестра Мария тоже слегла, а потом, к сожалению, выздоровела. Азиатка показывала мне вздувшиеся на шее вены и говорила, что у нее лопнет голова, если она еще хоть раз услышит чужую жалобу на здоровье, а ее соседка поставила рекорд по температуре — почти сорок один градус, который переполошил всех, кто был в тот день в интернате. Фразу «Слава Богу» никогда не повторяли так часто, как в тот час, когда ее температура упала до тридцати девяти с небольшим. К концу марта девочки стали постепенно ходить на учебу. Сахара окрестила меня ведьмой и перестала рыться в моих вещах — даже оставила мою стекляшку и несколько новых талисманов, оберегающих меня от простуды. Ни то Бог, ни то Дух — но кто бы он ни был, я не заболела ни разу. Идею поговорить с ней я вынашивала не первый день. Мы часто сталкивались в перерывах между занятиями. Говорили о новом, обсуждали одноклассниц. На истории неизменно сидели вместе. Она часто рисовала абстрактные узоры, чем-то напоминающие мусульманскую роспись. В один из дней я словила себя на мысли, что крепко задумываюсь о том, что будет дальше. Дальше — в его глобальном смысле. Решится ли она сбежать, когда мне исполнится восемнадцать? Сможем ли мы друг друга не убить до этого времени? Не съест ли она меня вечными «Кир то, Кир это, а вот ты-ы-ы…» Что мы будем делать после? Хотелось порядка если не в собственных мыслях, но в последовательности действий. А последняя ссора так и висела мертвым грузом на моем сердце. Сахару было сложно словить для разговора. Она была эмоционально объемная, ищущая, вечно что-то мысленно жующая. Я не могла словить ее «в тишине» — ее мысли всегда были в хаосе. Мы много говорили о том, что нового она или я узнали — и мне всегда было жуть, как интересно ее слушать. За обедом она обсуждала то же самое с Шери и Черноокой, и мы смотрели на вещи под разными углами, заталкиваясь овсянкой, макаронами или картошкой. Вечерами она рассказывала или напевала баллады, редко у нас появлялось что-то алкогольное и мы веселились. А когда я ловила ее серьезный, проницательный взгляд — она тут же обхватывала мои губы своими. Поговорить с ней казалось сложным еще и потому, что я попросту не знала с чего начать. Извиниться? Объясниться? Попросить в лоб рассказать все, чего я не знаю? С какой стороны я ни пыталась к этому подойти, я чувствовала себя глупо. Будто маленький ребенок с проблемами в развитии просит взрослого напомнить то, что он и так знает. В довесок мешали постоянные обиды Сахары. То вернулась на полчаса позже, чем обещала. То слишком приветливо разговаривала с «врагами» — это была ее излюбленная тема. А фразу «Ну ты-то, конечно, хороша в том, чтобы недругу подсластить» я слышала в разных вариациях раз сто только за те две недели, что та болела. Но, вопреки всему, Сахару я любила. И с каждым днем больше. С каждым штрихом в ее преображении, с каждым поцелуем, с каждым «добрым утром» я трескалась и плавилась от того, что она была рядом. В тот субботний послеобеденный час, когда в нашей полосе страны уже начинало вечереть в зимнее время, я, Сахара, Анка и еще две шестиклашки с метлами собирали паутину в актовом зале. Шестиклашки вовсю ворковали друг с другом, разбираясь, у кого из них больше шансов на «гильотину» после последней контрольной. Кажется, гильотиной они называли поход к сестре Марии. Периодически они из-под полы поглядывали на Сахару с немым обожанием, а краем уха я даже услышала что-то вроде: «Да не может быть, чтобы ее прям двенадцать раз подряд!» Но, вообще, могло. Сахара и, правда, была рекордсменом по наказаниям. Но сегодня она бубнела под нос какую-то песню, услышанную по радио в одной из поездок на олимпиаду, и молча собирала пыль. Анка была недовольна поведением шестиклашек, постоянно спотыкалась о полы своей юбки и раздражалась, что Сахара не может дать им понять, что быть наказанной — это позор, а не крутость. Сначала она просто на них шикала, а после — открыто заявила: — Ты бы могла и остановить эти разговоры. — Я что, главная альфа-самка, чтобы их жизни учить? — ровно отозвалась Сахара. — Ты старше и умнее, — ртом Анки говорил кто-то другой, но я не знала, кто. Ниточкой сложенные губы, оказывается, умели не только молитвы читать. — Уна, — позвала Сахара, — объясни ей. — Мы тебе крота дохлого в комнату бросим, если ты ее будешь доставать, понятно? — придумала я. Анка задымилась. Из ее рта вот-вот посыпались бы искры, если бы Сахара не засмеялась. Веселье распространилось и на меня, а после — и на девочек помладше. Анка бросила швабру, заявила, что «ее часть работы выполнена», и злобно ушла, шелестя юбкой. — Вы тоже уходите, — сказала Сахара девчонкам, и те с недоверием повернулись. — Но у нас еще ползала, — прищурилась черноволосая девочка с носом картошкой. — А потом вы скажите сестре Марии, что мы сбежали... — Да, не хотелось бы получать в два раза больше положенного, — подала голос тоненькая и высокая девочка и крупными ушами. В ходе их разговора обе согласились с тем, что именно ей достанется «гильотина». — Идите, — повторила Сахара, — никто вас не сдаст. Зал мы сами уберем, правда, Уна? Я внимательно на нее посмотрела. Обычно, когда она так говорила, это значило, что убираться буду я, а Сахара сидеть и поддерживать меня морально. — Допустим, но только вместе, — уточнила я с надеждой. — Да вместе, вместе. Вы — идите. Сахара махнула рукой в сторону двери, и девчонки, неуверенно сложившие свои швабры друг на друга, попятились к выходу. Уже в коридоре они развеселились, поверив в удачу, и засверкали пятками, несясь по своим делам. В актовом зале все еще было пыльно. Я продолжила вытирать картинные рамки, сказав «Это чего ты так решила?», а Сахара стояла, о чем-то размышляя, перекидывая черенок швабры из одной руки в другую. — Можем поговорить? — вдруг сказала она, и во мне сработала интуиция. Будто лампочка зажглась — вот оно. Я ответила ей: — Конечно, о чем? Она облокотила швабру о стену и отправилась к окну. Тяжело открыв его, Сахара села на подоконник, и я прошла за ней. Она катала сигарету в сухих губах, тряся коробок, в котором осталось всего пара спичек. — Может, не надо здесь? — уточнила я. — Я же в окно, — оправдалась она. Было не ветрено. На особо солнечных местах снег подтаял, а два дня назад взялся льдом. — После этих холодов, наверное, будет тепло, — начала я. Сахара кивнула. — Да, и скоро опять лето. Представляешь, сколько мы уже друг друга знаем? — Года еще не прошло, — я улыбнулась. — Даже года, — она кивнула. — Шери мне сказала, что это бесстыдство — ни о чем с тобой так и не поговорить. Я помолчала. Кто знает, что она ей еще сказала. Но Сахара не дала мне подумать, она произнесла: — Я от тебя не хотела ничего скрывать. Просто как-то все не к месту было делиться всем подряд. Ты же знаешь, не все можно взять и вывалить. — Конечно, — согласилась я. — Но мы, кажется, достаточно времени вместе, чтобы ты меня не опасалась. — Вместе, — эхом отозвалась Сахара с некоторым трепетом. — Я последнее время думаю, что будем делать осенью. — Ты говорила, что пойдешь со мной. — Пойду, — Сахара мне улыбнулась и взяла своим мизинцем мой. — Что я буду тут без тебя делать? В актовом зале было тихо. С улицы не доносились голоса. С картин на нас смотрели люди разных эпох, и все они улыбались, глядя на то, как розовеют мои щеки. — Ты об этом хотела поговорить? — Не совсем, — отозвалась она и устроилась поглубже. Окурок вылетел в окно, и утонул в сугробе. — Я хотела закрыть вопрос, что случилось прошлым летом, и почему мне так важен нюанс с Киром. Я кивнула и села рядом. Уже то, что Сахара назвала его по имени, меня насторожило. Кажется, это и, правда, будет тяжелый час беседы. Я вдохнула и приготовилась слушать. Она оббежала глазами все вокруг. Будто бы слова можно было найти в пространстве. Говорить ей не особенно хотелось, это было очевидно. Я слышала нежелание в словах «Короче» и «В целом». И что-то во мне с ужасным сожалением отнеслось к Сахаре, и прежде, чем она начала, я ее предупредила: — Ты можешь не говорить, если тебе не хочется. Я просто приму на веру, что он действительно совершил нечто непростительное. Она покивала головой. Подумала. Что-то решила. А потом сказала: «Спасибо». Но когда я собиралась вернуться к работе, она потянула меня за край кофты, и заставила сесть снова. — Нет уж, — твердо произнесла она. — Я не хочу, чтобы между нами это висело мертвым грузом. Я же тебя… Ну, нам многое еще предстоит вместе сделать. Давай попробуем по-честному? — Конечно, — с улыбкой отозвалась я. Что бы она ни решила, я бы все равно сделала то, что она хотела.