Аварийная исповедь

У Сахары не было выбора, потому что, если бы был, она бы никогда не выбрала родиться там, где родилась. Первые воспоминания — белые потолки с перекрестком каких-то железяк. Чьи-то усатые лица склоняются над ней, пахнет табаком. Где-то вдалеке щебечет мать — именно щебечет, потому что голосом взрослой женщины это не назовешь. Она говорит незнакомые ей слова — длинные, в них много слогов. Все, что она знает, — это «есть», «дай» и «нет». Может быть, ей около трех. Может быть, почти четыре. И она почти не говорит. Это был один из дней, когда ее привозили к матери на встречу. Открывались большие ворота, ее тянула за руку неплохая в общем-то воспитательница, а после — пик-пик-пик какой-то штукой по всему телу, и — «Ну, без железяк, проходите». Сахара проходила своими маленькими ножками по плиточному полу и отзывалась на «Сашенька». В первые секунды она встречалась с усатыми людьми. Они склонялись над ней, улыбались и даже шутили. Кажется, это были хорошие люди. Веселые. Голос матери звучал очень далеко, поэтому Сашенька не особо-то и реагировала. Может быть, думала, что ей кажется или снится. Потом из дальнего угла коридора к ней выходили две женщины: первая — воспитательница, и другая… Высокая крашенная блондинка. Рот ее был чуть больше пропорционального, тело крепкое, жилистое. Она была нескладная, но отчего-то привлекательная. Молодость ей шла. Так выглядели дикие живые амазонки, сорвиголовы, которые проезжают с первыми встречными через всю страну. Жизнь, наверное, била из нее ключом. И вот — вот… Ноги отчего-то сами несут Сашеньку по этому полу. Она врезается в мать с треском, напарывается на объятия. Обе плачут. Женщина говорит: «Потерпи немного, я тебя заберу», и Сашенька трясет щеками, согласно кивая. — До чего милая девчушка, — говорит через час усатый человек, поднимая ее на руки. — Мамка-то у тебя никудышная, но ты — с тобой все в порядке будет, да? — Да! — отзывается Сашенька новым выученным словом. Не пройдет и нескольких встреч, прежде чем хрупкое детское сердце разобьется. Нет, — гнусавит в ее голове ее собственный голос, — никто тебя не заберет, нечего себе врать. Врать и, правда, нечего. Каждую встречу блондинка все больше становится темной-каштановой, каждую встречу обещает — заберу, заберу, вот увидишь! И каждую встречу она заканчивает в комнате ожидания с усатым дядей, который все время достает из кармана карамельки. Сашеньке восемь, и она возмущена. Девочки в детском доме противные, воспитательницы — жестокие. Чуть подерешься с кем-то — уже на гречке коленями. То за уши оттягают, то по спине стукнут. А полгода назад всех поголовно побрили. И она почти три месяца ходила с ранами на голове. А мама даже после этого ее не забрала. То, что тюрьма, это страшно, стало понятно еще через год. Когда мать вышла на встречу изменившейся до неузнаваемости. Исхудавшая, со впалыми щеками, она растратила всю жизнь, которая в ней когда-то была. Она куталась в дырявую шерстяную кофту, хотя на улице было больше двадцати градусов. Волосы ее выпадали, кое-где даже лысина виднелась. Саше стало ее жутко жалко. А еще — жутко страшно. Потому что то, что предстало перед ее глазами, вовсе не было ее матерью. Потерев руками Сашины щеки, она села рядом, и обняла ее за голову. От женщины плохо пахло хозяйственным мылом, а запястья ее были перемотаны. — Ты делала себе больно? — наивно поинтересовалась Саша, вспоминая, что уже видела бинты на ее руках, и что в прошлый раз усатый дядя объяснил ей это. — Это ерунда, — ответила она, погладив по голове дочку, а после — расплакалась. Что тогда сказала ей мать, история умалчивает. Память ставит запрет на доступ к этой информации. Может быть, сказала, что любит ее. Может быть, что забрать ее не получится. Но что было фактом, так это то, что Саша вышла из здания совершенно другим человеком. Маленьким взрослым, который понимал больше, чем требовалось. Много лет ей периодически будет сниться сон, в котором мать всегда говорила разное. В одном сне она произносила: «У меня туберкулез, и я умираю», в другом — «Будь сильной, или тебе конец», в третьем — «Жизнь одна — не смей повторять мою». Но правда в том, что с матерью она больше не виделась. Через полгода после встречи женщина скоропостижно скончалась. А в воспоминаниях Саши сохранились всего два образа: блондинка, которая оказалась под стражей за убийство по неосторожности, и хилая сорокалетняя женщина, которую съедала таинственная болезнь. Впрочем, сохранилась еще стопка вещей: какой-то малиновый трикотажный взрыв, пара писем да ерунда какая-то. Не то чтобы Саша ничего не чувствовала — но от этого всего она избавилась без сожалений. Гораздо больше любви она питала к бабушке. Оказалось, что та у нее всегда была. Старая женщина, ведущая хозяйство в какой-то глухой деревне, после смерти дочери взяла над Сашей опекунство. Не прошло и месяца, а она уже сидела на сумке, и ехала за тридевять земель. Это был старый дом, ветхий. Бабушка пахла коровьим молоком и возрастом. И, на удивление, была очень рада приезду внучки. Из опасений и прошлого опыта Саша держалась по-взрослому тихо, помогала, где просили, и не говорила, где не требуется. В бабушкином доме росли анютины глазки, лопухи и дубы. Вокруг почти не жило других бабушек, но она их всех быстро выучила. И даже подружилась с местными школьниками из соседнего села. Всего в нескольких десятках минутах ходьбы даже был Большой Дом. Она посматривала на него издалека с интересом и опаской. Почти в таком же доме жила когда-то и она. Девочки сновали по двору, одетые в одинаковые одежды, и были зверски злыми, если знать, насколько агрессивными могут быть детские загнанные глаза. В то недолгое время, что она прожила с бабушкой, она выучилась грамотно писать и много читала. В старом доме хранились прекрасные рассказы Твена и Лондона, истории Диккенса и русские народные сказки. Оказалось, это ужасно увлекательно. Миры множились со скоростью ее чтения, и всего за пару месяцев оценки ее вытянулись вверх. Почему-то математика перестала быть такой загадочной, а история, с которой Саша впервые познакомилась в сельской школе, была до того понятной, что делалось странно, когда другие дети рыдали над учебниками. Поздним летом, когда духота стоит, хоть умирай, ей плохо спалось. Мухи гудели, квакали жабы в речке неподалеку, из соседнего дома доносилась громкая музыка дачников. Почти одиннадцатилетняя, она то проваливалась в сон, то выныривала из него обратно. Снился ей прошлый дом, прошлые одноклассницы, сбитые кулаки и чья-то рассеченная бровь. Во сне это была ее бровь, но она точно помнила, что оставила такую вмятину на чужом лице… Как странно! Что-то чиркнуло, затрещало. Она точно помнит, как сильно вспотела. А потом из соседней комнаты полыхнуло. Вне себя от испуга, она вопила: «Бабушка!» и бегала по задымленному дому в поисках старушки. Ее вытащил из дома пьяный сосед-дачник, который не спал после гуляний. Он раскраснелся, наглотался дыма и все интересовался, жива ли девчонка. Девчонка была жива и до слез напугана. А всего несколько дней спустя ей будет ужасно за себя стыдно — позволить себе рыдать, да еще по такому пустяку! В ту ночь она, глядя как полыхает дом, только надеялась, что бабушка в порядке. Она и была. Резанув несколько раз электрические провода, которые упорно не поддавались ножницам, она ушла за топором в сарай. Впрочем, ее усилий хватило, чтобы дать искру. Всего через несколько часов после происшествия, когда от дома остались голые стены, старушка никак не могла взять в толк — что же стало причиной пожара. К ужасу маленькой Саши никто даже не стал проверять, что же там случилось. «Да обычная бабка», — произнес следователь, который приходил к ним выяснять, что произошло. Его больше волновал не пожар, а то, что в доме живет малолетка. Она придирчиво осмотрел ее и сказал: «Тут надо соцслужбу, вон, говорит, просто девку на улице подобрала, а по документам — фамилия-то одна…» Оглядываясь назад, Сахара никак не могла решить, что было ужаснее: возвращение в детдом или то, что бабушка, с ее теплыми руками и нежным голосом, сказала, что не знает ее. В детдом ее вернули через пару недель. Местные власти выделили бабушке соседний заброшенный дом, а ее саму даже не осмотрел врач. Саше собрали сумку, дали в зубы документы, и отправили на чьей-то машине вперед. Оказалось, до детдома не так уж и далеко ехать, а детские воспоминания теперь виделись ей одним сплошным комком стыда. «Какая я была глупая и трусливая!» В детдоме что-то изменилось — в частности, директрисса. Ею стала какая-то чертова злыдня. Она носила большой крестик и угрожала всем библией. Сразу одернула Сашу — будет плохо себя вести, нарвется на неприятности. Что такое «неприятности» Саша знала. Она не раз в них встревала. Но новый уклад очень отличался от старого. Теперь сильно гоняли за учебу. Контролировали домашние задания. А тех, кто не успевал, лупили, на чем свет стоял. Кто-то не мог сидеть после двоек, кто-то — кровил носом еще пару дней. «Дикость. Какая птицефабрика!» — говорили девочки постарше. Саше понравилось это выражение. Но с тех пор, как наказания валились только за учебу, она ни разу не получила тумаков. Странное дело — в семь лет она едва ли знала алфавит, а вот ей одиннадцать — и ее успеваемость — пример и образец. Почти три года тянулась эта лямка. И в какой-то момент Саша даже решила, что тут неплохо. Новая директрисса была строгой, но не безобразной. Да, лупила, но не ее же. Кормили стабильно плохо, одевали — во что придется. Но и это было не в новинку. Все было гораздо лучше, чем раньше. Это давало надежду. Когда Мария Александровна вызвала ее к себе после выдачи табелей летом, Саша спокойно отправилась к ней, держа в руке бумажку с пятерками. Она удобно устроилась на стуле, осознав, что теперь ее ноги спокойно достают до пола, а когда она была здесь в последний раз — еле касались носками. Женщина, неестественно густо накрашенная, улыбнулась ей и предложила конфету. Саша согласилась и тут же положила за щеку карамельку. На вкус конфета оказалась как последние материнские объятия. — Есть для тебя предложение, — начала она. — Через полгода я ухожу отсюда и беру под свою опеку интернат для девочек. Вижу, что ты очень старательная. Твои отметки радуют — я думаю, ты потянешь программу для особенных детей, и сможешь порадовать меня результатом там. Что думаешь? — А если не потяну? — спросила девочка, проигрывая возможный вариант развития событий. — Будь уверена, тебе помогут, — отозвалась Мария Александровна елейным тоном. — Я планирую вытащить это место из мусора. Показать его миру. Громко заявить, кто здесь может побороться за первенство. Тогда нам сулят гранты, субсидии и матпомощь от министерств. А значит — и оденешься получше, и еда посытнее будет, и не надо будет носы одноклассникам чистить. Саша стыдливо спрятала кулак за спину. Потом посмотрела на директриссу. Почему-то она знала — за нее давно все решено. А потому спокойно согласилась, надеясь на лучшее. В интернат она ехала в красивой черной волге. Единственная из всего детдома, рядом с каким-то мальчиком, уже больше парнем. Долговязым, кудрявым и противно приветливым. В машине было решено, что теперь женщину можно называть только «сестра Мария», что мальчик — это Кир, ее сын, и что ей разрешалось молчать больше, чем говорить. Дорога не показалась ей длинной. Она смотрела в окно и молчала. Кир заговаривал с ней несколько раз, и все несколько раз это был интересный разговор. Он рассказывал увлекательные факты о дельфинах и китах, а еще — поделился историей о том, как ездил в Китай в прошлом году. Саше такое нравилось, а потому она слушала во все уши. Но дружбе не грозило случиться. Как только она приехала в интернат, то сразу поняла — придется быть самой за себя. Сестра Мария знала ее историю, а потому и пригласила переехать. Столько возни с документами можно было избежать из-за регистрации в этом же районе. Саша поселилась на третьем этаже и окно ее комнаты выходило на лес. Там она нашла первые шишки — обереги от злых сил, десятками вившихся у ее ног, которые через пару лет разочаруют ее. Комната оказалась на троих. С ней жили еще двое девчонок: толстенькая девочка Соня, которая держалась тише тихого, и белобрысая, нервная и злобная Марта. С самого начала что-то между ними не сложилось. Кажется, эта дура по уши втрескалась в Кира. Сначала Саша думала об этом с грустью, но уже к вечеру первого дня решила, что поделом ей. Белобрысая идиотка ее задирала. Дразнила. Высмеивала. И даже пыталась приклеить к ней ярлык «Сахарок». Не желая встревать в неприятности, Саша стойко держалась и покорно сносила насмешки. Ей было невдомек, откуда девчонкам известно, кто ее мать, как сгорел их с бабушкой дом, и почему она только сюда пришла, хотя ей уже было целых четырнадцать лет. Все решилось через неделю. Что-то случилось, пока они были в мастерской, и девчонка с азиатскими глазами получила ожог прямо на бедре. Марта знала, что делает, и что паяльник, конечно, был горячим. Как же она визжала! Ужас! Но Саша встряла в историю не тогда. А вечером. Когда Марта решила ей сказать, что если та будет «выделываться», то тоже получит. Тогда же «Сахарок» и превратилась в «Сахару». Они сильно подрались. Так, что сильнее всех визжала Соня от страха. На крик сбежались девчонки, а потом — и Василиса. Увидев, сколько кровищи они успели пустить кулаками друг из друга, она даже рот открыла от удивления. Саша две недели ходила с опухшим лицом, а Марте пришлось вправлять нос. О драке ходили легенды. Сахара стала известной. К ней больше никто не осмеливался просто так подойти. Тяжелый разговор состоялся у нее и с сестрой Марией. Сахара была наказана. Ей дали четырнадцать раз указкой по заднице. Как и Марте, которая, кажется, страдала больше от того, что в это время — во время синяков на ее лице — Кир гостил у мамы. Ситуация казалась критичной. Девочки портили вещи друг друга, не раз еще дрались, а наказания были несущественным в противовес раздражению друг от друга. Сахара не могла простить Марте издевок, Марта Сахаре — унижений. Сколько бессонных ночей провела бедная Соня — не счесть. Но не было ни дня мира в этой проклятой комнате. Тогда сестра Мария приняла решение — расселить их. Все равно грядет переселение и новый набор — ведь последний курс только-только выпустился. Так Сахара оказалась на втором этаже, как и многие ее одногодки. Но отнюдь не это стало главным. Новая соседка. Старшеклассница. На год старше, на целую жизнь мудрее. Она встретила Сахару на пороге девятого класса и сразу раскрыла руки для дружеских объятий. Удивительная, прекрасная Нина. Спокойная, пытливая, со звенящим, манящим голосом. Сахара обожала, когда та что-то рассказывала. Часами сидела у ее кровати, наблюдая за движением ее рта. Как слова формируются в нем? Почему даже про неинтересные раньше вещи вроде Фрейда или русалок ей теперь так интересно слушать? Сахара узнала про архетипы, бога Перуна, французскую революцию, жизненный цикл улитки, коленный сустав — просто кучу вещей. А еще — еще она узнала, что Нине нравится Кир. Но хуже того — что это взаимно. Нина посвящала Сахару во все подробности своей жизни. Делилась переживаниями, страданиями и верой в светлое будущее. Когда на следующее лето Кир вернулся, Сахара уже точно знала — она ревнует Нину со всей силой, на которую способна. И сколько бы это ни было неправильно, ей хотелось выть каждый раз, когда Нина произносила: «Кир». А произносить она стала это чаще, чем обычно. Она сбегала ночью на свидания. Обеденное время проводила с ним. Болтала при всех удобных возможностях. Пока Марта кипела, Нина горела. Не передать словами, как рыдала Сахара, когда Нина рассказала ей о самой главной ночи в ее жизни. О том, как легко дарить любовь, когда сам ею полон. Что тело — просто инструмент, которым эту любовь можно показать. А главное — это предложение, которое сделал ей Кир. Еще годик — выпуститься из этого места — и сразу замуж. — Ты правда хочешь замуж? — опустошенно задавала вопрос Сахара. — Я хочу не замуж, а до смерти, понимаешь? — отвечала Нина. — Мне кажется, он на такое способен. Чтобы вместе сойти с ума, ездить по свету, быть кочевниками, а не вот такими привязанными к месту узниками. — И тебе для этого нужен он? — Кто знает, — она пожимала плечами и забиралась в объятия Сахары. — Как хорошо, что ты у меня есть. Если бы не ты, я бы была такой одинокой… — И я, — отвечала Сахара, пока внутри ее сжирало отчаяние. Кир уехал в конце августа, и дышать стало легче. Нина на удивление не плакала. Что-то в ней стремительно менялось. — Что-то произошло между вами? — спросила Сахара в один из сентябрьских дней, когда Нина отказалась говорить о нем. — Дорогая моя, — со всей душой отозвалась та в ответ, — ничего не могло произойти. Ничего из ничего не рождается. — Не понимаю, — буркнула Сахара. Нина собирала сумку на очередную пару. Пожала плечами. И отозвалась: — Думаешь, если бы он меня любил, он бы оставил меня на год? И вдруг перед Сахарой открылся дьявольски привлекательный выбор: подкормить ее уверенность в том, что Кир ею не дорожит, либо же убедить во имя ее же благополучия, что все будет хорошо. Но выбрать не вышло. Нина села рядом, положила руки на ее плечи и сказала: — Конечно, нет. Если человеку нужно время на выбор, значит, он не стоит награды. Ты понимаешь? Сахара кивнула. Ей всегда было неловко, когда Нина приближалась. Краснота не сходила с щек после того, как она делилась секретами «на ушко», когда касалась рукой ее руки. Нелепости, думала Сахара. Стыдно, ужас! А если углубиться… Чего уж себе врать? Нина была лучшим созданием из всех. Потому что никогда не злилась. Была ласковой. Целовала ее в щеки, когда у той что-то получалось. Сахара была восковой свечой в горячих ладонях. Разве можно было ожидать чего-то другого? Нина смотрела на нее шоколадными глазами. Добрыми. Любящими. Сахара ни на секунду не сомневалась в ее преданности. Кир — просто наваждение. Глупый пацан, задуривший ей голову — не больше. Ведь вот же она — только руку протяни. И Сахара протянула… Потянулась губами. Коснулась ее губ. Что-то случилось. Целый мир провалился под землю. Только сердце стучало в желудке. Как сладок первый поцелуй. Как хрупко первое чувство. Но стоило Сахаре открыть глаза, как она тут же столкнулась со взглядом Нины. Чего Сахара ожидала? Недоумения, может быть, непонимания. Риски были взяты на себя сполна. Но Нина будто все знала и без нее. А потому смотрела с теплом, даже не думая о том, чтобы ее оттолкнуть. — Поговорим об этом вечером, — улыбнулась она и поцеловала Сахару в щеку. Этот день был одним из самых длинных дней для Сахары. Все делалось не так, как должно было. Все летело из рук. Пока Нины не было, заходила ее подруга — девчонка с азиатским разрезом глаз. Отчего-то Нина называла ее Шери, и Сахара быстро переняла эту привычку. Она маялась часами, не в силах ничего с собой сделать. Мысли разрывались между всякими «А что, если?» С одной стороны, это было бы прекрасно, но… Что дальше? А с другой, если все будет ужасно, то… Что дальше? Сахара ломала себе голову, но одновременно с этим была рада. Она решилась! Вот, что было важно. Она открылась. Показала, что на самом деле чувствует. Пусть ее глаза, в которых все знания мира, вся любовь бога, смотрят только на нее! Вечером Нина вела себя, как обычно. Сказала, что сегодня они могут воспользоваться ключом от таинственного погреба. Ей его дал Кир. Из-за упоминания о нем Сахара тут же скисла. Значит — все-таки Кир. Не она. Нина сделала свой выбор, и придется сделать вид, что ничего не было. Но Нина поспешила ее осадить. — Не говори так. Дорогая моя, ты же знаешь, насколько я тебя люблю? Люблю больше всяких книжек, больше всяких картин. Ты мне дороже музыки и дороже зрения. Ты же знаешь это? Сахара помялась. — Ты часто это говоришь, — мрачно выдала она. — Просто хочу знать наверняка, есть ли у меня шансы… Против него. Я знаю, — перебила Сахара только открывшую рот Нину, — что он красив и умен. Что у него есть будущее, и деньги, и перспективы. Поверь, я знаю! Но нет ничего, что бы заставило меня от тебя отказаться! Будь ты моей, я бы… Все сделала, понимаешь? Сахара почти плакала, и за нее говорило ее сердце. Сколько же времени пройдет прежде, чем она осознает, что такое говорить людям нельзя? Что такое нужно держать при себе. Что готовность делать все лучше показывать действиями. Глупышка Сахара, которая поддалась чувствам, теперь едва сдерживала слезы перед жирным страхом, что еще слово, еще одно — и Нина попросит ее замолчать. Но Нина не попросила. Она медленно и аккуратно убрала волосы с ее лица. Вытерла две точки слез, выступивших у кончиков глаз. И поцеловала ее так, как целуют влюбленных — по-настоящему. Так, чтобы Сахара наверняка поняла, насколько она важна. Все, что происходило с Сахарой потом, сложно объяснить человеку, ни разу не влюблявшемуся. Будто ты превращаешься в самую преданную собаку — только слово скажи против его хозяина. Такая она была — верная, но способная загрызть. Нина знала про эту способность, а потому обращалась с Сахарой, как с ребенком. Хвалила за все, ничего не запрещала. Только направляла и отвлекала ее внимание. А потому привязывала к себе сильнее. Полгода Сахара чувствовала себя так, будто правда может все. Она всегда спешила к Нине. Всегда ждала, когда та освободится. Переплетала их пальцы при каждой возможности, рассказывала о том, насколько сильно ее любит при каждом удобном случае. И сделала ошибку. Много позже Сахара поймет, что Нине быстро стало скучно. Она по-прежнему называла Сахару «дорогой», но любовь в голосе испарялась. На смену пришло принятие, а ближе к весне — даже раздражение. Что она делала не так? Сахаре было невдомек. Нельзя любить сильнее, чем она. Невозможно. Слухи, впрочем, разошлись быстро. И про «эту дурочку Нинку» и про «зверюгу Сахару», которая «кусалась» за каждое плохое слово о своей любимой. Нине было все равно на пересуды, Сахара не понимала, как эти идиоты не видят ее изящества и многогранности. Поэтому, когда до приезда Кира осталось пару дней, Марта прямо ей заявила: «Ты нездоровая, это факт. Но приедет Кир, и тебе крышка. Она побежит к нему, как чертова болонка, увидишь». Той драки никто не застукал. Нина только покачала головой и сказала, что Сахара «сходит с ума». — Почему?! Потому что пытаюсь не дать им тебя засрать с ног до головы? — Как грубо, — безразлично отозвалась Нина, и добавила с большим чувством: — Не перегибай палки, дорогая. Это их проблемы. — И наши тоже! — разозлилась Сахара. — Ты знаешь… Ты знаешь! Что ты будешь делать, когда он приедет? — прямо поставила вопрос она. Стоило Нине только на секунду замешкаться, как Сахара сразу все поняла: — Ты ведь сама говорила, что если человеку нужно время на выбор, то он не стоит награды! Ты ведь говорила! — Сколько боли в голосе, дорогая… — Хватит меня так называть! — горечь поднялась под самое горло. — Значит, это были для тебя шалости, правильно? Все именно так, как говорят на этой птицефабрике? — Ну, конечно, нет, — Нина поспешила взять ее за руки, но Сахара их одернула. — Не говори глупостей. Это было для меня так же серьезно, как для тебя. Но… Было, понимаешь? Что-то треснуло на горизонте событий, которые Сахара могла себе представить. Треснуло — и стало кровоточить. — Ты не поймешь, пока не перегорит, — тихо сказала Нина. — Я могу все для тебя сделать, но ты требуешь от меня больше, чем я могу тебе дать. — Разве не ты хотела один раз и до смерти? — глухо отозвалась Сахара. — Чтобы найти того, с кем можно до смерти, нужно пробовать. Мои варианты не смогли завладеть моей душой. Сахара сжала зубы. Ничего обиднее в ее жизни не было. Нина смотрела на нее по-прежнему тепло. Раскрыла руки. Сахара, хотя и понимала, что не стоит этого делать, нырнула в ее объятия. Это была боль, и это было спасением. *** Все начинается в сентябре и заканчивается в мае. Кир вернулся, чуть засветила третья неделя последнего месяца весны. Он вернулся повзрослевшим, таким же кудрявым и громким. Он бежал к ней так, что чуть не упал — и Сахара готова была его убить. Каково же было ее счастье, когда, наблюдая из окна их комнаты за их разговором, она увидела, насколько разочарованным было его лицо. Что она ему сказала? То же, что и ей? Он хватал ее за руки и даже на колени упал. Вот чудак! Унижается на полную! Зло обрадовавшись, она внезапно оказалась в одной лодке с Мартой, которая радовалась тому же, глядя на сцену из своего окна. Обе оказались в выигрыше и в проигрыше одновременно. Кир ни на кого больше не смотрел, а Сахара — вдруг начала осознавать, что происходит что-то странное. Нина не просто отдалилась. Она будто стала другим человеком. Ее не занимали прежние разговоры. Чужая любовь больше ей не льстила, а только тяготила. Странные, тяжкие состояния висели на ее плечах и тянулись шлейфом за ее силуэтом. На все вопросы «Что с тобой?» Сахара получала ответ «Все отлично, почему спрашиваешь?» Она лгала, но Сахара не понимала — почему? Нина стала чаще пропадать. Стала чаще воровать машину сестры Марии. Сахара знала об этом, потому что та уже успела научить ее базовым правилам вождения. Что-то с ней происходило, но что… Вернувшись в начале июня того рокового года, когда все опять стало хуже некуда, в комнату, Сахара вдруг застала подругу, рыдающую над кроватью, и даже не пытавшуюся остановиться. В первые мгновения она даже представить не могла, что с ней могло случиться такого, чтобы та так рыдала. Неужели ее так расстроил отец, появившийся пару месяцев назад? Да всего-то разговор один был, не больше. У родителей к старости просыпается подозрительная любовь к детям. — Что…? Но не успела Сахара даже вопрос сформулировать, как Нина призналась: — Я беременна! Новость, от которой затошнило. Нет, нет, нет… только не это! Давление Сахары поднялось. В глазах потемнело. Кажется, в носу стало как-то влажно. — О боже, — встрепенулась Нина, — у тебя кровь. Правда, шла кровь. Сахара села, утерев нос рукавом. Это здорово отвлекло Нину от рыданий. — Урод, — отозвалась наконец Сахара после долгих минут молчания. — Это не имеет никакого значения, — мрачно заключила Нина. — Никакого. — Кир должен за это ответить! — Кир… — затянула Нина. — Не будь идиоткой! — вдруг вспылила она, и Сахара застыла. Ни разу за прошедшие два года она не слышала, чтобы Нина была груба хоть с кем-то — тем более, с ней. — Посмотри правде в глаза, разве дадут ему за это ответить? Кто его мать! Кто его отец! Да меня вышвырнут, куда захотят и когда захотят по одному его слову… Нет, ребенка не будет. — Что ты собралась делать? — в испуге спросила Сахара. Но Нина не ответила. Вечер густел. Интернат выплевывал новых воспитанниц из комнат, и они стекались к вечерней службе. — Еще пятьдесят лет назад женщины в моей ситуации топились, — спокойно произнесла Нина. От ее резко наступившего спокойствия у Сахары пошли мурашки. — Ты не сделаешь этого! Посидев с полминуты, Нина вдруг отчаянно заплакала, и попросила Сахару обнять ее. — Завтра расскажу сестре Марии, — сказала она, зарываясь в ее объятия, — пусть отвечает за своего сына. — Я пойду с тобой! — вызвалась Сахара, готовая на все, чтобы она пришла в норму. — Как же иначе, — улыбнулась Нина и поцеловала ее в губы. — Мне только сейчас нехорошо, я, наверное, посплю. Сахара кивнула головой, и хотела встать, но Нина попросила: — Не уходи. Сахара не смогла отказать. Они долго лежали, пока Нина не задремала. Грудь ее мерно поднималась и опускалась — спящий человек, которому неведомы мирские проблемы. Глядя на нее, сердце Сахары постепенно перестало колотиться. Она поклялась: «Мы с тобой со всем справимся», и от этого успокоилась. Через какое-то время Сахара задремала. А проснулась уже от громкого, пронизывающего визга. Визга, который сломал ее у основания. Что творилось с ней потом — это целый калейдоскоп кошмаров. Кто-то бежал в интернат, и его орущее горло издавало только одно слово: «Самоубийца!» Сестра Мария переполошилась, как и все обитательницы. К четырем утра было ясно все. Никого никуда не выпускали. Через пару часов приехали серьезные мужчины в костюмах с погонами. О чем-то говорили с сестрой Марией, с Киром, с воспитательницами. Потом с Сахарой. И Сахара — о, она рассказала все. Все, что знала. Первые пару часов, впрочем, она не могла в это поверить. Ее ладони еще хранили тепло ее тела. Что за бессмыслица! Она только-только сказала «Я беременна», и вот… Ее больше никогда не увидеть. Через пару часов она начала осознавать. Что-то изнутри рвалось вверх — что-то страшное, что-то рыдающее. Сахаре было не просто больно. Ее это уничтожало. Она скулила, выла и вопила на весь этаж. То, в каком состоянии ее нашла Василиса, было худшим из того, что она видела среди воспитанниц. Сахара потеряла не просто любовь — это была она сама. Без Нины от Сахары не оставалось ничего. Сидя в кабинете сестры Марии, глядя на следователей, она, глотая горячие слезы, рассказывала о преступлении Кира. О насилии над личностью. Что Нина была беременна. Что от него. И как ему, в сущности, было на это плевать. Сестра Мария тут же ощетинилась: дура! Не знает, что говорит! «Где ее тело?» — спрашивала Сахара. — «Посмотрите сами, накажите виновных!» Но следователи остались к этому равнодушными. Или нет? Сахара об этом никогда не узнает. Она знала только, что тело должны были забрать и исследовать. Уже потом, через пару дней девочки стали говорить, что никакой беременности не было. Что Нина «всегда была придурковатой», и что «у Сахары крыша едет». Но до этого Сахара все решила. После допроса в медпункте ей дали успокоительного, и в кровать ее уже несли. Когда она проснулась, голова раскалывалась. Понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить все события дня. Она тупо уставилась в пространство, не в состоянии осознать, что вот — вот это и вот прямо сейчас — происходит с ней. В неизвестном еще трансе она взяла тетрадный лист и что-то написала. Про ненависть к Киру, к сестре Марии, и к жизни в целом. Что-то о том, что все вокруг — испытывают ее на прочность. Мир убил Нину, но Сахара не даст миру убить себя. Хотя бы это должно быть в ее власти. Она знала, что в шкафу стоят собранные вещи — на случай, если бы они с Ниной решились бежать. Но теперь бежать было не с кем. А что… А что, если она до сих пор там? Горячка дала Сахаре под самый дых. В голове смешалось все. Температура гнала ее в лес. И вот так, среди ночи, в дождь, она пробралась мимо спящей Василисы через заднюю дверь, и побежала в лес. Дорожки размыло грязью. Ни одной сухой нитки не осталось на ней. Она звала ее. Кричала так, что голос садился, но дождь съедал в себе каждый звук, каждую пролитую слезу. Сахара ничерта не видела — вокруг была кромешная тьма. Она шла на ощупь. С одной только целью — найти ее и совершить то же. Очень быстро она вымоталась и потерялась. Вокруг издавали звуки какие-то звери. Шумела гроза. Сахара поставила себе много царапин. Но Нины так и не нашла. Она отключилась где-то среди леса, изможденная своим паломничеством и успокоительным. А когда пришла в себя — сухо поняла, что самоубийство совершить не сможет. Не сможет, и все. Тогда появилась новая цель: дать знать всем, кто мог видеть и слышать, правду. Поднявшись с холодной земли, промозглая и грязная, она вышла к вечеру следующего дня к интернату. Василиса вопила с облегчением. Сестра Мария за волосы поволокла ее в кабинет. И были бы у Сахары силы — она бы ее отлупила. Но сил не было. Была глухая прожорливая пустота, которая проглатывала все, что только появлялось на горизонте эмоций. У сестры Марии был листок с ее запиской. Им она будет ее шантажировать. Но это после. А сейчас — она дала ей возможность «закрыть рот и угомониться», потому что «доказано, что ребенка не было, а Кир не виноват». Но Сахара — она знала правду. Что было уместным сказать сестре Марии в этом случае? Уж точно не то, что сказала Сахара: — Пошла ты в задницу, старая ведьма. Бум! Прямо от пощечины Сахара провалилась в длительное путешествие в дом для дураков. Так она его для себя называла. Поначалу ей было очень больно. Чувства глушили таблетки, и она ела их с охотой. А спустя пару недель голова стала трезветь. Нины больше не было. Хуже этого — она не любила Сахару еще при жизни. Что же... Память о ней будет разъедать Сашу до конца ее дней? Режим и ежедневные монотонные дела помогли справиться с горем. Кое-как Сахара стала замечать зеленые деревья, и розовые цветы, и двух собак, которых держали в «дурке». Хотя гоняли похлеще, чем в интернате, а вместо прокладок предлагали марлю, Сахара будто стала постепенно оживать. Ей стало лучше. И за это она себя ненавидела. За это, и за то, что влюбилась в ту, кто пришел после Нины. Чем-то они были похоже. Почти ангельские лица, таившие в себе бездну. Манящие глаза и всегда открытые объятия. Смех был похож. И улыбки были похожи. Сахара думала, что ей впору умереть, — и вот, обнаруживает себя, засматривающуюся на свою новую соседку. «Да что же я за мразь такая», — периодически всплывает в ее голове. Всплывает и ковыряет гноящуюся рану. «Меня разлюбили быстрее, чем сменился сезон, а я несу вину перед ней, будто она до сих пор жива». Если и была в этой истории мразь, то логичнее думать, что это Кир. Кир, сказавший, что у него с Ниной вообще в том году ничего не было. Кир, не сумевший взять на себя ответственность. Кир, допустивший такое! Когда Сахара вернулась в интернат, сестра Мария дала ей второй шанс. Завела лист провинностей и сказала: «Наслышана я о характере твоих отношений с этой… Ниной. Будь уверена — замечу еще раз что-то подобное, ты у меня такого отхватишь! Пожалеешь, что язык распускала! Я тебе в психушку до старости запру — только это предъявлю комиссии, мне без взяток поверят!» Перед Сахарой появился листок, написанный ее же рукой. Правда, слова в нем компрометировали ее на сто процентов. Ощущение полного бессилия, впрочем, почему-то не навалилось. Сахара много рефлексировала, чтобы понять. А когда поняла — была на волоске от того, чтобы не возненавидеть себя сильнее. Где-то она уже упоминала, что Нине льстила чужая любовь. И, кажется, в этом была разгадка. Сахара готова была встать за нее под пули, но ей — ей хотелось знать, что люди могут ей что-то дать. Нина издевалась над ней последние месяцы. Она не прогоняла ее, но и не держала. Она говорила: я не люблю тебя, а после — целовала. Сахара сидела на качелях, с которых в силу возраста и неопытности не могла слезть. Сахара была влюблена и полностью растворена. А потому, только когда Нина умерла, смогла, наконец, понять, что все, что в ней есть, — это не отголоски ее любви, а она сама. Простила ли себя Сахара, что смогла жить дальше? Нет. Но жить хотелось. А после — не было сил сопротивляться новому чувству. Только посмотрев на пережитый год и опыт со стороны, она вдруг осознала столько всего… К собственному ужасу, она поняла, что не была противна Уне от слова «совсем». Нина же предпочитала только получать любовь, ничего не давая взамен. А если Нина что-то и давала, то требовала за это сполна. Под толстым слоем доброты пряталось нечто темное — и Сахара поняла это только через полгода после ее смерти. «Прости меня», — просила Сахара, и обращала молитву в адрес Нины. Пусть ее, пожалуйста, возьмут все-таки в рай, если Бог есть. Пусть ей подарят то, чего ей не хватило в этой жизни. Ради всего святого, где бы ты ни была — будь счастлива. Но, умоляю, не проси меня принадлежать тебе после всего, что случилось. Я не могу. Я хочу… Я способна любить. И, веришь, у меня есть, кого. Ты была прекрасным, очаровательным человеком. Но я совсем тебе не была нужна. А ей нужна. Как и она мне. Умоляю, отпусти меня. Слышишь? Я хочу со спокойным сердцем пойти с ней туда, куда она захочет. Ее, кстати, зовут Уна. И я стараюсь беречь ее, как не смогла тебя. Я смирилась с тем, что не нравилась тебе, в сущности. Смирилась с тем, что ты разлюбила меня, по-настоящему так и не узнав. Я все тебе прощаю, но верю, что я сделала правильный выбор. Благодарю тебя за тебя. Прощай!