Аварийная исповедь

У Сахары была форма для занятий волейболом с чужого плеча. Форма, вообще, была баскетбольная, сине-белая. На ее спине красовалась чужая фамилия и чужой номер. Сахара всегда стояла в центре или на подаче, а номер говорил: восемь. Восемь, и все тут. Хозяйка этой формы смотрелась в ней азартной и жадной до победы. Я любила ее ноги. Они были спортивные, поджарые. Мне становилось не по себе каждый раз, когда она надевала высокие белые носки и приседала в позу принимающего мяч. Эти носки она стирала своими руками после каждой тренировки и почти всегда в холодной воде. И хотя руки ее мерзли, а зимой особенно сильно краснели, это того стоило. Смотреть на нее в форме без сбитого дыхания не получалось. Я часто замечала, как вальяжно она сидит в столовой. Закинув ногу на ногу, светя острыми коленками из-под юбки. Там тоже были высокие носки. Правда, горчично-серые. Я подумала: у меня что, фетиш какой-то? И ответила: нет. Это был не фетиш. Это было ее тело. Пять синяков здесь, три — там. Царапины от сильного чесания на икре. Мягкие волосы. Сахара была юной и упругой. Оборачиваясь назад, я порой думаю: у меня бушевали гормоны. Но сколько бы лет мне ни было: разве можно ее такую не захотеть? Чтобы спокойно смотреть, как она лениво ковыряет свою кашу, всем видом показывая, что сейчас прямо тут от скуки умрет? Разве можно не захотеть положить ладонь на эту коленку? Скинуть одну ногу с другой? Дотронуться до нее. Посмотреть сверху вниз и заметить хитрющую улыбку, которая говорит: ну что ты копаешься прямо посреди столовой? Целуй. Бам! И я снова сижу перед ней, а до меня пытаются достучаться. «Где ты вечно витаешь?» — спрашивает азиатка, а Сахара внимательно и с прищуром смотрит. Ей знакомо. Конечно, суть не только в теле. Важнее было то, что пряталось в нем. Свободный бунтующий дух. Настоящая позиция, принципы и упертая вера во что-то вроде Бога, только, разумеется, не в него. Потому что «какой мужик на небе, ты сдурела?» А после — потирает крестик в моменты задумчивости. Я почти слышу, как скрепит ее мозг: ну вот если мир только физический, откуда здесь абстрактные понятия? Как мы в космос-то полетели, если в бошке только кусок мяса да слизь? Ну могу я объяснить Бога потребностью в родителе. Но любовь, например, объяснить не могу. Даже слово «объяснить» мне не объяснить. Даже слово «слово» — не слово, а значение букв. Так, секунду, так есть ли все-таки в нашем сознании что-то божественное? Божественное не может быть несовершенно. А значит невозможно. Или возможно, но тогда совершенно и все, что вокруг. Черт, запуталась. А если… На каждой светлой мысли она срывалась с места и бежала ко мне. Рассказать, почему это так и выслушать контраргументы. По дороге обязательно врезалась в бортик кровати и ай-яяй, матерь божья, опять синяк. Сахара заполняла собой все вокруг. Иногда забывала о том, что мы разные люди. Обижалась, если мне не нравилось что-то, что нравится ей. И отходила за несколько минут. Часто она была совершенно невыносимой. Как будто я физически ее ранила, если общалась с кем-то, кроме нее. Она скидывала на меня большую часть работы, на которую нас посылали вместе. Временами требовала от меня необъяснимого послушания и подчинения. Но вот я здесь — понимаю, что Сахара — большой котенок. Неясным для меня образом что-то изменилось, и я совсем не поняла, когда. Слабый писк «Спаси меня» внутри превратился в уверенное «Ложись, я поглажу тебя по волосам, и ты будешь спасена». Я видела ее разную. Я знала, как разрушителен ее гнев, и как заливист смех, и как горек плач. Я знала, как жарок ее стон, и как мягко приглашение разделить с ней интересную историю. Сахара была разбита и, казалось бы, унижена прямо на моих глазах. Она вопила от горя посреди коридора, откинутая Василисой, стащившей ту с Марты. Она была мстительной и вопиюще восхитительной. Держа в руках руль столько раз, сколько пальцев на руках, и все равно энергично везла нас. Придумывая прозвища наставницам. Уверенно рассказывая, что у нас все получится осенью. Она была непередаваемой. Сахару нельзя было не хотеть. Узнав ее, приняв — как сквозь буфер до меня никак не доходило: как можно разлюбить ее. На кого-то променять. Забыть. Как можно решить, что Сахара — только средство для наглаживания собственного чувства безопасности. Но хуже того — как могла она совершенно преданной любовью обожать такого человека. — Как бы она ко мне ни относилась, то, что совершил Кир — Кир и его мамаша, — это преступление. Я считаю это убийством из развлечения. Он соблазнил ее и бросил. Меня даже удивляет, — призналась Сахара, — что Марта не беременна. Ведь он тут каждое лето с утра до ночи и с ночи до утра красовался перед каждой пустой головой. — Только не злись, — попросила я, и Сахара скривила губы. — Но все же: был ребенок или нет? — Тело увезли быстрее, чем кто-то его увидел. Увезли — и даже не сказали, где похоронили. Думаешь, спешка — не доказательство? Да и потом… Кому придет в голову врать о таком? С какой стороны ни посмотри — у Нины не было поводов для веселья. В этом «Нина» я слышала больше нежности, чем нужно. Может быть, больше, чем было на самом деле. Ситуация ужасная — а я думала: кого ты любишь сильнее? И вопрос этот ютился на самом краешке губ, у самого-самого голоса, который превратил бы его в долгоиграющее чувство стыда за себя. — Что с тобой? — озабоченно спросила она, накрывая холодной ладонью мою руку. — Замерзла, — просто ответила я. Сахара закрыла окно и застеклила постепенно тающий снег. Посмотрела по сторонам. Потом сказала: — Мне кажется… Казалось, — тут же поправилась она, — что он в два счета может увести у меня тебя. Ты, наверное, думаешь, что это все глупости. А посмотри на это с другой стороны: какой он? Я же отдаю себе отчет в том, что по-мужски он очень привлекателен. Я ведь не слепая, могу понять, почему он нравится девчонкам. А еще… — Что? — подтолкнула ее я, когда она задумалась. — Я будто всегда боюсь, что у тебя просто не было альтернативы. Ну, понимаешь, выбор любовников тут ограниченный. Да и… Не хочется говорить, что мной пользовались из скуки, но правда где-то около этого выражения. Я попыталась словить ее взгляд, но она избегала его. Я помолчала. Потом ровно спросила: — С кем ты целовалась на новогодней вечеринке? — Чего? — она повернулась, и мы, наконец-то, встретились глазами. Сахара нахмурилась и нервно хохотнула. — С чего ты решила это выяснить? — С кем? Просто скажи, это был парень или девушка? — Ну, парень, — нехотя выдавила она. — Зачем? — снова спросила я. — Да кто его знает, — отмахнулась Сахара. — Поцеловалась и поцеловалась. — Сахара. — Это бессмысленный разговор, — отвечала она. Но чем больше она пыталась улизнуть от него, тем сильнее хотелось ее прижать этим фактом. Чтобы она поняла кое-что. — И все же — зачем ты поцеловала плохо знакомого парня? Ты хотела этого? — В целом, нет, но… Было не так плохо. — Не так плохо? Где-то на уровне «терпимо, но уже почти нет»? — А какой у меня был выбор? — сдалась она. — Как мне проверить, правда ли я «нездоровая» или это интернат на меня давит? Где тут парня приличного возьмешь? Что ты так смотришь? Знаю, что это было по-идиотски. Перестань. — Ты хотела проверить, нравлюсь ли я тебе по-настоящему? — Нет, — отрезала она. — Не глупи. Такое сразу понимаешь. Я хотела знать: будь у меня альтернатива, сделала ли бы я снова этот выбор? Как видишь, — она провела рукой по воздуху. — Совершенно глупая стратегия. Сейчас я думаю: зачем я, вообще, это сделала. С другой стороны — тогда ты бы не расстроилась, и мы бы не… Ну, я бы не пришла в ту комнату и сама знаешь, — она улыбнулась. — Да и потом, все совершают глупости. Ты вот, например, веришь, что тебя стекляшка от бутылки оберегает. — Ну что ты, — я погладила ее по щеке. — Просто я думала, что уж ты-то точно знала, чего хотела. — Я и знала. Знаю. — И? — Конечно, не того парня, о чем речь, — она прикрыла глаза. — Сахара, я к тому, что у тебя ведь тоже особо не было альтернативы. Даже не считая твоего, правда, идиотского поступка в тот вечер. Но ты-то не сомневаешься, что я тебе нравлюсь? — Да, но… — Но если так, то не думай обо мне, пожалуйста, как о человеке, который в трех соснах разобраться не может. Сахара улыбнулась. Я убрала руку с ее щеки и положила на плечо. — Вот тебе истина: ты мне нравишься. Будь ты парнем, лисой или, вообще, пнем в лесу — будь уверена, что я бы испытывала к тебе те же теплые чувства. Сахара хохотнула. Пнем она быть не собиралась. Нежность накрывала меня волнами, и к тому моменту, обдумав все, в воздухе искрилось мое первое «Я люблю тебя». Но уже эта истина была в том, что никто из нас этого так и не сказал. Мое сердце принадлежало ей, как и все, что у меня было. А сказать ей, что она — моя подлинная любовь я так и не осмелилась. Много позже мне будет от этого очень горько. И весь оставшийся период до самого настоящего момента я буду думать: возможно ли объяснить ей словами, насколько это было по-настоящему? Сахара погладила мою руку. Потом легко поцеловала. И однозначно сказала: — У нас не больше получаса. Пора заканчивать уборку. Только знаешь, что-то у меня спина болит… Протри, пожалуй, ты всю эту кучу рамок. Я терпеливо убирала одна и пыталась отделаться от мысли, как Сахара зарывается в ее волосы, и с тем же жаром, что и меня сейчас, целует ее. *** Дни понеслись со свистом. В начале апреля я стала мечтать о море. Сахара поддержала идею туда отправиться. Мы обе видели его всего раз в жизни при каких-то совершенно случайных обстоятельствах. Я — в семь лет, потому что у отца была путевка. Она — потому что однажды детдомовцев отправили на юг страны вместо привычной высыхающей речки. Застрявши в этих воспоминаниях, мне горько теперь от той сладости, которую я испытывала. Сахара… Если бы не череда ужасных, глупых, катарсических случайностей, мы бы могли остаться вместе. И... разойтись? Разошлись бы мы? Гневливая и преданная, в какой-то степени абьюзивная она, и чрезмерно терпеливая, ранимая и свободолюбивая я. Мы встретились слишком поздно, чтобы история была не такой острой, и слишком рано, чтобы это когда-то кончилось. Мне кажется, мы встречались и раньше. Видели друг друга в музее на школьной экскурсии, лениво бродя с чужими группами людей. Отмечали внутреннее родство последнего человека в потоке незаинтересованных и разделенную на двоих скуку. Пожимали руки тем, кто до этого пожимал руки тем, кто пожимал их нам. Касались рукавами курток, носясь по спортивной площадке в детстве. Может быть, наши беременные матери сталкивались взглядами. Может быть, мы были знакомы и до этого… Сложно представить, какая трагедия меня ждала бы без нее, но какая случилась вместе с ней – представлять не приходится. Последнее, что я помню – дикий шум, от которого сердце останавливается от страха. Еще долю секунды, становящуюся целым световым годом и ничтожным мгновением одновременно, ничего не происходит. А затем – воздух вокруг наполняется энергией, атомам тесно, они множатся с чудовищной скоростью автокатастрофы. И вот уже в воздухе новые платья и юбки, кофейные стаканчики, книжки, наушники и ноутбуки, детские вещи, пустые коляски, стулья и столы, окна вылетают из своих держателей. Я попадаю в эту волну прямо анфас. Буря из дыма и предметов врезается в мое тело, впечатывая во что-то твердое. Лежа там, спустя непонятно сколько времени, мне и вдоха не сделать. Нос забит ни то пылью, ни то бетонной крошкой. Даже ртом дышится еле-еле. Наверное, должен быть пожар, но я все равно не чувствую запахов. Только – как влажно подо мной от собственной крови. Руки и ноги, висящие из меня, как тряпки из марионетки, едва напрягаются, но я не чувствую ничерта. Онемение прошло по нервам и костям. Нет слуха. И мир на вид – сплошная серость. Окружающее на секунду погружается в вакуум, а затем – ловит паническую атаку. Я ловлю перед своими глазами пыльное облако. Отдельное, словно послание из детства. Внутрь него затесались атомы огня – маленькие искорки, делающие его особенным. Рябое и серое, облако делает несколько кругов перед моими глазами и постепенно разрастается во что-то темное. Наконец-то, я понимаю, что мое тело не в порядке. Первым начинаю чувствовать жгучую боль в спине. Затем – как тепло течет сквозь волосы кровь. Я не могу напрячь одну из рук. И даже позвать на помощь не получается. Только на самом краю сознания пытаюсь выдавить: Кир. До слез хочется верить, что он жив. Облако становится таким большим, будто вокруг ничего нет, будто кто-то выключил свет, но рябь продолжает упорно просачиваться к глазам. Пока мое сознание еще борется с физикой, пока я хоть как-то могу вдыхать запыленный воздух сквозь толщу бетонной пыли в моем горле, мне следует себе кое в чем признаться. Моя жизнь состояла из событий, которые было очень легко предугадать – только взгляни на меня. Зажатая, пассивно-агрессивная, задумчивая. Пропавшая посреди Сахары, ставящая во главу угла общую тайну, а не себя. С раннего детства мне было необходимо второе пространство. Место, в которое никто не сможет добраться. Нечто внутри, огороженное колючей проволокой, к чему подступиться себе дороже. Место, делающее меня мной. Анонимность, дарящая мне свободу. Но добыть такое непросто. Если кто-то создает себе внутренний мир из книг и кино, из хобби и отношений, из семьи и домашних животных, мне нужен был ментальный ринг, где в одном углу сидела бы моя скрытность, а во втором – желание быть понятой. Парадокс, сопровождающий меня с рождения, рано или поздно привел бы меня к опасности. Может, мне следовало умереть еще в тот вечер, когда тайна была создана. Может, я и не была к ней готова так, как думала. Я была уязвима и слаба. Мне нужно было наказание. Но Сахара этому помешала. Она знала меня от и до, а если не знала – интуитивно чувствовала, имела надо мной власть, перешла границу дружбы, и открыла новый дивный мир непрекращающейся погони, бродяжничества и вечного чувства вины. Лежа там, среди взорванного торгового центра, среди груды камней, сломанная и неспособная пошевелиться, я малодушничаю – если бы я могла, я бы сделала так, что мы никогда не встречались бы. Никогда не видели бы друг друга на детской площадке, никогда не проходили бы друг мимо друга в музее на школьной экскурсии, еще не зная, кем мы вырастим, никогда не читали бы одних и тех же книг, никогда не пили бы из одной бутылки, никогда не жили бы в одной комнате и не были бы теми, кем были. И тогда не пришлось бы дрожать от каждого шороха ночами, скулить, когда она скажет: «Это наша последняя встреча», знать, что она остается одна против всего мира, и лететь в одном направлении — на дно. Но я, к счастью, не могу. Этим легко себя оправдать и подчеркнуть, что во всем произошедшем нет моей вины. Это мой отец, это директриса, это ее сын, это мертвая Нина, это Сахара, Иисус, Будда — кто угодно, но не я. Я не виновата в том, что меня влечет к вывернутому и искаженному, нездоровому и упрямому, отчаянному и предельно отвратительному. Не виновата в том, что часть из этих событий я обожала, и эту же часть – презирала. Что была уверенна, что сижу в ловушке, не способная выкарабкаться, и что в результате оказалось, что меня никто не держал, а если и держал – то я была способна сломать ему руку. Представляю: обе самодельные бомбы взорвались прямо по расчету – в половину одиннадцатого утра, шестого апреля, в одном из городских торговых центров. А она стояла там – недалеко от входа и отсчитывала секунды. Но зато, когда к ней подбежит один из ее щенков, когда схватится за голову, скажет: «Это не моя вина…» Сахара вскипит до температуры пламени, и, может быть, умрет прямо там. Так же, как я. Правда не в том, что ненависть к ней за ее решение и страх перед ней, как перед тем, кто сломал мне руку и ногу, были чем-то решающим. А в том – что однажды привязанность и любовь были так сильны, что окупили это будущее. Мы связаны крепче, чем она со взрывом, и при этом точно слабее, чем я теперь со своим сознанием. Но до взрыва оставалось еще десять лет. А до мая — меньше трех недель. Когда первого числа я заметила, как Марта ожила, то сначала я подумала, что она решилась на месть. С Сахарой у нее уже были первые столкновения — но пока, слава Богу, только словесные. Когда она, будто в старые времена, окруженная и Милкой, и Тугими Косичками, и Однобровой, искрилась и щебетала, я вдруг осознала — приезжает Кир. Кир закончил два курса экстерном, завел какое-то свое дело, работал целый год — и вот, жутко успешный возвращается на лето к матери. У него невообразимо дорогой по тем меркам компьютер, который можно носить с собой. Он стал выше. Умнее. Старше. Все это в разных вариациях восхищения я услышала, сделав всего несколько шагов мимо компании, смирившей меня холодными взглядами, но ничего не решившейся сказать. Кир возвращался, и меня это не трогало. Удивительно! Ведь еще каких-то десять месяцев назад я с ужасом ждала дня его отъезда, чтобы нырнуть в тоску. А теперь — спешу к Сахаре с водой, потому что она успела надышаться пылью во дворе, поднявшейся от метелки. Я вышла во двор. Солнце слепило глаза. Весна в тот год пришла рано, но держалась умеренно. Хотя было прохладно, почки пухли и лопались, пуская в этот мир новую жизнь. Она кашляла в дальнем углу двора. Черноокая пыталась бить ее по спине, но кашель не проходил. Я подала ей большую чашку с кухни, и Сахара сделала несколько жадных глотков. Где-то за сотни километров Кир собирал чемодан и свою дорогую технику. Кассир на вокзале сверяла кассу. Машинист получал зарплату. А женщина в киоске с шаурмой мыла полы. Все эти люди сопроводят его в добрую дорогу. Дорогу, которая в самом конце откроет врата в ад. Сестра Мария щурилась от солнца, протирала очки и наливала утреннего вина в свою кружку. Подходил конец учебного года. Она просматривала папки учениц. Придирчиво оценивала мою, прилично пополневшую папку. С брезгливостью перелистывала листы сухими пальцами в папке Сахары. Она бы не подошла к нам в тот злополучный вечер, если бы не эти бумажки. Она бы вызвала Сахару к себе в кабинет — и просто отчитала ее, как это бывало обычно. Но сестре Марии не хватало одной международки — и Сахара могла ее получить. Повод подойти к нам лично появился в это же утро. Когда я с нежностью вытерла мазок пыли у Сахары под глазом, а Черноокая многозначительно улыбнулась. Когда в воздухе стояла поднимающаяся духота, а птицы начинали свои ежедневные ритуалы. В этот момент у сестры Марии в кабинете раздался звонок, и она тут же сняла трубку. Голос в ней совершенно монотонно отчеканил адрес нашего дома и ее полное имя. — Да, я, — низко отозвалась директриса. Что-то шуршало по ту сторону связи, наверное, это был межгород. После нескольких попыток понять, кто же ей звонит, она, наконец, услышала четко и по слогам: — Да я говорю, Новак у-мер! Умер, говорю! Болел, болел — и вот, ско-ро-пос-тиж-но скончался. Слышите? Дочь… Как ее… Юнону? Аниту? Звали же как-то, где-то было записано… Секунду… Нет, чтобы по-русски людей называть… А, вот! Уну Новак придется отправить обратно. Ее мать намерена забрать документы, и чтобы та экзамены сдала в местной школе! Слышите? Алло! — Слышу, — спокойно отозвалась сестра Мария, — я вас прекрасно слышу.