Аварийная исповедь

Май ласково раскрывал свои объятия шире. Поджидал меня в коридоре. Сопел мне в ухо ночным дыханием Сахары. Наши пальцы перешептывались, крепко сцепившись под одеялом. Утра наступали раньше. Мы надевали кем-то уже поношенные кроссовки и в предрассветных синих огоньках мчались в лес. Сахаре нравилась магия этого места. Мне — хвойный запах. Она целовала меня за ухом, а лес слушал мой голос. Сверкали засыпающие звезды. Мы ковырялись в траве и рукава наших кофт мокли. Если у жизни есть вкус, то он был такой — терпкий, с привкусом быстрой ходьбы, игривых догонялок среди деревьев и сломанных веток, в поисках чайных трав и первых ягод. «Странное дело, — говорила я. — Не могу понять, как ты их находишь». А Сахара возвращалась с утренних походов с полными карманами зелени и палок, сушила их, а потом — заваривала кипятком. После нашего разговора Сахару, кажется, стало отпускать. Что-то изменилось в ней — будто она стала легче. Мы говорили свободнее. Смеялись громче. Я все чаще ловила ее, свернутой комочком, на своих руках. Иногда мне казалось, что я приручила хищника. Иногда — что она меня так поощряет. Мы почти не ссорились. Чаще занимались любовью. Я мечтала: быстрее бы наступила осень. Быстрее бы сдать все экзамены, получить свой чертов паспорт и, схватив ее за руку, рвануть из этого места. — Мои документы в папке с моей фамилией — все довольно прозаично, — поделилась она, пока мы сидели около ворот интерната. — Нужно только момент подгадать, чтобы это все забрать и уехать. Ну и… Письмо мое глупое. Его забрать — приличных доказательств не останется. — Заберем, — убеждала я, сама не зная, как мы будем это делать. Впрочем, тогда я летала, а не ходила по земле. Поэтому в моменты эйфории мне даже казалось, что я могу просто зайти в кабинет сестры Марии и забрать все документы Сахары. «Вот тебе, старая карга!» — говорила я в своих мечтах, а она всплывала передо мной во всей ее разрисованной стати падальщика-грифа. Мы, как долговязая Женя и Однобровая подружка Марты, сидели около ворот, ожидая, пока приедет газель со съестными припасами. Если бы в это утро я не решила в первых рядах спуститься в столовую, может, мы бы и не попались. Женя ковыряла носком пыльную землю через дорогу. Однобровая показательно отошла подальше и держалась особняком. Тяжело толкая ворота, к нам вышла сестра Мария. Лицо у нее было высушенное, не выспавшееся, спокойное. Она прошлась по нам внимательным, въедливым взглядом. Таким взглядом смотрят на кого-то, о ком знают все тайны. Или, может быть, кого собираются сожрать за ужином. Что-то в ней выдавало — есть деталь, работающая не как обычно. А потому ее растянутые слова вытягивались в неестественную звуковую волну и доходили до меня через буфер. Глядя на нее я отчего-то сразу подумала: она знает что-то, что я пытаюсь от нее скрыть. Она будет играть со мной в угадайку — пока я не сдамся или пока не проколюсь. — Новак, — наконец, сказала она, — пройдем со мной. Когда оборачиваешься назад, пытаясь словить момент, в который ты перешел точку невозврата, то видишь, насколько ты не осознавал происходящее. Иронично. Человеку не дано оценить, что с ним происходит, пока это не станет прошлым. Зато нам дана бесконечность переживать в памяти в миг, когда все пошло не так, и сожалеть о его наступлении. В первые несколько мгновений я неотрывно смотрела на Сахару, как и она — на меня. Я перебрала в голове события последних дней. Сестра Мария могла узнать про погреб, про курение, которым я редко баловалась, про утренние отлучки в лес, про вино, про кучу украденных книг из библиотеки, про спрятанные вещи, посиделки у Шери, да, в конце концов, о… В общем, она могла узнать, о чем угодно. Я сглотнула и встала с бордюра. Отряхнула юбку. Медленно подошла. Сестра Мария, впрочем, действительно интересовалась только мной — она и взгляда на остальных не кинула. Значит, в чем-то была виновата я и только я. Как это было похоже на нашу первую встречу… Она — незнакомка с надменным взглядом, которая оценивает, что сможет из меня выжать. Полезная или нет. Свежак или тухлятина. Мамина детка или борец. Смогу ли добиться результатов. Пережить травлю. Выдержать. Я — туземка на острове, где и без меня хватает голодных ртов. «Папочка о тебе позаботился, довез сюда. Других выкидывают на улицу или сдают в милицию. Где благодарность? Только посмотри на нее, еще жаловаться смеет». Так говорило мне ее лицо. Об этом мне сообщал крестик на моей груди. Сестра Мария пропустила меня вперед и последовала конвоем сзади. Грузным палачом, грядущей жертвой. Шаги наши мне слышались эхом. Временной петлей. Этими шагами началась та пятница и больше никогда не заканчивалась. Меня преследовало неуютное чувство. Я знала — надо молчать до победного, пока не приставят нож к горлу, пока не заведут в тупик, не припрут фактом, а после — и там молчать, пока не будет достойных свидетелей, поимки с поличным или еще чего однозначного. Приходилось бороться с внутренней паникой, жалкой стороной личности. Она толкала выдать пару грешков, чтобы смягчить удар. Мол: не подумайте, я в лес хожу исключительно за чайными травами. Или: это не я была в вашем погребе, я о нем решительно ничего не знаю. Чем больше я малодушничала, тем ближе мы подходили к ее кабинету. В тот раз сестра Мария действительно вела себя со мной по-другому. Будто меня уже там не было. Будто меня нельзя было спасти. Будто она все знала, а, может, даже хотела. Она не отчитывала меня на чем свет стоит. Не напрягала руки даже в приступе раздражения. Голос ее был одной тональности. Она наверняка ждала, чтобы я стала первой, кто сдастся и проговорится. Но я беззвучно вошла в ее кабинет и принялась ждать развязки. Простучав каблуками вокруг стола, она закрыла и зашторила окно, под которым — я могла ставку сделать — уже торчала, подслушивая, Сахара. Часы тикали. Колыбель Ньютона звучала громче обычного. Приковывала мое внимание. Гипнотизировала. Что-то мне шептала, еще такое неразборчивое, такое тихое... Сестра Мария, не отрывая от меня пристального взгляда, села. Стала рыться рукой в одном из ящиков стола. Пока — бам! — не кинула мне такую же потертую, как у других, бумажную папку. Та прошуршала по столу. Остановилась. Имя застыло вверх ногами и показалось мне не моим. Я покосилась на бумажный приговор. Там был и красный скоросшиватель с оценками, и сертификаты, и дипломы, характеристики, контрольные, эссе, а еще — мои паспорт, свидетельство о рождении, какие-то разрешения, справки, выписки и… — Зачем? — не поняла я. Время вокруг интерната замерло и треснуло. Мы остались на этом обделенном клочке земли узниками. Как в примитивной компьютерной игре сыпались текстуры. И вот — нет леса вдалеке, трасса обрывается в пустоту, капитана Женю половинит от того, что та попала прямо на границу реального и испаряющегося. Стремительно испаряющейся реальности. Сестра Мария глубоко вдохнула, развела руками, отпила кофе из кружки. Остался след помады. С трещинами. Глубокими роковыми трещинами. Тук-тук! Кто там? Что-то изуродованное выглядывает из темного угла ее кабинета. Ползет по полу, оставляя слизистый след. Садится ей на плечи. Говорит: «Я не кусаюсь» и приставляет то, что должно сойти за палец, к ее виску. Бам! Выстрел. Мое воспоминание кровоточит. У него агония, истерика. Ему больно. Прошу, прекрати, чудовище, слезь с нее, слезь... Но тень склабится. Дрожит. Говорит: «Чудовище — это ты». Мрачно, мрачно мне. Сестра Мария проливает каплю жизни в сюрреализм. Она изрекает, как изрек Моисей главные божьи слова: — Ты едешь домой. Что, что, что. Тень распласталась на столе. Зловеще хохотала, а мне становилось тошно. — Почему? — бестолковые звуки из моего рта рвались сами собой. — Что случилось? Зачем мне туда? Как я… — Ты достаточно взрослая, чтобы доехать самостоятельно, — отозвалась сестра Мария, не приняв во внимание мои вопросы. — В папке найдешь билет на поезд. Тебя довезут. Я договорилась, что в будущую среду тебя с утра заберет хозяин бакалеи. — Ха-ха-ха! — Высадит у вокзала. К назначенному времени соберись, и я буду ждать тебя у ворот. — ХА. ХА. ХА. ХА. — Да, кстати… Сегодня ровно неделя, как твой отец скончался. Так что будь готова увидеть мать, когда выйдешь из поезда. Истерический хохот тени заполнил все. Верещал чаячьим писком. Как громко! Фразы «твоих наставниц я обо всем предупредила» и «считай, что ты вылетаешь отсюда так же, как и влетела» утонули в этом бурлении. Неожиданно сильно застучало сердце. Точно ли это был хохот? Может, ветер выл, может, в ушах звенело. Я уставилась на эту папку, как тупица. Как тот, кто оторвался от МКС, и смотрит на неизбежную, близкую, холодящую смерть. После, как мне казалось, очень долгого молчания я попросила: — Не надо. — Уна, — сестре Марии эта просьба явно пришлась по вкусу. — Выбора у тебя нет. Твоя мать юридически полноправна и может решать за тебя. Так что сумку в зубы и вперед. — Как он умер? — спросила я. Но на эти вопросы она не собиралась отвечать. Пальцы ее, будто в мазуте, постучали по столу. Казалось, что картинка вокруг растекается, как тающий воск. Она медленно пожала плечами. Кажется, что не знала правды. Но она врала мне — я чувствовала. Амулет в кармане тяжелел. Говорил: врет, врет, врет старая ведьма. Захотелось помолиться. Спрятаться. Я помню — сестра Мария говорила что-то еще, но что — в памяти не сохранилось. В конце она, кажется, несколько раз назвала мое имя и махнула рукой. Может, она просила позвать в кабинет Сахару. Может, если бы я не впала в апатичный ступор от шока, я бы услышала ее — и все бы обернулось иначе. Но история не терпит сослагательного наклонения. В ушах гремел хохот Шивы. Разрушение уже кололось в моих ладонях и только ждало, чтобы выпрыгнуть из них. Сахара налетела на меня в коридоре второго этажа. Под общий гомон суетящихся тел. Она положила свою руку на мое плечо — и я скинула ее. Что-то спросила — но я не услышала. У меня был только один путь — до двери нашей спальни. Кажется, что-то говорила Шери, может, кто-то еще. Я слышала только трескотню, будто стала маленькой-маленькой бабочкой, сидящей на дереве в разгар цикадовых песен. Звуки вернулись в норму только в комнате. На секунду стали громче, когда Сахара влетела внутрь, а после — снова притихли за тяжелой деревянной дверью. Она села на пол, обхватив своими руками мои. Смотрела на меня снизу вверх. Произнесла: — Что такое? Почему ты плачешь? Что она сделала? Я коснулась своей щеки — правда, плакала. Какая странность! Совершенно ничего не чувствуя, я ощущала сразу и все. — Он умер, — с долей традиционной для таких фраз бессмысленности произнесла я. — Папа умер. Неделю назад умер, и мне, оказывается, больно. Эта новость отчего-то успокоила Сахару. Она поднялась, села рядом со мной и вытерла мне лицо. Немного встряхнула и крепко, крепко обняла. И тут на меня обрушилась лавина, которую я не смогла увидеть по дороге до комнаты. Я вцепилась в нее, будто могла утонуть в одиночестве. Моя Сахара. Ни один рассвет не мог сравниться с ней. Бездны мне открывались, и в каждой была она. Если бы космосом можно было измерить щемящее чувство в моей груди, мне не хватило бы галактик, чтобы признаться ей. Господи, как я люблю тебя, сейчас и навсегда. — Мать отозвала мои документы. Она забирает меня в старый дом. Я не могу не уехать — сестра Мария меня вышвырнет. Но вопреки моим ожиданиям, Сахара только погладила меня по спине. — Ничего. Это ничего. Я приеду к тебе позже. — Правда? — я оторвалась от нее, чтобы увидеть — не утешает ли ради утешения. Но Сахара была убедительной. Она прикоснулась ладонями к моим щекам. Поцеловала меня. И сказала: — Не знаю, что должно произойти, чтобы я от тебя отказалась. *** Та пятница дается мне больнее всего. В тот день она сказала, что не знает, какая сила может заставить ее отказаться от меня, но не пройдет и двух суток, как она скажет, что это конец. Впрочем, конец был неизбежен. Это был единственно возможный, единственно верный вариант. Она прогнала меня — и я бежала. Я бросила ее. Оставила один на один бороться с силой, которая прет хуже тарана. Я не могла ничего сделать. Оправдание? Возможно. Но сколько бы я ни возвращалась в тот вечер, я каждый раз прихожу к одному и тому же выводу: мне надо было не слушаться ее. Сказать «это я!», сдаться, встретиться с Киром после. А я выбрала действовать так, как прикажет Сахара. Потому что я стала причиной необратимого. Потому что я испугалась. Потому что боялась растоптать ее жизнь. А случилось вот что.