Аварийная исповедь

Пятница, 12:30 То, что «Кир приезжает завтра в обед» меня совершенно не трогало. Я услышала это за завтраком, и не придала этому никакого значения. Все утро в моей голове умирал мой отец. Часть меня говорила: да что такое, он плохо с тобой обращался, это был алкоголик, который из раза в раз предавал тебя, ребенка. Это был моральный урод, который в силу своей беды даже не пытался спастись или спасти тебя — маленькую, слабую девочку. Но другая часть вступала в контрапозицию: но было ведь и хорошее. Это был папа. Папа с большими руками, папа, пахнущий гуляшом посреди осеннего вечера, папа, который целовал в лоб на ночь и вел в первый класс. Меня жгло чувство вины, чувство долга. Мне надо было проявить больше настойчивости, дозвониться до него хотя бы. Попросить прощения. Может, поехать к нему. Как он умер? В муках, сбивая с прикроватных тумбочек пузырьки с лекарствами? Спокойно во сне? Испустив последний вздох на закате? Видел ли он мать в последние мгновения? Вспоминал ли о ней? Было ли это чудовищно? — Это пройдет, — тихо убеждала Сахара, поглаживая меня по спине. Шери не пыталась заполнить молчание пустыми разговорами. Зато Черноокая произнесла: — Ты так убиваешься. Я бы все сделала, чтобы моя мамаша отдала Богу душу, а меня отсюда забрали. — В этом качественное отличие, — заметила Сахара. — Уна единственная, кому это место нравится. Нравится же? — Угу. Я кивала головой, а перед глазами стоял стальной поезд, равнодушно несущий меня в жизнь, которой я не хотела. Сидя там, я еле себя сдерживала. Страстно хотела вцепиться в рукав Сахары и вопить ей прямо в ухо: поехали со мной, умоляю, поехали со мной! Начались уроки. Обществознание осталось пустым пятном, в котором я смотрела в дальнюю точку на чужой парте, а наставница так и не адресовала мне ни одного вопроса. Мне казалось, все учителя решили: с ней все кончено. Под конец урока Рыженькая выведала у меня правду. Отчего-то я рассказала ей, что сестра Мария отправляет меня «домой», а она пришла в абсолютный восторг. Во-первых, потому что «мне светит свобода», а, во-вторых, потому что этот слух сделает ее «почти как Шери». На перемене я лениво уселась на подоконник. Сахара села рядом, и погладила мизинцем мой мизинец. — Давай вечером пойдем в кабинет? Почитаем. Можно будет походить, подумать. Все равно после восьми там никого не бывает, — она подмигнула. — Надо взять ключ у Василисы. — Ну возьмем, — с энтузиазмом отозвалась она. — Вернем утром. Старая кляча нас даже похвалит: сколько мы времени самостоятельной подготовке уделяем. Давай, я попробую тебя развеселить. Старания Сахары были ужасно трогательными. Особенно, когда спустя время я понимаю, что это мне стоило бы ее утешать и быть опорой. События того утра меня расклеили. К вечеру из меня можно было вить веревки. Все случилось катастрофически не вовремя. Пятница, 14:42 Обед был плотный. Шери не было за нашим столом — она осталась в качестве наказания читать в аудитории под присмотром наставницы. А ее место заняла Рыженькая и вовсю расспрашивала меня о событиях пятничного утра. Новость о моем отъезде почти перебивала новость о приезде Кира. — Но вы все равно встретитесь, — говорила Рыженькая, сама не понимая, что этого делать не стоит. — Вы же дружили, помню. Марта вряд ли к тебе полезет теперь. — Прелестно, — равнодушно поддерживала Сахара. — У тебя столько тем для разговоров — закачаешься. — Просто интересно, как так вышло, — примирительно оправдывалась Рыженькая. — Уна исполняет мечту всех, кто сейчас здесь. Можно же поинтересоваться деталями? И она интересовалась. Но моим голосом была Сахара. А неподалеку от нас, всего в четырех столах, Марта мечтательно пялилась в потолок поверх подружечьих голов. Что она думала: как будет здорово, когда приедет он? Неужели она правда не осознавала, чего стоит год обычной, человеческой жизни? Сколько людей он узнал, сколько уроков получил, сколько работы выполнил — не в наших силах было это представить. Мы были консервами, а он — рыбой посреди океана. И она всерьез думала, что между ними может быть любовь. Какая трагедия. — …у тебя всего пара дней осталась, — продолжала гостья за нашим столом. — Что хоть делать-то будешь? Пятница, 18:29 После двухчасового подбрасывания мяча Сахара, наконец, подошла к центральному входу. Стол Василисы по ее обыкновению был захламлен бумагами, которые она никогда не читала. За ее спиной висели ключи, украшая пробковую доску с номерами аудиторий. — Можно нам ключ от сто сороковой? — спросила Сахара. — Зачем вам самая дальняя-то? — отозвалась она хриплым голосом толстого человека. — Увижу с сигаретой — обеих отчекрыжу. Мы переглянулись. — Курить не будем, — уверила я. — Там просто два стеллажа с учебниками продвинутых курсов. — Ага, — подхватила Сахара. — Пошли бы в библиотеку, но поздно уже. Василиса сморщила красный пористый нос и сняла ключ с крючка. — Но, — предупредила она, не выпуская ключ из пальцев, — я предупрежу сестру Марию об этом. Будьте уверены — если только возьметесь за сигареты… — Да мы не курим, — обиженно всхлипнула Сахара. — Ну, ты-то Сахарова, первая в рядах послушниц, — Василиса даже засмеялась. Отпустила ключ. Добавила: — Чтобы до отбоя вернулись в комнату, а ключ — вернули до завтрака. Никого больше видеть я сегодня не намерена. Она вписала в журнал с желтыми страницами фамилию Сахары и номер аудитории, от которой мы взяли ключ. Мы покивали головами и разошлись. — Зануда, — без ненависти отозвалась Саша. — Там, наверное, пыли… Пыли там, действительно, было много. В отличие от большинства других, в эту аудиторию повально скидывали книги, которыми пользовались редко. В библиотеке «не хватало ресурсов», чтобы инвентаризировать этот «хлам», хотя охотнее верилось в то, что у сухожильной библиотекарши просто не было желания. Это была дальняя аудитория, окна которой упирались в дерево, растущее под окном. Мы даже толком не видели неба, когда пытались его разглядеть. Книги стояли в коробках, они были сложены в стеллажах и грудились на последних партах. — Пахнет бабками, — резюмировала Сахара. Я опустилась на корточки перед одной из коробок. Внутри одно к другому терпели друг друга издания разных лет и авторов. Коричневый советский цвет обложки — будто кто-то хотел передать оттенок переспелого гербария. Серый форзац — пыль на полках и дужках библиотекарских очков. Зеленый — цвет уставших глаз, читающих по желтым листам черные худощавые буквы устаревшего шрифта. Голубая — как стеклышко, через которое прожигают искру непослушные мальчишки в летний день… — Уна? Сахара села рядом. Погладила меня по плечу. — Правда, учиться собралась? Я подождала с ответом. — Мне страшно представить, как я без тебя буду. За чтением все вокруг кажется выносимым. — Давай я тебе почитаю? И она увела меня за руку, усадив за парту. Пятница, 20:14 Мы читали, наверное, пару часов. На последнем издыхании в ее руках отдавал свою историю Булгаков. Она играла голосом и даже мурчала, когда в рассказ вступал кот. Она была забавной. — Я тут кое-что приготовила, — сказала я, доставая сложенный втрое тетрадный лист. Дочитав последнюю строку, она захлопнула книгу. Села напротив через парту и уставилась на меня. Я, отчего-то краснея, протянула ей записку. Сахара повертела ее в пальцах. — Прочитать, когда уедешь? — усмехнулась она. — Нет, сейчас можешь. Там не было ничего особенного. Только бегло записанный адрес. — Это мой, — вырвалось из меня чересчур высоким голосом. Какова неловкость: она видела меня от и до, знала лучше всех, копалась в моем прошлом и видела в настоящем, а я все равно стеснялась ей говорить об этом. — Приезжай быстрее. Я тебя буду ждать, сколько нужно. Давай прям в мае? Или в июне? Давай в июне? Я просила ее об очень, очень сложной вещи. Просила нарушить закон. Просила сорваться и бежать ко мне. Ей бы пришлось непросто — но она бы придумала, как все обставить. Нашла бы и деньги на поезд, и еду в дорогу. А я бы встретила: каждый бы день ходила на вокзал и дежурила, каждый поезд встречала бы, в каждое лицо всматривалась бы. Мы бы с ней прожили у меня, даже если мать будет против. Даже если она взбесится или выберет полное молчание — я все равно не откажусь от этой идеи. Устроюсь на работу. А после — мне исполнится восемнадцать, и мы уедем к морю. И у нас будет вся жизнь впереди. Я не сказала ей о своих планах. Но, наверное, они бегущей строкой собирались на самых краях век. Собирались — и ныряли вниз, как пловцы, разбивая о воду голову. Планы мои сочились из глаз опасениями. Но Сахара все поняла. Знаю — потому что она тоже об этом мечтала. Уже через мгновение я обнаружила себя, сидящей на парте. Сахара буквально схватила меня в объятия. Не помню за весь тот год ни одного раза, чтобы она целовала меня с такой страстью. Почти говоря «Боюсь тебя потерять» и «Рано или поздно расставание все равно случится, а я ведь так жду, чтобы…» Я крепко сцепила руки на ее талии. Я так любила то место, где выступающие ребра переходят в грудь. Как она, теплая, ложится в мои ладони, как тонко пахнет кожа на солнышке, как она реагирует на мой язык, и что она, разумеется, принадлежит Сахаре. Кровь шумела в самых ушах. Ужасно хотелось содрать глупую рубашку, удалить с ее тела полоски ткани. Я справилась с пуговицами, сжала ладони, почувствовав, как Сахара реагирует через майку. Но почему-то она не дала мне до конца себя раздеть. Схватила меня за запястья и откинула их. Чересчур грубо. Чересчур резко. Будто ей все опротивело или я сделала что-то не так. Не так?.. Я открыла глаза в полном непонимании и перестала тянуться к ней губами. Что такое?.. Борясь со сбитым дыханием, я не поняла, что случилось. Лицо ее напряглось и отстранилось, она стала быстро застегиваться и сжала зубы. Откуда этот знакомый звук… Что-то ползло, хлюпала слизь. Знаю — это была та самая тень. Она тащила полумертвое тело, подначивая: знаешь, что случится? Знаешь, что случится? Я не знала. Тогда не знала, а потому дрожала, хотелось забиться в угол и плакать. Я здесь и уже никуда не уйду… Только через несколько чудовищно долгих, ядовито тянущихся секунд я заметила ошалевшую сестру Марию, стоящую в дверях. Ее тело надувалось и сдувалось. Рот стал рыбьим — она что-то пыталась сказать, но на каждом слове задыхалась. Мое сердце начало пропускать удары. Нет, нет, нет. Бит отдавался глубоко в животе. Целая вселенная понеслась в пропасть. Остановись! Все происходило со скоростью автокатастрофы, но, сидя на парте, мгновения для меня тянулись жутко медленно. Пятница, 20:32 Сестра Мария, сестра Мария, сестра. Почему сестра? Почему не монахиня, не инокиня, не игумения? Почему я не послушница, а просто… я? Принимала ли она монашеский постриг или просто оделась в серую форму? Да и почему не в черную… Часть девочек в интернате говорили, что ей хочется быть похожей на тех, с запада. Другие — что она хочет казаться моложе. Третьи — что это просто вопрос формы, да и важны ли названия, когда она все равно везде главная. Но в моей памяти она навсегда извратит слово «сестра» — будто она невыносимая старшая в семье, которая раздает оплеухи, ненавидит младших, и которая готова тебя задавить, лишь бы паршивая мамаша обратила внимание. Интересно, были ли у нее сестры или братья?.. Почему она кажется такой старой?.. Кто научил ее так красить губы?.. Я пережила целую воображаемую жизнь, прежде чем сестра Мария смогла прийти в себя от шока. Время начало играть против меня. Цок! Теперь секунды пляшут в обратном направлении! Она проревела: «Ты!» и в несколько неестественно для нее широких шагов приблизилась к нам. — Сахарова! Я тебя предупреждала! — резонирующе проголосила она. Я никогда не слышала ее сдерживаемой истерики. Голос трещал от гнева. Она звучала, как змея, будто бы и не кричала вовсе, но шипела, кипела и извергала порции яда. С каждой выплюнутой буквой меня оставалось все меньше. Меньше. Меньше. Я соскользнула с парты и опустилась на дрожащие ноги. Молния прорезала память: «Если тебе такой сойдет с рук, то… не мне». — Подождите, — изменяющим ей голосом произнесла Сахара. Эту фразу сестра Мария отбила еще до того, как та полностью была произнесена. Как мяч на волейболе. Бам! Широким размахом цепкой паучьей лапы Сахара получила пощечину такой громкости, что от ужаса я прикрыла рот рукой. — Прекратите! — нотки истерики подкашивали самообладание. — Вы все не так… — Какая мерзость, Господи, застегнись немедленно, — шипела приказами она. — Я, Сахарова, клялась — клялась! — что тебе не поздоровится! Будь уверена — за мной не заржавеет! Я попыталась помочь Сахаре подняться, но сестра Мария ловко схватила меня за шкирку. Наскоро застегнутая рубашка врезалась в горло. Я закашлялась. Сахара сжала кулаки и, кажется, приготовилась к худшему, но сестра Мария процедила ледяным тоном: — Марш в свою комнату. Выйдешь оттуда — я не только с тебя шкуру спущу, но и с нее — тоже. — Вам нужно выслушать меня, — уверяла я, и голос меня предавал. — Не горячитесь. Сестра Мария, сестра! Я дрожала, будто от сильного холода. Из носа Сахары сочилась кровь. — Вперед! — сквозь сжатые зубы грюкнула сестра Мария вместо ответа и дернула меня за воротник. — Сахарова, уходи по-хорошему, иначе вылетишь отсюда той же дорогой, что твоя предыдущая соседка. Сахара сцепила зубы. Пат, чтоб его! Не уйти — сделать еще хуже. Уйти — оставить нас наедине. И все это — вся эта история с Ниной, стоящая между ними, с неясным финалом, зато с физически ощутимой ненавистью — трещало, как оторванный от питания провод. Я слышала, как Сахара процедила сквозь зубы «Чертова сука». Она тоже это слышала. Слышала, и это было признанием ее победы. Сахара боролась с собой и проигрывала. Стремительно сдавала позиции. Через несколько секунд сквозь сжатые зубы вылетел неразборчивый вой. Она развернулась к нам спиной. Отчаяние застилало ей глаза. Сделать что-то. Сделать хоть что-то! В аудитории прогремел взрыв. Посыпались стулья, задвигались парты. Может быть, кто-то придет на шум? Опять какие-то девки скачут, — недовольно отозвалась девчонка с Тугими Косичками, перебирая в руках карты. — Да хрен с ними, — отвечала белобрысая в ссадинах, — пусть развлекаются. Сахара со всей злостью пнула мебель. И это кануло в тишину ночи, в улицу, уносящую с собой день. Сестра Мария заорала: «Вон!» А следом — грюкнула дверь. Боже, боже, боже, был бы ты… Как только дверь хлопнула, а мы остались наедине с пылающей мегерой, я поняла — мне конец. Она с силой толкнула меня вперед. Перецепившись через стул, я упала. Но синяка не почувствовала. Никакой боли. Перед глазами стояло только лицо Сахары. Ее лицо, полное отчаяния и безвыходности. Со сжатыми зубами. Не видящее решения. Сахару загнали — и меня тоже. У меня не было возможности противостоять. Я была маленькой, слабой, никчемной пустышкой. Я искала выход, и у меня его не было. Я слышала, с каким грохотом раздаются шаги Сахары в коридоре. Чего ей стоило уйти. Чего ей стоило… Ждать в комнате по приказу мерзкой старой карги. Чтобы через полчаса я вернулась вусмерть исполосованная гневливой рукой, а она — отправилась получать билет в один конец. Сестра Мария ненавидела Сахару и меня. Но теперь — я ненавидела старуху тоже. Со всей силы. И только я успела повернуться — звон! Ее ладонь попала прямо по уху. Затрещали шумы и текстуры, кто-то играл на треугольнике. А-ха-ха, дак это же я, ты не признаешь меня, что ли? Только секундой позже я поняла, что она схватила меня за грудки и выплюнула мне в лицо: — За мной! Я повиновалась.