Аварийная исповедь

Пятница, 20:36 Коридоры стояли в темноте. Еще оставалось время до отбоя, из глубин второго и третьего этажей сочились смех и шепот, сплетни и зубрежка. Все были чем-то заняты. Сидели по комнатам и курили в форточки, играли в карты, читали, спорили или обсуждали одноклассниц. В небе собирались облака. Тучи чернели, наливались слезами, мучились, вожделея разродиться ливнем здесь и сейчас. Пахло озоном, пахло ветром, пахло ускользающим счастьем. Сестра Мария цепко схватила меня за рукав и потащила за собой. Мелкогабаритный таран, она не проронила ни звука. Шла размашисто, решительно. Я едва поспевала за ней, тащась мешком за рукой. Я не чувствовала ног. Не чувствовала пространства. Только страх, страх, страх. Что она сделает? Что придет ей в голову? Но важнее — что будет с Сахарой? Я была готова разрыдаться. Упасть на колени. Умолять ее. Быть пристыженной и униженной. Потому что нет оружия против власти. Ты всегда остаешься мелким и никчемным. Что она может? Да все, что угодно. А я? Ничерта, ничерта и меньше. Темные стены вырастали на нашем пути стражниками. Амулет в кармане вибрировал, стенал. Я споткнулась на последней ступеньке, и она остервенело бросила мою руку. Брезгливо поежилась. Сжала челюсти. Сестра Мария смерила меня презрительным взглядом, обернувшись через плечо. Взглядом, который растаптывает. Который знает — твоя ничтожность ничего не сделает с ее всевозможностью. Такой взгляд заводит в тупик. Таким взглядом смотрит отец-тиран на трехлетку, которая испортила ему жизнь. Что эта трехлетка против ста килограммов гнева? Я была сама себе противна из-за клокочущего под самой ложечкой страха. Черт бы меня. Черт! Сестра Мария медленно прошла вперед, а я поплелась, утирая рукавом надвигающуюся трагедию. Стол Василисы традиционно пустовал. Будь она здесь десять минут назад, может, они бы разговорились. Но сестра Мария только мельком взглянула в ее журнал, увидев, что Сахара сейчас в сто сороковой. Может быть, цель была проста: сказать, что ей предстоит еще две работы написать до конца года. Может, чуть посложнее: при случае поиздеваться над ней, чтобы Сахарова уж точно не забыла, где ее место. Но Василисы не было. В конце коридора доживала свои дни сороковольтовая лампочка. Кажется, начало моросить. Старая форточка принялась стучать от ветра. Вот и ее кабинет. Место расщепления. Место, где ты с порога погрязаешь в илистой тине по колено. Идешь, еле-еле переставляя ноги. А кто-то под самым потолком хихикает: снова встретились, красотка! Я знала, что ты вернешься. Я знаю все, совершенно все. Приготовься! Сестра Мария с силой дернула дверь и меня окатила волна винного запаха. Какой-то еды. Чего-то табачного. Комната вытянулась. Я еле протиснулась в ее центр, чтобы сразу же понять — пути обратно больше никогда не будет. — Какая гадость! — резанула сестра Мария. Она вошла следом за мной, и я тут же получила затрещину. — Я могу все объяснить! Я должна была хотя бы попытаться, пусть мой голос звенел от ужаса. Я знала — отсюда мне уже не спастись, но Сахаре... Может, еще можно смягчить ее наказание. Ее унижение. Черт с моими. Меня больше не волновало ни осуждение, ни чье-то мнение, ни расправа этой гадюки. Сахара — Сахара — единственное, что меня заботило. Пусть только ее минует тот ужас, который рисовало мое воображение. Будто ее втискивают в средневековый железный костюм — в жизнь, которая ее не заслуживает. В жизнь, которая убьет в ней ее. Я почти своими глазами видела, как Сахара становится пленницей обстоятельств, как запирается в здании, очень похожим на это, как неловко и неуместно втискивается, объемная и решительная, в заскорузлые четыре стены, и медленно, медленно, чудовищно медленно тает. Даже если она соберет рюкзак, даже если попытается бежать, даже если у нее получится… Я видела, как ловят. Тащат. И опять запирают. Из раза в раз. Из раза в раз. Сестра Мария прошла вдоль по кабинету. Зашторила окна. Схватилась руками за волосы. Громко выдохнула. И, наконец, повернулась. Лицо ее пунцовело, трещало, дымилось. — Как ты посмела, — издала она ледяным тоном. — Ты, мелкая… — Я могу все объяснить! — я звучала натянутой скрипичной струной. Воплем перед казнью. Страданием святого Себастьяна. — Я могу… Все объяснить… Но то, что стояло за сестрой Марией, заставляло меня обрываться на половине. Так чувствуешь себя перед громилой из ОМОНа, перед тюремным смотрителем, у которого есть оружие, перед террористом, сидя в заложниках. За спиной сестры Марии стояли силы, которых ни у меня, ни у Сахары не было. Она перла тяжелой артиллерией — а я была колоском, растущим у дороги, которую изнасиловали танковые гусеницы. Напряжение меня добило. Что-то рухнуло. Зазвучали сирены. От меня ничего не осталось. Слезы стали капать сами по себе. Я даже толком не ощутила момента, когда начала плакать. И в ту же секунду я от всего сердца себя возненавидела. Что за плакса! Что за слабачка! Какое горе быть такой, как я! Сестру Марию это вывело тоже. Вены на ее шее превратились в тонких мускулистых змеек. Между бровями налилась кровью жила. Она что-то сказала мне — я видела, как треснула помада на ее губе, но, клянусь, я не помню, что. Что-то вроде «извращенки», потому что следующий удар она сопроводила щедрой охапкой тематических оскорблений. — Да таких как ты… Надо душить в младенчестве… В моем интернате! В моем детище! Пятница, 20:57 Она накинулась на меня, как на добычу. Чем больше я пыталась закрыть лицо руками, тем сильнее она распалялась. Я отступала. Под коленки ударил стул. Я вынуждено упала. Громыхнули предметы на ее столе. Посыпались тетради. Взмыли неприкаянные листы бумаги. Сестра Мария нависала карателем. Рука вздымалась и опускалась. Она то хватала меня за волосы, то за лицо. То хотела заглянуть в глаза, то испепелить меня прямо на этом стуле. Очень скоро ее настигла одышка. И все равно! На! На! Получи! Получай! Что-то хохотало… Получай, потому что больше получить не доведется! — Грязная, грязная потаскуха! Был бы здесь мужик — отдала бы на перевоспитание! Я почти не слышала ее. Что бы она ни говорила — все было пылью. Все было грязью. Она ничерта не смыслила. Ничего не знала. Никогда не любила. И уж конечно наверняка и представить себе не могла, какой была Сахара. Почему у меня не было выбора. Что полюбить такую, как она, — это раз, и ты навсегда ей принадлежишь. Что она могла знать вообще? Сухая, старая и злая. Очень скоро я ощутила во рту тошнотворный вкус крови. Я выкрикнула: — Хватит! Но мой всхлип остался подвешенным в воздухе. Удар снова пришелся по уху. Вселенная зазвенела. Сильно заныла челюсть. Я вскинула руки и отбила ее удар. Это оказалось тяжелее, чем я думала. Сестра Мария не ожидала и отошла, но всего на шаг. Лицо ее вытянулось. Глаза округлились. Я слышала, как трескались в них капилляры от напряжения. Очевидно, очевидно — мне не стоило этого делать. Она грозно рявкнула: «Да как ты!..» а после — схватила первое, что попалось ей под руку. Обычный металлический дырокол. Уже через долю секунды я получила им прямо в челюсть. Засаднила губа. Запекла щека. Я свернулась, подставляя ей спину. Пятница, 21:03 Дыроколом было сильно больнее, чем рукой. Никакого достоинства не осталось, и я ревела почти в полный голос. «Хватит! Прекратите!» Но чем больше я умоляла ее, тем сильнее было ее бешенство. Будто это чертова металлическая дрянь приросла к ее руке. Стала продолжением. Превратилась в кость. Я ловила только обрывки фраз, вроде «Посметь поднять руку на наставницу…» или «Тебе надо молить меня о прощении, а ты…» Напряженная и очень долгая возня превратилась в побоище. На моем лице смешались слезы и кровь. На ее — пот и косметика. Она шипела: — Еще одна мразь! Еще одна! Прямо как та! И, завертевшись как уж под ударами дырокола, я закричала ей в ответ: — Которую вы убили! Пятница, 21:05 Сестра Мария остановилась. Выпрямилась. Дала возможность нам встретиться взглядами. Она заглянула мне в лицо и, как мне казалось, целую вечность смотрела в него. Ее ноздри становились то больше, то меньше. Воздух сопел сквозь них. Я подтянула руки, готовясь закрывать голову. Драка была неравной. Я проигрывала. Но вместо того, чтобы хорошенько садануть мне дыроколом снова, она уронила его. Ооо, какая ошибочка нелепая! Была бы ты потише, ее бы это не так не раздосадовало, как считаешь? Слышишь звон? Как дырокол падает. Слышишь, как она расслабляет кулаки? Ты приготовилась? Потому что у тебя осталась всего пара минут, а дальше — дальше не будет ничего. Все, что происходило дальше, казалось дремой. Галлюцинацией уходящей жизни. Вот она — стоит, трагично опешивши. И вот она же — резким и четким движением цепляется мне в шею. В первую секунду я не поверила в происходящее. Сюрреализм. Вранье! Но ее пальцы, как когти, впились в меня. Надавили на глотку. Молниеносно стало не хватать воздуха. В голове — шум. Будто резкая мигрень. Будто вся кровь тела сосредоточилась в мозгу — вот-вот и черепушка лопнет. Из оставшихся сил я вцепилась в ее руки, и они не сдвинулись. Она пригвоздила меня к месту, покачивая из стороны в сторону. — Вы меня задушите! — прохрипела я. Но чем больше я ворочалась и толкалась, чем больше пыталась ее оттолкнуть или ударить, тем меньше сил оставалось. Стали появляться блестящие пятна. Что-то шумело. Я царапала ее руки — но они сжимались сильнее. Пятница, 21:07 Она давила всем весом тела и вжала меня в стол. Я больше не могла пытаться вырваться — силы меня покидали. Горизонт сознания стремительно приближался, а за ним — ничего не было. Я не помню ее лица. Ничего из той минуты не помню. Только в голове моей становилось тесно и больно. Кто-то, кажется, кричал. Может быть, это был мой хрип. Может быть, наконец-то начался ливень. Жизнь заканчивалась прямо передо мной, а я так этого не хотела. Я только отчетливо помню, что собралась умирать. А потом кто-то вложил мне в руку колыбель Ньютона. И она врезалась сестре Марии прямо в висок. Легко и естественно. Прямо про траектории. Бум! И все закончилось. Ее правый глаз тут же заплыл кровью. Будто в мешочек с белком налили красной акварели. Она ослабила хватку. Я тут же сильно закашлялась. Из глотки рвался судорожный нервный хрип. Тело мое задрожало, затрепетало. Голова сильно закружилась. Только секундой позже я осознала: она соскользнула по мне, ударилась о стул и упала навзничь. Упала, и больше не поднялась. Ее ноги подрагивали еще пару секунд. А я сидела и не могла пошевелиться. Ха-ха-ха! Я ведь говорила! Ведь говорила! Мы теперь с тобой надо-о-олго подружимся… Сестра Мария была мертва. Ее открытые глаза смотрели в никуда.