Аварийная исповедь

В голове сестры Марии обычно боролись две ипостаси: безграничного величия, победителя, прокуратора, могущественного судьи и испуганного лицемера, страшащегося, что его раскроют. Все началось, конечно, с губ. Тогда еще скромный розово-коричневый карандаш даровал ей свободу, возможность говорить громко и властно. Но стоило контуру померкнуть — наружу рвалась та мелочная, слабая божья тварь, которой лучше было сидеть и не высовываться. Тонкие, потрескавшиеся, почти несуществующие губы — подружки посмеивались над с ней с подросткового возраста. Но как объяснить им, что лучше над тобой не смеяться, когда роста в тебе едва-едва на полноценную женщину? Они все — крупнее, сильнее, азартнее — разумеется, дали бы сдачи. А потому приходилось поджимать губы до их полного отсутствия и думать: ну, придет день, вы пожалеете… Но пожалеть им не пришлось. Как только сестре Марии стукнуло шестнадцать, и она закончила школу, голос Родины позвал ее за тридевять земель. Вообще, она была родом из самого восточного уголка нашей необъятной страны. Всю юность она провела в маленькой деревушке, в которой было больше китайского, чем русского. И хотя до океана было всего-ничего, она так туда и не попала. Именно эта мысль и была последней мыслью в голове сестры Марии, последней из возможных. Но до этого были и другие. Так уж случилось, что училась она средненько — совсем не так, как требовала это через долгих тридцать лет от своих воспитанников. Едва-едва справлялась с математикой, история ее подводила на каждом шагу, химия казалась непостижимой, а физика — чем-то из ряда вон. Приятнее было пробовать с местными девчонками и мальчишками наскоро украденный самогон у чей-то бабки и мечтать, как купит билет на поезд, и уж тогда... Но тогда-то она вовсе не была сестрой Марией или Марией Александровной или хотя бы просто Марией. Она была «Машкой», имя которой местные пацаны все время рифмовали с «ляжкой». Но, ради справедливости, стоит отметить, что «Машка» свои «ляжки» держала в строгости. С ранней юности она очень хорошо понимала: ребенок сломает все ее планы на жизнь. А чем больше она смотрела на тех, с кем росла, тем больше ей не хотелось там оставаться. Брюзжащие девочки-подростки, которые становились мамами почти сразу после первых регулярных месячных, превращались в женщин среднего возраста еще до двадцати. В шестнадцать стало очевидно, что выбора два: стать такой же, как ее школьные подружки, либо уехать. Ее многодетная мать равнодушно покачала головой: езжай, если хочешь, Союз своих не бросает. Женщина эта была тучная, грузная, смертельно уставшая. Возможно, она даже не была настолько старой, насколько выглядела. Бесконечная череда детей, война, тяжелый физический труд — люди тогда старели рано. И в памяти ее старшей дочери все именно так и сохранилось: обрюзгшая уставшая женщина склоняет голову, кивает из последних сил. Кажется, что ей все равно. Что даже если эта девочка сейчас прямо тут умрет — останутся другие дети, много детей. Между матерью и ней — длинная дистанция, которая была всегда. Чем-то похожая на неравную войну. На противостояние двух хозяек в доме. Может, не следовало использовать девочку в качестве постоянной няньки. Может, стоило с ней хоть раз поговорить. Может, ей не нравилось, когда родные называли ее «Машка». Но рано постаревшая женщина, как и ее тонкогубая дочь, так и останутся при своих мыслях. То была их последняя встреча. Сестра Мария не помнит матери и почти ничего не знает о своих братьях и сестрах. Она и не питает к ним ничего — даже к тем, которых качала на руках, выбиваясь из сил, в глухой зимней ночи бесконечного пустынного Востока. У нее, конечно, есть одно фото, где мать и отец держат на руках близнецов, а рядом — орава из десятка голов. Одна из этих голов — ее. И надо же столько хранить старое черно-белое фото… Но, заглядывая в глубину океана своей души, она едва мочила лодыжки — не было ни боли, ни трепета при мысли о доме. Только-только вырвавшись во взрослую жизнь, она тут же забыла о том, откуда она родом. Все, что было до этого, — умерло. Стало нечеткой картинкой в памяти, на которую она смотрела как бы со стороны, никогда не вовлекаясь в процесс. Ей дали комнату в общежитии на четырех человек. Там была куча тараканов, но своя кровать. Баланс был найден. С соседками тоже повезло: две заучки, одна — без пяти минут замужняя. Все трое вполне аккуратные, приличные девушки. Почти замужняя даже повесила портрет вождя на стену. В этом пролетарском раю Машке-то и показали, как пользоваться косметикой, что силы надо бросать на самосовершенствование, и что можно не быть тихоней, если не хочется. Кому подчиняться-то? Вождь один — а он все понимает. Хочешь быть агрессивной и напористой? Вперед. Только мужчинам этого не сообщай — и все. По своему пути двигайся, а как время настанет — так замуж выйдешь, и будешь счастлива. Какой-то период молодая сестра Мария в это даже верила. Уже тогда идея о том, чтобы доверять чему-то большому и абстрактному казалась привлекательной. Следовать за большой идеей было приятно и безопасно. Она приняла глубоко к сердцу эту мысль: раз вождь народа поощряет труд, значит, она будет трудиться. Хотя молодая сестра Мария со скрежетом поступила в педагогическое училище, она с неестественным для нее рвением принялась штудировать учебники. Детская психология оказалась интереснее пресной химии и стервозной алгебры. Сестре Марии нравился метод кнута и пряника, а потом оказалось, что она очень хороша в своей строгости. Дети ходили за ней пачками, следуя всем правилам. Соседки говорили: тебе просто пора своего завести. А от кого — не уточняли. Впрочем, ребенка все еще не хотелось, как не хотелось и любить кого-то, кроме себя. За долгие три года сестра Мария собрала все красные звезды училища, стала примерной комсомолкой, два раза надорвала спину, сто раз обгорела, выпила сотни литров самодельного вина и определилась с целью в жизни. Как только прогремел выпускной, она собрала свой худой чемодан, и без жалости и без близких друзей за плечами первым же поездом отправилась в северную столицу. Устроившись нянечкой в рядовой детский садик, она быстро пошла на повышение. А уже через год заведовала этим садиком и даже — проводила субботники с ребятами из детских домов. Озлобленные лица отчего-то нравились ей больше обычных. Эти дети хорошо понимали ее методы. Рукоприкладство считали нормой, и даже — духовно росли под строгим криком и суровой дисциплиной. Душа потребовала увольнения. А тем временем мир менялся. Люди становились все придирчивее, появилась мода, подростки обзавелись наушниками, на радио патриотические песни сменили новые голоса. От скуки и незнания, что делать дальше, тридцатилетняя сестра Мария приняла волевое решение переехать в город южнее вслед за ее первым серьезным ухажером. Отношения их длились недолго — всего два месяца, но от одиночества и бессменной обстановки детдома ее начинало подташнивать. Ухажер был из внутренних дел, которого повысили и отправили в глубокое подмосковье, а после — и того южнее. Ему нравилась яркость Марии Александровны, ее несменный макияж, то, что она носила только юбки с туфлями, в отличие от других «баб»; она казалась очень женственной неизбалованному пролетарскому глазу. Он считал ее красивой по-настоящему, и она жадно присосалась своим эго к его чувству. Очень быстро стало понятно, что главная в их отношениях — она. Порой их «семейная» жизнь казалась карикатурной: она давала или не давала разрешений на поступки и покупки, периодически называла его по фамилии и вела семейный бюджет. Ласковой она никогда не была. А вот быть страстной и горячей, какой она в целом могла бы быть, с ним просто не получалось. Они так и не расписались. Сестра Мария так и не забеременела. «Почему?» — иногда думала она, — «Что же я, не способная родить сама?» Из каждого чайника ей кричали: надо, надо, надо, а она находила себя в беспомощном положении на кухне за кружкой вина. Ну не наступала беременность, и все тут. Благодаря ее настойчивости и тому, что она подсидела начальницу, уже к тридцати трем она стала полноправной директрисой детского дома в области. Ее гражданский муж этим безумно гордился и настороженно спрашивал: ну, раз не получается, может, возьмем кого-то… Сестра Мария над этим серьезно задумалась. И стоило минуть тридцать пятому году, как она однозначно заявила: если не рожу до тридцати восьми, берем из детдома. Чем были обусловлены цифры? К ее удивлению тем, что три — число божественное. А на Бога, пусть даже советского, положиться можно. Они прожили вместе почти восемь лет. Ровной, безвкусной, бесцветной жизнью. До поры, пока ее гражданского мужа не повысили в очередной раз. Он взял ее с собой на банкет по случаю новой звезды на его погонах, и это было ошибкой. Новоиспеченный окружной прокурор, старше Марию Александровну на добрые пятнадцать лет, приметил ее сразу. Потому что его жена была розовой зефиркой, намотанной на деревянную палку сладкой ватой, от которой текут слюнки, но в которую никогда нельзя вгрызться, как в кусок полупрожаренного мяса, женщиной-матерью и самим ангелом во плоти. А Мария Александровна — она была злобной, ядерной, мелочной, жадной и мстительной. Она и была сочным мясным куском, следуя его метафоре о феминности. Он сразу увидел в ней родственную душу — и меньше, чем через месяц, она заявила: дорогой гражданский муж, сил на тебя больше нет. Мне тридцать, Бог с тобой, восемь лет, по нашим меркам я уже стара, но я все еще хочу весь мир. Отношения между ней и прокурором, которому уже было пора на пенсию, были на удивление крепкими. Впрочем, полноценными отношениями это нельзя было назвать. Он был больше ее в несколько раз, носил крупный живот и гордые пагоны. Они проводили вместе от силы две недели в полгода, а между тем — жаркие выходные, мелкие путешествия за город. Ей нравилась роль любовницы уже потому, что его не нужно было видеть ежедневно. За следующий год надежда на ребенка полностью испарилась. К своему удивлению, сестра Мария даже вздохнула с облегчением. Нет? Да и Бог с ним. И так всю жизнь с детьми. Кого еще надо? Он не собирался разводиться, дарил ей дорогие подарки, а она тем временем постепенно и незаметно, но очень и очень глубоко проникала в его дела. То, что в преддверии развала страны все воруют, ее отнюдь не удивило. Ей досталась красивущая черная волга в новой комплектации, деньги в коробке под кроватью на черный день и уверенность в будущем. Она вошла в свои сорок лет с приличным опытом работы, с отличным и страстным как оказалось любовником, наработанным тоном надзирательницы и задержкой в двадцать семь дней. Первая ее мысль — «Только не это, Боже». Но «это», сперва принятое за климакс, росло и чувствовало себя потрясающе в ее утробе. Прокурор принял новость спокойно и спросил: ты его оставишь? Мария Александровна сказала: да, но я хочу больше, чем просто детдом в руководстве. «Больше, чем просто» пришло не сразу, но было дано обещание. Она родила погожим апрельским днем, когда солнце мягко освещало первые почки, стимулируя их распуститься. Мальчик родился здоровый и голосистый. Он был с крупными щеками и темными волосами. «Редко, чтобы у детей столько волос было», — сказала акушерка. Сорокалетняя Мария Александровна чувствовала себя на удивление хорошо. Но свой ребенок — не то же самое, что детдомовский. Он испытывал ее дай Бог. Привыкшей к одиночеству и спокойствию, крик сына доводил ее до ручки. Она кричала на него в ответ, подходила реже, чем стоило бы, а когда мальчик стал ходить — не могла себя удержать от резких шлепков. Материнство оказалось эмоциональным месивом с тем, кто тебе даже в соперники не годится. Мальчика она назвала Кир. В одном из советских справочников с именами автор говорил: «Кир — значит «Господи». Типографическая ошибка, стершая букву «н» в конце, исказила представление Марии Александровны об этом имени. Но она знала: однажды в этой стране люди вернутся к Богу, а потому сыну потребуется Его благословение. Бог в ее жизни тоже появился не сразу. Сначала она жила под красным знаменем, потом — с идеей, что все люди — враги. Но шаг за шагом она словно чувствовала чью-то руку, ведущую ее по жизни. Куда бы она ни отправилась, ей словно бы сопутствовала удача. Редкие иконы, которые она видела в атеистической стране, говорили с ней. Они благословляли ее. Поощряли. Они говорили: мы видим твои страдания, и за них тебе воздастся. Кир был божьим испытанием — в этом она не сомневалась. Как не сомневалась, что ее предназначение в том, чтобы испытание превратить в награду. Он рисовал на стенах, капризно голосил, выбрасывал еду, кривлялся, не ладил с другими детьми, и снова рисовал… Как много он рисовал! Ломал ее помады, карандаши, воровал чужие фломастеры на детской площадке, портил мебель и обои, изрисовывал себя и даже ее. Ее мальчик был отнюдь не похож на детей из детдома и уж тем более — на ангелочков молодых мамочек с детских площадок. Когда они узнавали, что это — первый ребенок Марии Александровны, они жалели ее и давали непрошенные советы. А ее не надо было жалеть — в этом она была уверена. Взросление Кира стало сложнейшим периодом ее жизни. Этот проклятый, прости Господи, ребенок… Кажется, что первые года своей жизни он был постоянно наказан. После того апрельского утра не прошло и трех лет, как развалилась страна, и комфортно выжить помогло только то, что его отец остался при должности. Кир не знал материальной беды: зато хорошо знал, что значит стоять на соли, что получить ремнем по голой спине или груди больнее, чем по заднице, и что в итоге все его рисунки будут выброшены. Когда в тринадцатилетнем возрасте он неожиданно низким голосом наорал в ответ на очередную ссадину, по Марии Александровне прошли мурашки. Вот он — мужчина, который даст ей сдачи «еще хотя бы один раз она его ударит». Сестра Мария шумно выпустила пар и примирительно сказала: ну, наконец-то, ты вырос и готов ко взрослой жизни. Больше можно было не продолжать бой — мальчик стал взрослым, а значит — не проблемным. И, правда, с тех пор она не поднимала на него руки. Напротив, она вдруг поняла: ей стало тесно. В ее роли рядовой директрисы, в роли любовницы, в роли матери. Поэтому на тот момент уже бывшему любовнику пришлось напомнить о своем обещании. Пятьдесят пять лет она встречала на новом месте. Полуживой интернат, который требовал кардинальной проработки. Вот оно — ощущение полной самореализации. Повышенная важность собственной персоны. Открытые возможности для роста. Что сделать с этим местом? Как возродить его из застоя и упадка? Как? Не шибко сложно. Одеть воспитанниц в форму. Повесить иконы, фото президента, картины и кресты. Обставить свой кабинет вещами, которые будут нравиться его гостям. И держать всех в своих ежовых рукавицах так, чтобы любое поползновение страшило еще до наказания. Пусть ее сын станет предпринимателем — ведь кто еще в новой стране умеет делать деньги? Она даст ему плацдарм для взлета и стартовый капитал. Пусть уже к совершеннолетию он сможет самостоятельно и полностью себя содержать. Пусть — ни она, ни его отец отнюдь не вечны. А девчонки… Что эти глупышки вообще понимают. Разве могут они осознать в свои детские годы, насколько им повезло находиться при ней? Сестра Мария дает им и удобные комнаты, и хорошее питание, а главное — перспективы… Все то, чего ей пришлось добиваться долгими годами изматывающего труда. Посмотрели бы они на условия в тех детдомах, где она работала, были бы повежливее, дрянные дурочки! Только один нюанс… Нюанс, который она притащила с собой со старого места. О котором думала, что это проведение: ведь девочка была такой смышленой, такой умной, такой способной. Имя этому нюансу — оборванка Сахарова. Кто ее вообще прозвал Сахарой? Соплячка, да еще и мнит из себя Бог знает что! Ох, если бы не ее оценки и не ее дипломы… А какая глупая все-таки история с ее подружкой вышла… Сахара оказалась отвратительно порочной. Грязная девка, которой впору было сгореть вместе с преступниками из Гоморры. Ей бы стоило выписать билет до психушки в один конец еще в тот день, когда она наговорила следователю ерунды про Кира. Ведь Кир — пусть даже он спал с той девчонкой — такой ерунды натворить не мог. Не мог и все — это не бестолочь, не шваль и не быдло. Это ее сын, а у ее сына мозги всегда на месте и всегда включены. Без исключений. А вот те, с кем девчонка якшалась в деревне, вопросы как раз и вызывают. Но разве донесешь это до истеричной девки? Разве объяснишь, что подружка ее таскалась, как дрянь последняя? У Сахары поехала крыша, а сестра Мария таких ненавидела. Тех, кто не умеет взять себя в руки. Тех, кто дает волю страданиям. Да хоть сотни Нин сдохни — ты должна зубы сцепить и жить дальше. С другой стороны… Окажись Сахарова в психушке, кто тогда будет брать международки… Где найти еще сиротку с бриллиантовым умом? Сестру Марию это бессилие приводило в ярость. Она хорошо помнит то утро, хотя хотела бы забыть. Это посиневшее колыхающееся на ветке тело периодически снится ей, и каждый раз она бежит из леса, пытаясь спасти Кира. Кошмары… Но разве это хуже всего? В то утро ей пришлось позвонить и отцу своего сына, и новому любовнику, и нескольким друзьям, а еще — выпить столько, чтобы отпустило. Потому что был ребенок или нет — еще предстояло узнать. А чутье ей подсказывало неладное… Впрочем, история известна. И пересказывать ее еще раз нет смысла. Сестра Мария — не тот человек, который бы простил шумиху вокруг своего детища: и сына, и интерната. Именно поэтому идеей фикс стало достойное наказание для Сахары. Потому что сестру Марию не сломал ни Дальний Восток, ни бетонные двери госструктур, которые она своим лбом ломала, ни роды в сорок с хвостиком. И эта девка с нездоровыми увлечениями ее не сломает. Сестра Мария не помнила себя от гнева в последние минуты своей жизни. Ее рука то поднималась, то опускалась на спину очередной дурочки, которая утонула в грешном влиянии плоти. Запястье уже ныло, спина, о которую стучал сжатый кулак, изворачивалась и скулила. Она со всего размаху впечатала очередную пощечину. От всей души пожелала сдохнуть «этой потаскухе в адовом жарище». С силой сжала ее за горло — чтобы та не решила, что уйдет отсюда просто наказанной за библейский грех. Гнев, гнев, гнев. Но не было бы гнева — не было бы ничего! С возрастом она бы сделалась безвольной жертвой обстоятельств на этом драном пустынном куске земли. Превратилась бы в терпилу. Кормила бы если не детей, то бездомных собак. А к старости — о, к старости она сошла бы с ума. Ей почти шестьдесят. Но вот она — сильная, выносливая женщина, которой никто этого возраста не даст. Стала бы она такой, с авторитетом, с возможностями, с бабками, в конце концов, без своего гнева?! О, нет. Она точно это знает. Злость — ее внутренний двигатель. Потому что выживают только сильнейшие, только наглейшие, только те, кто не боится ломать шеи… И вот лицо у девчонки неестественно синеет. Кажется, пора отпускать. Но сейчас, секунда, пусть почувствует близость предстоящего, ее дыхание… Сестра Мария помнит: как-то раз так поступил ее отец. Не с ней — с младшей сестрой. Утащив ее за шкирку прямо из постели соседского сынка. Бил ее, глупую и мелкую, до одышки. А потом — схватил за шею. Чуть не задушил. И никто ему не мешал. Он отпустил вовремя, а после, той же ночью, сидя на кухне с Машей, опрокинув уже не первую рюмку, сказал: я хотел, чтобы она ее унюхала. Чтобы поняла, что помереть — нетяжело. Поэтому и жизнь свободную, полноценную ценить нужно. Ну что она, бестолочь, с ребенком-то делать будет. Пусть поймет себя в своей жизни, прежде, чем ее губить. Никто не узнает, были ли у сестры Марии такие же чувства в отношении Новак. Но то, что она планировала «дать понюхать ей смерти» было известно наверняка. Руки у нее были цепкие — и пальцы она зажала намертво. Вот-вот, еще секунда, пусть только глаза подкатит — и сразу же отпустит… А следом. Вдалеке зазвенели колокольчики, которые она собирала юной девочкой в родной деревне. Пока ее младшая сестра, еще не ведая, как сильно получит за первую любовь, спала в их общей кровати, маленькая Маша босиком бежала к полям. Мама, кажется, запрещала к этим полям бегать, потому что «говорят, мины». Но война закончилась лет десять назад, а цветы там росли — легких не хватит запахами насладиться. Ее маленькие ножки утопали в росе. Пухлость губ не имела значения. Ухали совы, несли вести за горизонт, в утро. Пахло свежим, прохладной водой. Кстати, а ведь совсем недалеко — каких-то пару часов — и океан. А почему она никогда туда не попадала?.. Почему так и не поехала? Не помочила в нем ноги? Не окунулась, глядя на рыб, которых прибило ко дну? Наверное, в августе там теплее всего. До августа, кстати, еще далеко… Но вот до океана — подать рукой. Стой, подожди, брызги прямо в лицо!