Аварийная исповедь

Пятница, 22:54 Я — беспокойный поиск потерянного дома. Я — каторжник в поисках отпущения. Дальний стул на суде без моратория на смертную казнь. Я коробка от лезвия, которым вскрывают вены. Что-то около, никогда не в яблочко. Будь я мишенью, я бы была подставкой для нее. Я серая кошка. У меня нет индивидуальности. И вот — одно неправильное движение. Я осознаю себя, сидящей на стуле, в кабинете сестры Марии. Сколько прошло лет, прежде чем я смогла дышать снова? Дождь шел сильнее и сильнее. Я смотрела и не верила — не верила! Не верила! Шок законсервировал во мне все, что отвечало за осознание. Кажется, я пыталась встать и не могла. Кажется, я пыталась посмотреть — жива ли она, и не могла. Я пыталась думать, и мысли расплывались, как мальки вокруг запрыгнувшего с разбега в озеро ребенка. Помогите мне! Я обнаружила себя дрожащей преступницей. Ватные ноги меня не слушались. Пальцы ходили ходуном. Наверное, я громко дышала, ведь это было первое, что я услышала — свист собственных легких. Потом ощутила, как на лице застыла кровь. Как набухла и пульсировала губа. Проклятая колыбель валялась у моих ног. По позвоночнику прошелся холодок. Она лежала рядом, с подвернутой ногой, на спине. Из ее головы вытекла маленькая лужица крови. Как странно, подумалось мне, так мало. Почему? Я едва смогла встать. Посмотрела на нее сверху, издалека. Не решилась приблизиться. Глаза ее стали стеклянными. Рот застыл гипсом. Это все… Это все происходило не со мной. С оболочкой меня. С оболочкой, когда-то бывшей мной. Но не здесь, не сейчас. Все это сон. Это не реальность. Я не чувствую, что это реальность. Это просто сюжет. Чья-то пьеса. Не по-настоящему! Не по-настоящему! Я сделала шаг. Еще шаг. Совсем не соображала. Пятница, 23:06 Будь это день — меня бы сразу схватили. Василиса бы меня не упустила в таком виде. Вся в кровище — скорее своей, и все же. Губа набухла, на челюсти уже появляется фиолетовый синяк. Вся дрожащая, перепуганная. Взгляд пустой, бестолковый. Спроси меня тогда посторонний человек — я бы ему все рассказала. Трагедия всегда притупляет разум. Я бы выдала в ту же секунду всю правду. Но то была ночь. Василиса давно дремала в своей комнате-подсобке. Сторожа в это время года с нами не было. Девочки сопели, а если не спали — то были увлечены чтением. Я помню себя, едва смогшую отворить огромную, тяжеленную дверь в нашу комнату. И потом — как я бестолково вошла туда. Как сильно налились мои ноги усталостью. Как я проделала тот путь? Как не оступилась в темноте? Как не врезалась ни во что? Я переступила порог и Сахара подпрыгнула, закрывая рот руками. Пятница, 23:17 — Господи! — ужаснулась Сахара. — Что там произошло? Она усадила меня на кровать. Стала утирать своим рукавом подтеки на моем лице. — Боже, что за рана… Она сильно набухла. Чем она тебя? Боже, твоя шея… Что с твоей шеей? Она что, тебя придушить пыталась? Уна? Уна! Я не видела ее лица. Слышала ее плохо. Она хватала меня за руки. Обнаружила, что остатков спирта для обработки ран больше нет. Сбегала в туалет, намочив ткань холодной водой. Коснулась моей губы. Ткань, правда, была ледяная. Кажется, с Сахарой творилось что-то, что происходит за секунду до истерики. Она была заведенной, наэлектризованной. Я видела, что раньше она плакала, а теперь — набирается злости. Я не могла начать говорить, хотя силилась. Точка, в которую я смотрела все это время, смотрела в меня тоже. Ее глазами. Стеклянными, мертвыми глазами. — Уна? Да что же такое… Что произошло? Она теперь меня ждет? — спрашивала Сахара. — Она сказала, чтобы я пришла? Что она сказала? Да что с тобой?! В ногах путались собранные ею рюкзаки. Ее рюкзак был сильно старше моего. Там даже стояла заплатка. Такая, из шерсти. Я знаю, что она вырезала ту из старой зимней кофты, а потом приделала к рюкзаку цыганской иглой. Шов был кривой, местами внахлест. Удивительно, какая дрянь лезет в голову, когда ты в эпицентре катастрофы. Наверное, тот, кого ведут на электрический стул, думает о ботинках своего сопроводителя. А тот, кто собирается прыгнуть с крыши, о красоте города. Наверное, в последнюю секунду страданию нет места. Потому такая бестолковщина занимала и мою голову. Но когда мы встретились с Сахарой взглядами, она замолчала. Я глубоко вдохнула. Покачала головой. — Родная, — с незаслуженной мною нежностью произнесла она. — Мы это исправим, будь уверена. Сахара погладила меня по здоровой щеке и слабо улыбнулась. Несчастная Сахара. Я думала: утром мне придется сказать им правду. Тем, кто придет за ней. Ее найдут. Я признаюсь. Расскажу все, что могу. Может, мне смягчат наказание. Может, хоть на каплю… Чем больше я об этом думала, тем меньше хотелось жить. Кир приедет с утра, зайдет в ее кабинет, и рухнет, исполосованный этой картиной. Я видела, как он открывает рот в немом ужасе. «Мама!» испуганно кричит Кир, а потом — принимается искать того самого «урода». Но если все это уготовано мне, то Сахара… Она хотя бы останется свободной. Мне сложно представить, какой кошмар случился с ее представлением о будущем, когда я онемевшим ртом произнесла: — Кажется, ничего исправить уже не получится. Сначала она дернула головой. Озвучить это было отвратительно пугающе. Звучало, как клоунада. Неправда! Неправда! Я смогла это произнести исключительно из-за мощного, долгоиграющего, сочного чувства дереализации. В какой-то момент я даже криво улыбнулась — точно знаю, что да. Но совершенно не знаю, зачем. Улыбнулась, и глаза мои стали шире. — Кажется, я ее убила. Убила ее, Сахара. Ударила, она так и не встала. Сахара отзеркалила мою кривую усмешку, но та маслянистой жижей сползла по ее лицу. Когда до нее дошел смысл слов, она открыла рот и какое-то время сидела молча ошарашенной. Я тоже. — Ты уверена? — холодно отозвалась она, и я кивнула. Отчего-то она даже не пыталась сопротивляться реальности. Сахара ни на секунду не подумала, что это может быть ошибкой. Ее пригвоздило к месту, и тишина стала оглушающей. Впрочем, ужас, который происходит в действительности, до обидного прозаичен. Внутри тебя трепещут нервы и взрываются вулканы, а снаружи — течет беспощадное время, бесстрастно существуют предметы и куется каждое мгновение. Мы сидели там, не в силах собрать себя, а время текло неумолимо быстро. — Я не хотела, — наконец, издала я, и сама не ожидала, что вырвется вой сожаления. — Я не хотела! Я не хотела! Сахара с силой меня сжала. Очень скоро на первый взгляд объятие превратилось в попытку закрыть мне рот, а после — в насильственное «Замолчи, Уна! Заткнись сейчас же!» Я рыдала у нее в руках, а она качалась, пытаясь смириться с действительностью. Я бездумно плакала, а Сахара не давала мне вырваться из ее рук. Я закрыла лицо руками. Схватила себя за волосы. Прикусила губу. Ничего не помогло увернуться от поступка. Я рассказала ей все — от ее решения схватить дырокол до итогового удара. Она долго, долго молчала. А когда заговорила, я ее не узнала. Суббота, 00:12 Первым делом она встала. Прошла по комнате и деловито порылась в своей тумбочке. — Что ты делаешь? — сиплым голосом спросила я. — Какой выбор? — резко отозвалась Сахара. — Надо пойти туда. Посмотреть, что произошло. Что-то сделать. — Сделать что? — Из-за страха я стала глупее. Но то, с какой решительностью она распихивала по карманам спички, бумажки и тряпки, меня испугало еще больше. — Что-нибудь, — нервно повернулась она. — Мы ее там не оставим. Я в ужасе замотала головой. — Нет, нет, нет, — затараторила. — Сахара, мы должны ее там оставить. Я расскажу обо всем. Я во всем признаюсь. Сахара, — шепотом простонала я, задыхаясь, — она лежит там… Она… Там… Это я… — Это неважно, — ответила она и подсела ко мне на кровать, схватив меня за плечи. — Уна, это все неважно. Мы не можем этого так оставить. — А что мы можем? Что бы мы ни сделали, ее тело не испарится. Господи, — приближалась вторая волна рыданий, — Господи, я должна, должна сказать все, иначе… Она там… — Я поняла, что она там, — с некоторым раздражением произнесла Сахара. — Но подумай сама. Подумай, — голос ее подрагивал, — что с нами сделают? Отправят в колонию. Ты хоть представляешь, что это такое? Ты понимаешь, о чем мы говорим? Я не уверена, что даже я вывезу это, ты — тем более. Тебя уничтожат первые недели. Ты этого хочешь? — И пусть, — сопела я. — Пусть, пусть уничтожат. Она была жива. Теперь ее нет. И это я… — Хватит! — прикрикнула Сахара, теряя терпение, но тут же собралась. — Уна, тебе надо взять себя в руки. Ну же, кошечка. Возьми себя в руки. — Нет, нет, — повторяла я, как молитву. — Она там. Она была живая. А я ее… Это моя вина... За это нужно ответить. Я не смогу жить с этим, Сахара. Я не смогу. — Ты должна кое-что учесть. Никто даже не подумает на тебя, — странно улыбнулась она. — Все прекрасно знают, что сестра Мария меня ненавидела. Я с ней встречалась накануне. Она на меня орала. Я брала ключ от аудитории. А еще эти девочки… Даже если ты будешь умолять тебя закрыть — все, как один скажут, что ты просто таскаешься за мной и потому пытаешься заступиться, а сестру Марию прихлопнула я. Вот как это будет, если ты продолжишь трусить. Я помолчала. Сахара крепко сжимала меня за плечи. — Так и будет, — заверяла она. — То, что тебя побили, в рамках нормы. Ты могла подраться с кем угодно. Но меня, после всего, что случилось, спасти будет почти нереально. А еще вспомни, кто приезжает утром. Думаешь, он поверит? Хах, точно нет. — Но это я, я преступница. Я все скажу, опишу детали. Это меня нужно наказать. То, что я не могла успокоиться, только раздражало Сахару. Я видела, как та держится из последних сил, чтобы не раскричаться. — Ты помрешь там, — сцепив зубы, процедила она. — Помрешь, даже вдохнуть не успеешь. А даже если нет — что дальше? Отсидишь в тюрьме двадцать лет и выйдешь? Тебя будут там бить, насиловать и морить голодом. Жизнь-мечта, ничего не скажешь. — Какой у меня выбор? — растеряно спросила я, утирая сопли. Сама не знаю, как это вышло. По правде, я не могла полноценно представить, что я в тюрьме. Это было абстракцией, недосягаемой мерой. Но вот что Сахару примут за виновницу — это я могла представить, словно это уже случилось. Каждое ее слово растаптывало меня. Каждое ее слово заставляло верить — с утра ее скрутят и «Это не я!» будет только отягощать обстоятельства. Когда она сказала про «жизнь-мечту», я уже была на ее крючке. Я сидела, как маленькая девчонка, желающая, чтобы ее выпороли за провинность. Но то была не простая провинность… Сестра Мария, гневливая сволочь, тем не менее, была свободным человеком. Пусть случайность — но как я могла? О, как я могла? Каждый шорох меня настораживал. Вой ветра пугал истошностью. Стихнувший дождь казался вымышленным. Все вокруг трещало: убийца, убийца. Хотелось скрутить себе шею. Свернуться под асфальтоукладчиком. Сломать себе что-то. Что-то обжечь. — Единственный выход — вернуться туда и посмотреть, что можно сделать, — уверенно сказала Сахара. — Если ты откажешься меня слушаться — нам двоим конец. Это и был решающий аргумент. Если бы речь шла только обо мне, я бы пошла будить Василису. Но Сахара — она знала, что сказать. Более того — она была права. Когда я согласно кивнула, она сделала тоже самое и уверенно произнесла: — Надо переодеться и пойдем. Суббота, 00:49 Мы вышли из комнаты невидимками. Горели только привычные две лампочки — в конце коридора чуть дальше нашей комнаты и в его начале. Нас быстро съела темнота. Обе мы были в спортивных костюмах. В них были карманы побольше, а движения — свободнее. Я шла за Сахарой, и знала — у нее есть план. Какой именно — я отказывалась это обдумывать. Я не хотела за ней идти. Все, что я чувствовала, пресс ее давления. Не сделаю — ее накажут из-за меня. Хочу ли я чтобы она пострадала? Нет, конечно, нет. Меня пекло и разъедало чувство ужаса. Я едва держалась на ногах от одной мысли, что меня будут допрашивать, а я не смогу соврать. Перед глазами стоял некто без лица. С массивными погонами. В кителе, который скрывал широкие плечи. Эти плечи некто растил годами, питался белком, подтягивался на турнике. Делал это, чтобы стать лучшим на курсе. Чтобы смочь силой останавливать зло. А теперь — зло сидит в юбке по колено и рыдает, как маленькая девочка. И он щерился, скалился. Спрашивал у меня: кто ее убил? А я, пригвожденная к железному столу, дрожала и всхлипывала: это я, я, умоляю, простите меня, накажите меня. Сахара свернула направо, миновала пустой стол Василисы, и юрко, но тихо пробежала вперед. Я шла за ней, словно в пелене. Связь с реальностью не хотела устанавливаться. Я будто плавала лицом вниз. Поднимала голову, когда было невмоготу смотреть в воду — сталкивалась с действительностью — и вновь опускала лицо вниз. Страшное, страшное преступление! За мной тащилась слизь, я оставляла кровавый след. Я — бестолковый монстр. Я — испуганное чудовище. На меня кричат — я слушаюсь. Меня бьют током — я дрессируюсь. Но я все еще зверь, который сжирает людей. Дверь в ее кабинет была плотно закрыта. Глядя на нее, под самое горло поднялась тошнота. Стала собираться слюна. Ладони похолодели, взмокли. — Давай, быстрее, — злобно приказывала Сахара, видя, что я опять останавливаюсь. Она была отлична в самоконтроле. Восхитительна в том, что быстро реагировать. Я не понимала, как это возможно. Может, она просто не видела тела? Может, до нее просто не доходит? Сахара осматривалась, опасалась, а я превратилась в груз, который тянул нас вниз. Она толкнула дверь и на мгновение выпустила в коридор полоску света. Потом затянула меня в кабинет, и голова моя тут же разошлась пополам. Я сразу же отвернулась, села на корточки. Зарылась лицо в руки. Нет! Прошу, не надо! Нет, нет, ты посмотри! Посмотри, что ты сотворила! Будь уверена — я тебе не дам этого забыть. Ты будешь видеть ее гипсовое лицо каждый раз, как закроешь глаза. Тебя будет тошнить каждый раз, когда услышишь колыбель Ньютона или метроном. Будешь звать мамочку в кошмарах, а она — приходить в образе убитой разрисованной монашки. Таща за собой опухшие от ударов руки… — Хватит, — простонала я в тишину. Какое-то время Сахара стояла, обескураженная, столбом. Стояла и молчала. Смотрела. На что-то решалась. Но как только я издала звук, ее вдруг выдернуло из этого плавания. Она твердо спросила: — Ты что-нибудь здесь меняла? — Н-нет. — Значит, занавески были закрыты, и никто не видел, что она тебя сюда тащила? — Нет, не думаю... — Да хватит ныть! — шепотом рявкнула она. Сахара с силой рванула меня за плечо, я упала на пол, а она села передо мной и выставила вперед указательный палец. — Мы в заднице, ясно? Не возьмешь себя в руки — нас обеих сдашь. Вытри сопли. Видишь в ее комнату дверь открыта? Аккуратно возьми оттуда зимнее одеяло. Вот то, шерстяное, с полосками внизу. Ясно? Принеси. — Подожди, — резонирующим голосом отозвалась я. — Что ты собираешься делать? — Мы ее вынесем, — твердо ответила она. — Отнесем в лес. И оставим ее там. — Боже мой, ты сдурела?! — Мы. Ее. Вынесем, — повторила она сквозь сжатые зубы. — Поступим так: ты поможешь мне донести ее до леса, затем — вернешься сюда и ототрешь пол. Я все сделаю сама. Утром ее никто не найдет. — Я не могу, Сахара, это сумасшествие! Это сумасшествие! Если сделаем это, пути назад не будет. Все… Это уголовка. Это преступление! — А то, что ты сделала уже, не уголовка и преступление? — Я не хотела… Это было по неосторожности… — Никто не будет этим заниматься, Уна, Господи, я же с тобой по-русски говорю. Или мы это делаем, или ты ломаешь себе жизнь, а следом — мне. Выбирай. Потребовалось еще несколько минут, чтобы встать. Я слабая, слабая! Ведомая, да. А видишь, какая она… Выносливая? Твоя Сахара все умеет, все сможет. Соберись! Не послушаешь ее — у нас есть шанс расстаться. А послушаешь — я с тобой на всю твою жалкую жизнь останусь! Сестра Мария — ее безразличное теперь тело — лежало там, где я его оставила. Остатками воли, постоянно соскальзывая взглядом куда-то в сторону, я едва смогла заставить себя посмотреть на нее. Широко открытые глаза. Расплывшееся пятно крови в одном из них. Застывшие губы. Густое варево, сочащееся из волос. Бестолково раскинутые руки. Я никогда не видела покойников в такой близи. Секундой позже мне отчего-то показалось, что она пошевелилась. Я вздрогнула. Посмотрела ей в лицо. Тут же волной подкатывающей слюны и жара дала тошнота. Я отвернулась. Принялась глубоко и скоро дышать. Меня обдало жаром. — Неси одеяло, — произнесла Сахара, загораживая тело. — Принеси, и скоро все закончится. Сахара коснулась меня. Погладила по плечу, сжала локоть. Она легко улыбнулась, хотя я видела, что она белее мела. В голове еще была противная жара. Я чувствовала себя липкой, потной лгуньей. И в ее, и в моей головах был мусор, бардак. Мы слишком суетились, хотя Сахара была твердых намерений. Я знала — она импровизирует. Хаос, хаос чистой воды. Я разложила одеяло на полу. Сахара приложила к месту раны сложенную вчетверо тряпку для пыли. Она взяла покойницу за голову и плечи, я — за ноги. Весила сестра Мария больше, чем казалось на первый взгляд. Впрочем, это все равно оказалось не шибко тяжело. Я помню ту процессию, словно была в трансе. Вот мои руки касаются ее остывшей кожи, а вот — я отпускаю ее, заворачивая в одеяло, как штрудель. — Сейчас ты выключишь свет, а я раздвину шторы. Понимаешь? Чтобы не было видно света. Я тихо выйду из окна, ты подашь мне ее, поняла? Уна! Будет тяжело одной, но ты должна справиться. Мы не можем быть шумными. Ну-ну, Уна, прошу, не подводи. Слышишь? Ты слышишь? — Да, да, я тебя не подведу, — говорила я, нервно сглатывая. Наверное, уже стояла глубочайшая ночь. Скорее всего, уже началась суббота. Я больше не контролировала приливы плача. Периодически наворачивались слезы, периодически я была чрезмерно энергичной. Меня кидало в крайности. Порой моя голова трескалась от осознания собственного преступления, а порой — я даже не понимала, что она мертва. Будто это была бутафория. Глядя издалека уже теперь, в возрасте, когда об этом лучше не вспоминать, если хочешь жить, я думаю: в ту ночь и в первые дни после я полноценно не осознавала, что происходит. Была какая-то преграда между реальностью и мной. Будто я понимала, что несчастье случилось, но с кем-то другим. Все мои нервы, тики, слезы, атаки паники — все это было как будто поверхностно. Поверхностно — потому что то, что я стала ловить через год — вот, где было настоящее месиво. А в тот день — будто бы вся эта похоронная вакханалия трепетала лишь в отдаленности, на поломанной кромке сознания, едва доходя до мозга. Я выключила свет. Сахара открыла шторы. Лунные блики упали на ее лицо, и в комнате все стало различимым. Боже мой, это проведение? Это что, думала я, воистину промысел? Только-только отгремел ливень — и вот, круглая, умирающая, максимальная луна. Сахара тихо справилась со шпингалетом. Открыла обе створки. Аккуратно села на подоконник и перекинула ноги наружу. Она очень ловко, крепко держа себя руками, сползла по стене. Будто бы жидкость. Я только услышала глухой стук ее приземления. Стояла абсолютная тишина. В открытое окно лился лунный свет и холодный ветер. Я покрылась мурашками. Стояла в центре комнаты. А рядом со мной лежало тело. Завернутое в зимнее одеяло. Надо же, надо же… Посмотрите, кто решился пойти против себя! И что же ты будешь делать дальше? Может быть, простишь себя? Может быть, проговоришься, предашь Сахару? Думаешь, твои нервы выдержат, плакса? А если… Если заглянуть ей в лицо еще раз?.. О, не старайся! Будь уверена, ты его запомнила до конца жизни! Мы еще поработаем над твоей личностью, мы еще склеим из тебя полуразбитую, сумасшедшую убийцу, эхе! Порой мне кажется, что я до сих пор слышу стук ее шагов в то утро. А порой — что где бы я ни была, я навсегда осталась стоять в той комнате. В одиночестве. Когда Сахара выпрыгнула из окна, а я только и могла, что остервенело смотреть на то одеяло. Мне казалось, что оно дрожит. Будто бы сестра Мария была жива. Но при каждом приближении, при каждом касании к ее коже я только убеждалась — нет, у нее не было ни шанса. Парой часов позже Сахара с досадой скажет как бы между слов: ты даже ударила ее левой рукой, понимаешь? У нее был пробит правый висок, будто ее била левша. Ты даже не представляешь, чего мы избежали, тем более — я. Правда была в том, что мы не избежали ровным счетом ничего. — Кхм! — раздалось под окном. Это вывело меня из транса. Я присела в позу сумоиста. Подняла груз, опирая его о колено. Когда в окне появился первый край одеяла, Сахара с облегчением выдохнула. Мне кажется, она думала, что я выбегу в ту дверь и расплачусь во все легкие с воплем: я убила сестру Марию! Чтобы не врать никому: в какую-то секунду мне тоже так показалось. Я тяжело передала груз Сахаре. Тело упало из окна прямо ей в руки. Сахара минимизировала возню. Уложила его рядом с ногами и предложила помощь. Я спрыгнула почти неслышно. Она помогла мне опуститься на ноги и взяла руками за лицо. Дальше я слышала только ее четкий шепот со всеми указаниями, которые она генерировала на ходу: — Оставим окно открытым. Ты поможешь мне дотащить ее до леса. Всю дорогу идем быстро, с правой ноги. Не шумим, не разговариваем. Идем около стены, потом — сразу за тот толстый клен, а дальше — будешь идти за мной, куда поведу. В лесу сейчас темно. Тебе придется — послушай меня — тебе придется остаться с ней наедине, пока я сбегаю за лопатой. Уна, — шептала Сахара, обдавая меня жарким дыханием, — это критически важно. Когда я вернусь — ты пойдешь той же дорогой, также молча. Поняла? В окно залезешь с подставкой — возле церкви возьмешь ящик. Он легкий. Минуты не пройдет — ты окажешься опять в кабинете. Я потом этот ящик унесу на обратном пути. — Я в кошмаре, — лепетала я, и Сахара меня встряхивала. — Затем ты найдешь у нее моющие средства. Наверное, где-то внизу стоят. Видела, там, под книжками ее, маленький шкафчик? Как-то раз она оттуда доставала пшикалку для стекол. Возьмешь тряпку. Вымоешь пятно. — Как же мне в темноте разобрать? — В комнате все различимо из-за луны. Когда отмоешь, крепко задернешь шторы, а после — включишь свет. Но только на минутку! Посмотришь — если все чисто, значит, выключай, и иди в комнату. — А ты? — Это уже не твое дело, — будто бы заботливо сказала Сахара. — Уже час ночи. У нас не хватит времени на все, если не разделимся. Поняла? Помни, — снова начала она, — ты спасаешь не только себя, но и меня. Спасала ли я ее? Да. Спасала ли я себя? Не знаю. Сахара убеждена, что, учитывая обстоятельства, я жила свою лучшую жизнь. А мне ужасно, ужасно хотелось сдаться. Я не была к этому готова. Сахара учла столько нюансов… Но ведь сколько нюансов она не учла! Я кивнула. Она вытерла мне щеки. Быстро схватила тело спереди, я — сзади. Мы пролетели по куску асфальта, и быстро спрятались за деревом. Я была накалена настолько, что даже не помню одышки. Зато могу сказать наверняка: это был словно марафон, с которым мы успешно справились. В лесу не было кромешной тьмы, вопреки моим ожиданиям. Из-за близости к людям здесь, пожалуй, не водилось диких зверей. Хотя, разумеется, твари более жуткие обитали здесь, как дома. Я старалась о них не думать. Старалась абстрагироваться от ощущения, будто из-за каждого дерева меня ждет ни то русалка, ни то чудовище, ни то призрак, ни то дьявол. Наверное, я температурила. Принимала ветки за потусторонних карателей. Будто вот они — пришли за мной. Секунду — и оно рванет прямо на тебя. — Я вернусь через десять минут, — сказала Сахара. — Справишься? — Справлюсь, — молниеносно ответила я. Она кивнула — я смогла это различить. А потом — исчезла. В ту же секунду, когда не стало ее силуэта, сердце мое завибрировало. Хтонический ужас подкрался под самую диафрагму. Мне снова показалось, что одеяло двинулось — и я не выдержала. Размотала ее. Приложила пальцы к шее. Послушала дыхание. Взяла пульс. Но все было ровно — не было ничего. Худшее в этом — ее глаза двумя стеклянным шарами смотрели мне прямо в душу. Из темноты бездны. Как два сияющих изнутри сапфира. Будто вот-вот и моргнут. Нет! Остановись! Не тяни ко мне свои желтые пальцы! Меня вырвало левее от того места, где лежала сестра Мария. Нутро обожгло. И вдруг, мучимая остаточным чувством тошноты, до меня вдруг неописуемо ясно дошло, что собралась делать Сахара. Ну какая же ты глупенькая, как сильно тормозишь… Неужели тебе правда настолько страшно, что ты даже два плюс два едва складываешь?.. Стоит поднапрячься, дорогуша! Сахара появилась довольно скоро. — Ты же не сможешь вырыть здесь могилу! — сдерживая истерическую силу голоса, я всплеснула руками. — Умоляю, давай вернем все, как было, пока не стало поздно. — Уна, пять минут, и ты уже… — Сахара с досадой поджала губы. — Я повторяю. Ты должна меня слушаться. Ясно?! — Ясно, — ответила я, не чувствуя собственного тела. — Мы отсюда уже никогда не выберемся. — Господи, — простонала она. — Закрой рот и делай, что говорят! Я знаю, что была для нее обузой в ту ночь. Но Сахара срывалась и приказывала отнюдь не потому, что была сосредоточена и знала, как поступать. Она делала это, потому что тоже боялась. Тоже была в панике. Нервы ее подводили. Она была потерянной и напуганной. Но отчего-то верила — то, что уже происходит, можно исправить. И сделать это возможно исключительно так. Впрочем, я помню, насколько она была напряжена. Ходила туда-сюда, выбирая место. Не знаю, представляла ли она, что такое — рыть настоящую могилу сразу после дождя. Но на практике оказалось, что в этой местности влажная земля поддается проще, чем сухая. Она сделала при мне несколько подкопов, и они липкой жижей растеклись рядом с предполагаемым местом. — Ты же не справишься одна, — сказала я. — Позволь помочь. — Нет, — отрезала Сахара. — Ты должна отмыть пятно. Иди. Сейчас же! Я помялась. Я не видела точного выражения ее лица — Сахара стояла спиной. Потом обернулась в три четверти и уверенно произнесла: — Слушай меня, и мы выкарабкаемся. Суббота, 01:28 Ночь в интернате — время особенное. Приходилось быть тише духов. Впрочем, обычно, все спали. Большинство бессонных ночей мы проводили с Сахарой в одиночестве, разделенном на двое. Разве могло быть кому-то, кроме нас, настолько интересно друг с другом, чтобы не спать, если с утра опять начнется жизнь? Вряд ли. Я плавно преодолела путь от леса к интернату. Затем — к церкви. Пока я полубежала-полукралась, все думала: сколько же времени на это уйдет. Что она будет делать, если не выйдет? Придет ли ко мне? Я приняла твердое решение пойти к ней, если Сахара не вернется через час после того, как я сама закончу. У церквушки я забрала ящик из-под овощей. Проверила, не развалится ли он под моим весом. И не зря — первый надломился и продолжи я на нем стоять хоть пару секунд, он бы рухнул с оглушительным треском. Второй оказался крепким. Я даже заблаговременно сняла кроссовки, чтобы не нанести в кабинет грязи. А после — отмыла место на подоконнике, куда их ставила. Оглядываясь назад, понимаю, что тот час, что я возилась с пятном, был совершенно излишен. Я действовала в точности, как сказала Сахара. В какой-то период я даже не думала, что это кровь, так, просто лужа. Я вытирала разлитый компот — не больше. Я убеждала себя в этом, и это меня спасло. А еще — то, что у сестры Марии была отдельная ванная. Там я набрала полведра воды, вооружилась тряпкой из собственного кармана и хлоркой, которая оказалась аккурат там, где сообщила Сахара. Я терла и терла, терла и терла, пока руки не стали щипать. Они покраснели, набухли. Один в один, как мое лицо. Пятно сошло быстро. Но чем больше я повторяла одни и те же движения, тем больше, как мне кажется, в голове прорисовывался монолог, а не случайное скопление мыслей. В этот период я ничего не слышала. Была только цель — вымыть чертов пол. Туда-сюда, туда-сюда. Я думала — а если кровь зашла куда-то под паркет. Или в какой-то стык. Но пол был гладкий. Он сиял. Я видела это даже в темноте. Остался только стойкий запах хлора. Выветрится ли за ночь? Послужит ли доказательством? Мой транс уборщицы прошел, когда пришло время включать свет. Я закрыла гардины, зашторила окна, а затем — включила настольную лампу. Меньше света — меньше проблем. Так я подумала. И оказалась права. Тусклый желтый свет не пробивался на улицу. Я поднесла лампу к полу. И он оказался совершенно чист. Как в припадке, я прислонялась почти самым носом к этому месту и изучала его со всех сторон. Почему же было так мало крови? Это было небольшое пятнышко, совсем будто меньше полулитра. Почему? Почему? Почему? Возможно, это был просто порез. Возможно, кровоизлияние произошло в мозг — поэтому ее глаз затек. Это была моя единственная версия, и на ней я остановилась. Я решила верить в это, потому что правды мне не суждено было не узнать. Я выдохнула. Постаралась придержать ужас от осознания подальше, и поставила лампу на место. Но прежде чем ее выключить, я вдруг глянула на ее стол. Из него, как по волшебству, возникали папки с нашими делами, табелями, оценками… Вот оно, гарант послушания, верное доказательство нашей принадлежности к этому месту. Я поднесла руку к ящику и открыла его. Он поддался, будто понял, что лишился хозяйки. Только мягкий треск колесиков раздался в кабинете. Я быстро нашла «Сахарову». Более того — я даже не старалась отыскать ту самую бумагу. Табели, дипломы и прочая ерунда теснились друг к другу обнаженными бумажными телами. Но не она — не ее «предсмертная записка» с проклятием сестры Марии и Кира и страстными обещаниями расправы. Эта бумага хранилась в файле и даже внутри еще одной маленькой папки. Ох, сестра Мария и правда ненавидела Сахару. Я вытащила файл. Внутри — всего лишь двойной тетрадный листик. Как много он стоил! Будто говорил: я — это подтверждение, что Сахарова Александра Николаевна в действительности рассчитывала расправиться со своей наставницей. Я не стала читать там. Не стала, потому что огорошить себя еще ушатом чье-то боли не было сил. В тот туманный час я только была удивлена тем, что никто из нас об этом не подумал раньше. Я сложила вчетверо лист, спрятала в глубине одежды, и выключила свет. Суббота, 03:02 В комнате я оказалась раньше Сахары. Ее старенькие часы, стоявшие на тумбочке, сообщали, что мы пересекли экватор ночи. Кажется, я действительно долго торчала в кабинете сестры Марии. Беспокойная дрожь к тому моменту меня отпустила. Я осмотрела себя и одежду с тупейшим чувством спокойствия. Спортивный костюм был обычной заношенности. Только кроссовки были очень, очень грязными. До комнаты я шла босой. В ужасе я подумала: а что, если Сахара не догадается? Что, если она сойдет там с ума, наедине с… трупом? Об этом не стоило думать. Одна такая мысль — и я готова была взвыть. Чтобы сохранить спокойствие, я отправилась в душевую, к раковинам. Включила воду слабым напором. И принялась тереть обувь, как сумасшедшая. Кожа на моих руках завтра будет чесаться. Содрогнувшись, я вдруг услышала чьи-то отдаленные шаги. Сердце пропустило удар. Если Сахара — надо быстрее к ней. Но если нет… Я шмыгнула в кабинку и подобрала ноги. Пол заливал лунный свет, но различить в этом свете, кому принадлежала обувь, было почти нереально. Этот некто включил свет и прошел в туалет. Я считала секунды, и молилась — лишь бы Сахара не пришла в это мгновение. Не столкнулась с этой девчонкой в коридоре. Но из-за шума в кабинке я не слышала, что происходит вне туалета. По кашлю я поняла, что по нужде приспичило Однобровой. Я прижала влажные кросовки к груди и прочитала самодельную молитву ни то Богу, ни то небу. Девчонка смачно сплюнула, видимо, в унитаз и следом смыла. Затем, непринужденно сонно, протопала на выход. Я высунула нос из кабинки, в которой пряталась, только через пару минут после того, как выключился свет. Все слушала, чтобы заскрипела ее дверь, и коридор снова погрузился в вязкую тишину. Уже после, когда начнется следствие, Однобровая будет с уверенностью заверять: я вставала в туалет несколько раз, но ничего не слышала. Клянусь, там не было никого! Но эта ночь все еще длилась и готовила мне сюрпризы. Суббота 03:27 Когда я вернулась в комнату, Сахара сидела на краю кровати в нижнем белье. Она выглядела измотанной, выжатой и агрессивной. На входе валялся скомканный грязный костюм поверх испачканных кроссовок. Руки у нее подрагивали от перенапряжения. — Надеюсь, ты догадалась снять обувь, прежде чем идти по коридорам? — Да, — ответила я, выставляя вымытые кроссовки на подоконник, чтобы быстрее высохли. Снова собирался дождь. — Я все сделала, — издала она и показала руки. Они были совершенно черными. Разводы на ее лице выдавали правду. — Все, — повторила она. — Я не рыла в глубину два метра, не смотри на меня с такой мукой. Ровно столько, чтобы ее спрятать и сверху пройти без намека на полость. Если повезет, все обойдется. Я очень тяжело представляю это. Всегда, возвращаясь к той ночи, я с ужасом думаю о том, что ей довелось пережить. Ночью, посреди пусть и знакомого, но леса, рыть яму, в которую свалишь того, кто еще несколько часов назад должен был сломать твою жизнь… — Я постираю, — бесцветно выдала я. — Принеси воды, — приказала Сахара. — Мне надо отмыться. В душ не пойду — заметят. Соседство нашей комнаты с туалетом впервые оказалось кстати. Я прошмыгнула в темную комнату и набрала половину пластикового ведра, грудившегося рядом с другими ведрами. Как только вернулась в комнату, а моя соучастница начала отмываться, вода тут же стала мутной. Я ходила туда-сюда четыре раза, прежде чем Сахара стала считать себя чистой. А после — почти до утра я возилась с ее одеждой. Сначала мыла кроссовки, чтобы от них хотя бы куски грязи отвалились. Потом — по очереди стирала вещи. Сначала штаны. Затем майку. Затем кофту. И все это — в маленькой раковине со слабым напором и ледяной водой. Но тогда мне было не до условностей. Все, что я видела: пятна грязи, куски земли, смывать их, смывать! Хорошенько отжимая каждую вещь, я сразу несла ее в комнату. А дальше — снова возвращалась к раковине, в конце — просто, чтобы и ее отмыть. — Ты в себе? — тихо спросила Сахара, когда я развешивала ее штаны около подоконника на спинке стула. — В себе, — лживо ответила я. — Ты как заведенная, — снова произнесла она. — Правда, меня, возможно, сорвет. Не могу осознать… — Ага, — поддакнула Сахара. — Будто все, что я сделала, сделала не я. Я промолчала. — Рано или поздно ее начнут искать. Наша версия в том, что мы вернулись из аудитории в девять и спали всю ночь. — Хорошо, — подтвердила я. Усевшись на нашу кровать, я стала раздеваться. Оказалось, что руки мои ужасно замерзли и дрожали. Сахара подсела ко мне. Положила холодную руку на плечо. — Это все придется перетерпеть, понимаешь? Отвечать на все вопросы придется с каменным лицом. Это не новость? — Не новость, Сахара, — чем больше она пыталась заговорить о произошедшем, тем больше меня трясло. Ведь все это началось и будто молниеносно закончилось. А настоящий момент длился вечность. — Тебе страшно? — Страшно? — я повернулась к ней лицом. — Сахара, то, что я… Умоляю, не задавай мне глупых вопросов. Я и без того на волоске от… — Тише… Она погладила меня по голове. — Все уже закончилось. Главное — пережить месяц, а дальше… Но все, что произошло тремя часами ранее, было не перечеркнуть. Сахара будто выпала из реальности. Но если я отрицала действительность из-за неспособности с ней справиться, Сахара — из-за желания, чтобы все было так, как она планировала. Я высвободилась из-под ее рук и четко произнесла: — Ничего не закончилось. Мы совершили ужасное, ужасное преступление. Я совершила. А потом — снова, решившись на все это. Я, я, только я в этом повинна. И то, что… А если ее найдут? Тогда нас ничего не спасет. Ты как будто этого не понимаешь. — О, ты уверена, что я не понимаю? Кто только что был… Уна, — еле сдержалась она после накатившего сарказма. — Нам нельзя ругаться, если мы не хотим еще больше неприятностей. Я помотала головой. Все, что она говорила, звучало как сюр. Будто у нас была бытовая ссора. Будто она намерено отрицала важность и масштабность происходящего. Будто она всего-навсего украла что-то из столовой. Глазами я проверила еще раз: вся одежда висела и сохла, обувь стояла на подоконнике, руки были чистыми. Что мы натворили — от этого нигде не спрячешься. — Ты уедешь, — вдруг сказала она, перебивая мои мысли. — Уедешь домой, как и планировала. Ничего не должно идти не по плану. — Я не уеду, — с какой-то тупой уверенностью отозвалась я. Люди называют это шоком. — Нет, уедешь, — снова назидательно издала Сахара, в этот раз не скрывая злости. — Уедешь. И все на этом. — А ты… — Не будь дурочкой! — зашипела она. — Подумай: если что-то пойдет из ряда вон, сразу же станет понятно, что что-то идет не так. — То есть… Хочешь сказать, ты не приедешь ко мне?.. Ведь это будет против плана… Сахара выдохнула в сторону. Потом устало изрекла: — Это было понятно в тот же момент, когда ты сказала, что сделала. В этот раз уже я схватила ее за плечи. — Ты не можешь! Не можешь тут застрять и столкнуться со всем дерьмом! — Не тряси меня, — она скинула мои руки со своих плеч. Кажется, у нее уже не было сил. — Ты уедешь, Уна, — издала она словно из стремительно отдаляющегося поезда, — и все на этом. Суббота 05:01 Я хотела с ней поспорить. Может быть, поругаться. Но время стремительно неслось вперед. Отчего-то я заснула тут же, как голова коснулась подушки. Я мгновенно обо всем забыла. Сахара, наверное, тоже. В ту ночь мне ничего не снилось. Я была до того опустошена, что тело попросту выключилось.