Аварийная исповедь

Вторник 23:14 В тот вечер Сахары долго не было. Долго — вплоть до отбоя. Она вернулась откуда-то, и я не нашла слов, пусть даже самых простых, чтобы спросить, как она. Какое-то время в комнате томилось молчание. Оно заполнило наш кусочек пространства и давило своим весом на череп и плечи. Потом Сахара сказала, что была у Шери. Что ту расспрашивали о том же, о чем и нас. Я, в свою очередь, поделилась тем, что рассказал мне Кир. Как только новости кончились, мы снова погрузились в молчание. В тот час мне стало одиноко. Я смотрела на сумку, которую мне предстояло собрать, и отчего-то не собиралась этого делать. Все спуталось, все смешалось. Сахара сидела в секунде от меня, а казалось, что ее вовсе здесь нет. Она отстраненно складывала учебники и перебирала тетрадки. Что-то отмечала. Будто бы делала домашку. Не смотрела на меня. Была чужой. Окно снова стало привычно открытым. В него задувал совсем летний воздух. Капал мелкий, незаметный дождь. Близились экзамены. Вокруг началась лихорадка зубрежки. Только пропажа сестры Марии отвлекала девчонок от мысли о выпускных экзаменах. Все вокруг зеленело, буйствовало, цвело, а я увядала. Мне пахло гнилью. Я ощущала привкус земли у самого корня языка. Было бы неправильным просить Сахару о помощи. Как она смогла сама справиться с тем, что сделала — не знаю. Может быть, на нее не давила вина? Ведь она заметала последствия. А, может, в глубине души она действительно этого хотела, а потому… Потому жалости и страхам не было места — только опаске, что все вскроется. Я смотрела на ее профиль. Человек, которого я любила, разваливался на отрывки воспоминаний. В первую нашу встречу она еле дошла до комнаты, то спотыкаясь, то падая, совсем будто пьяная. Я вспоминала, как она грубила мне и говорила гадости. Как впервые предложила разделить с ней вечер. Как показала, что здесь, оказывается, есть виноград. И наш первый поцелуй, и как она хотела сказать мне, что это «по пьяной лавочке». — Чего таращишься? — спросила Сахара, нахмурившись. — Все теперь так сложно стало. Я хотела, хотела протянуть руку. Коснуться ее волос. Сказать: ну ты же не ненавидишь меня, правда? Не ненавидишь? Обняться. Свернуться котенком под сводом деревянного потолка. Попытаться унюхать лето, перебить запах того места в лесу… — Почему ты не собрала вещи? — спросила она, не глядя мне в лицо. Я подождала с ответом. — Потому что я не хочу никуда ехать. — Какая глупость, — раздраженно бросила она и захлопнула книгу. — Не придумывай. Собирайся. Сахара звучало зло. Я хотела как-то к ней подступиться, попросить не рушить хотя бы этот остаток. Но она решила по-другому. — Собирай вещи, или ты без них поедешь? — она посмотрела на меня, и я не заметила ни капли теплоты. — Я не могу уехать. Да что с тобой такое, — Сахара меня выводила. — Как я могу тебя здесь бросить? Что ты хочешь, чтобы я исчезла? Хочешь меня прогнать? Как ты… — Именно этого я и хочу, — раздалось быстрее, чем я закончила говорить. Но на это я только усмехнулась. — Уже не знаешь, как заземлиться, да? Как сделать все это более выносимым? Кажется, что без меня будет попроще? Тогда это очень глупо, Сахара. — Не помню, — задумчиво начала она, — чтобы я спрашивала твоего совета. — Это не совет. Это факт. Если меня не станет, тебя это не спасет. И меня это тоже не спасет, если угодно. — Будь уверена, ты — далеко не первое, о чем я сейчас беспокоюсь, — нервно ответила она. — То, что ты начинаешь выпендриваться и играться в благотворительность, может очень серьезно на нас сказаться. Да, этот чудик совершенный идиот. Но что будет, если Кир решит найти кого-то еще? Если он обратится в частную компанию? Или пойдет в полицию с просьбой выделить кого-то с мозгами? — Кир еще доверяет своему отцу. А если все случится, как ты сказала, вдвоем это бремя будет проще вынести. — Уна! — Сахара схватилась за голову, и тетради повалились на пол. — Собирай свои чертовы шмотки, и с утра тебя здесь не должно быть! Это меня ошарашило. Я вскочила с кровати и стала ходить туда-сюда. Через толщу воды до меня еще доносился рой девчачьих голосов, которые, несмотря на время, никак не унимались этими новостями. А между тем в нашей комнате назревал взрыв. — Ты полная дура, если думаешь, что можно что-то исправить, — резанула она. — Твоя обязанность сейчас — уехать, ясно? — Не заставляй меня тебя ненавидеть! — в сердцах ответила я. На это Сахара скривилась и ядовито сцедила: — Ты просто жалкая. После всего что я для тебя сделала, это — жалко! Я помотала головой и хотела выйти. Умыться. Может быть, подышать. Но она с не характерной в отношении меня силой вдруг схватила меня за руку, развернула и толкнула в стену. Я ударилась лопатками и между нами повис ее указательный палец. — Собирай вещи, — приказала она. И, наверное, на этом все могло бы закончиться, но я ударила ее по руке. Убрала указку и четко выговорила: — Не помню, чтобы я просила твоего совета. — Уна, — теряя терпение, зашипела она. В какой-то момент она решила, что сможет заставить меня силой, и даже схватила за рубашку на плече. Я чувствовала — она пытается меня тянуть в сторону сумки. Но вдруг — сама от себя того не ожидая — я сильно ее толкнула. Сахара удержалась на ногах, но я тут же — раз! — схватила ее за грудки. — И что дальше? — засмеялась она. — Подеремся? Ты уверена в своих силах? Она не просто насмехалась — она издевалась. Ну же, давай, слабенькая хиленькая девочка, попробуй мне что-то сделать. Главное помни, какое у Марты было табло после ссоры со мной. Могу и с тобой такое сделать. Горячка дала мне в голову, и я навалилась на нее. Сахара перецепилась через ножку стула, и секундой позже упала. Я рухнула на нее. Она пыталась встать, а я хотела, чтобы она успокоилась. Сахара была сильной, и я едва могла оставаться сверху. Мы возились не больше полуминуты, то тут, то там оставляя друг другу пинки. Но силы очень быстро закончились — и я вцепилась в нее мертвой хваткой. Прямо так, сидя сверху, обняла ее, что было сил, и заплакала куда-то в пол. Сахара перестала двигаться. Расслабилась. И обняла меня в ответ. — Я не хотела, — сдавленно вырвалось не моим голосом. — Прости, ты же знаешь, что я тебя… Очень… — Уна, — перебила она голосом старой Сахары. — Родная. Родная, родная. Тебе придется столкнуться с реальностью, — она заставила меня сесть на себе, убрала волосы с лица, вытерла слезы. Она крепко держала мою голову и попросила посмотреть ей в глаза. — Это все, — обреченно и смиренно в то же время сказала Сахара. — Утром ты уедешь, и это все. Это наша последняя встреча. Не знаю, как ей хватило сил оставаться такой спокойной. Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я смогла ее отпустить. Она предложила немного поспать, но я сказала, что уснуть не смогу. Тогда она позвала меня просто прилечь. И я легла. Под ухом стучало ее сердце. Она гладила меня по волосам. Иногда что-то напевала. Мы не говорили. Совсем. Я хотела исчезнуть. Стать воздухом. Ее домашним питомцем. Крестиком или колечком на ее груди. Но никогда больше не быть собой. Не думать, как я. И не расставаться с ней. Среда 04:02 Наверное, мы все же дремали. Я открыла глаза, и еще было темно. Ухали далекие филины. Звучали сверчки в самый темный час. Небо постепенно менялось. Ее рука крепко обнимала меня за талию. Потом она легко дернулась и зевнула. — Ого, уже четыре. — Я не встану, — запротестовала я, и Сахара забодала меня в шею. Она выпрямилась и волосы закрыли ей лицо. Хихикнула. Какой она была, в сущности, веселой девчонкой. Я убрала ее локоны назад. Дотронулась до нескольких веснушек. И вдруг мне стало так горько, так больно где-то в самом нутре, будто я вертелась собакой, которую малолетний ублюдок накормил хлебом с булавкой. Это резкое, но вполне объяснимое страдание дало мне в самое солнышко. Сахара. Как мне уехать от тебя? Выбора было два: расплакаться или поцеловать ее. Губы Сахары оказались солеными. Искусанными. Совсем горячими. Я знала — ей больно меня отпускать. А еще — что в равной степени она по-настоящему не хотела меня больше видеть. То, что произошло, убило часть меня, и часть ее — тоже. Моя психика меня берегла — полноценное осознание пришло не сразу, и поэтому я смогла выжить. Но и психика Сахары берегла ее по-своему — она поняла все и сразу. Поняла и увидела перспективы. Потому и отказалась от идеи побега. Может быть, чтобы не попасть под подозрение. А, может быть, потому что не хотела следовать за мной. Те три почти бессонных дня нас развалили. Это были всего лишь несколько десятков часов. А для меня и для нее они длились годами, и длятся до сих пор. Сахара становилась злобной, агрессивной, почти невыносимой — и ее можно было понять. Но как сильно я ее любила, так же сильно я боялась, что она превратится в нечто, что я не смогу вынести. Во что-то, что я разлюблю. Что я начну ненавидеть. Прямо как себя. А если так, если я действительно не смогу с собой ужиться, то я начну ненавидеть любого, кому не посчастливится быть рядом. В воздухе висело «Это наша последняя встреча», а я кралась рукой по ее животу, стягивая юбку, жадно прислушиваясь к отдаче ее тела. Последняя. Последняя. Чем глубже эта мысль укоренялась во мне, тем сильнее мне хотелось чувствовать, насколько она жарка и влажна. Сахара ни капли не сопротивлялась, помогла мне расстегнуть свою рубашку и попросила еще, еще, еще, когда я коснулась языком ее груди. Я следовала вниз по теплому, сонному телу, которое пахло домом. Внизу Сахара положила руку мне на голову, позволяя с жадностью касаться ее кожи, и очень скоро она схватила за волосы. Все внутри меня покрывалось сахарным сиропом, когда я слышала, как тяжелеет ее дыхание. Как сдерживает она свой голос, чтобы никого не разбудить. Я была почти — или даже чуть больше — всемогущей, когда добавляла пальцы, а она охотно отзывалась. Как она ритмично двигалась... Мне кажется, мы были одним целым. Кажется, что она была моим продолжением. Сахара сказала «твое тело говорит со мной. Что приятнее, на одном диалекте». Правда была в том, что ее язык я тоже выучила. Она осталась на моих губах влажным воспоминанием. Горячим дыханием после. Испариной на пояснице. Глубоким поцелуем. Сахара касалась моих губ, талии, шеи. — Мы не успеем, — прошептала я. Она глянула на часы и кивнула. — Не успеем, — подтвердила следом. Она помогла мне собрать вещи. Дала в дорогу книгу незнакомого мне автора. А я так и не решилась ей сказать, что забрала ее записку. Помню ее славное лицо, которому становилось легче, от того, что я уезжаю. Будто она говорила: не знаю, люблю ли тебя, но знаю, что видеть больше физически не могу. Может быть, это было справедливо. Среда 06:14 Чуть после шести к нам пришла Потамиана. Она была по обыкновению своему собранной, с библией в руке. — Готова? Молодец, — произнесла она. — Теперь, пожалуйста, пойди вниз, сейчас заедет Нахимовский. Который две лавки по трассе держит, — пояснила она. — С тобой, разумеется, не поеду, но желаю удачи. Потамиана стояла в коридоре, не заходя в комнату, но и не критикуя тот бардак, который видела. — Можно мне с вами? — спросила Сахара. — Конечно, проводи подругу. Утро начиналось серым, но с обещанием распогодиться. Сумка моя была легкой. Мы вышли к воротам, а машина уже ждала. Нахимовский водил синий рено, который мог с легкостью счесать нос о самый низкий бордюр. Это оказался усатый мужчина чуть за сорок, а в его машине сидела сильно беременная молодая женщина. Оказалось, его дочь. Они помахали руками, и он произнес: — Мария Александровна куда-то запропастилась, я слышал. Но ехать уже надо. Поезд! — он постучал по циферблату на своей руке, и все во мне ухнуло, дрогнуло и заклокотало. В окне я вдруг заметила лицо азиатки и ее соседки. Смотрела на мой отъезд, скучая, Соня. Женя что-то пыталась сказать, наверное, желала удачи. Рыженькая вертелась перед стеклом и махала рукой. Как же, как же… А Сахара. Стояла прямо рядом. И я вцепилась в нее. Обняла, что есть сил. — Прошу, прошу, — умоляла я. — Приезжай ко мне все равно. Приезжай, пожалуйста. В любое время. Я буду тебя ждать. Я буду тебя ждать на вокзале каждый день. Только приезжай. Шепот обжигал ей ухо. Она крепко меня держала, а потом по-доброму рассмеялась. — Ну-ну, — она отстранила меня и похлопала по щеке. — Не рыдай, Уна. Жизнь на этом не заканчивается. — Приедешь? — упрямо допрашивала я, роняя слезы. — Так, девушки, прощайтесь и по коням! — раздалось хохотливым тоном от Нахимовского. Потамиана повернулась и позвала меня. — Я не дам ничему выйти за границы этого интерната, — вдруг сказала Сахара, и я увидела, как сквозь преграду бешеного самоконтроля пролились две крупные слезы. — Уходи, — твердо попросила она, торопливо их вытирая. Потамиана положила руку на мое плечо и стала настойчиво подталкивать к машине. Ноги поддались. В моих ладонях стремительно остывало тепло Сахары. Грюкнула дверь. Мужчина о чем-то пошутил. Его дочь тут за него извинилась. Я смотрела в окно и отказывалась признавать, что это реальность. Нет! Нет! Я смотрела на Сахару так долго, как могла. А затем — она сжала зубы. Повернулась на пятках. И что есть мочи, несмотря на все и на всех, рванула куда-то. Я видела ее удаляющуюся спину. Синий рено понес нас вперед. Сахара бежала по заднему двору, по полю, а после — потерялась в деревьях. Расставание с ней меня оглушило. Сначала я сидела молча и не отвечала на вопросы. А потом рыдала всю оставшуюся дорогу до вокзала. Девушка пыталась меня успокоить, но Нахимовский внезапно проявил удивительную мужицкую чуткость: — Пусть поплачет, быстрее полегчает. Ветер рвался внутрь авто. Играла незнакомая музыка. Нахимовский был неправ.