Аварийная исповедь

Все это гадкая неправильность, сюрреализм, птицефабрика. Периодически меня прямо-таки распирает от несправедливости. Хочется вспетушиться, как на боях, разораться, разреветься. Но не так, как ревут обиженные девчонки, а как ревут тигры или бегемоты. И чтобы на, на, на, сука! Правда, потом я успокаиваюсь. Понимаю, что в плачущих девушках нет ничего такого. А петухи больше страдают от мясоедов, чем от боев. — Что-то ты никак не можешь прийти в себя после ее отъезда, — говорит Шери. Смотрит на меня с хитрецой. Ужасно, когда рядом есть человек, который мониторит тебя насквозь. — Кого? — уточняю я. Шери хмыкает. — Делаешь вид? — она предлагает мне леденец, которым ее угостила моя же беспамятная бабушка. — Или правда не хочешь говорить? — Да просто не помню, в какой момент ты превратилась в психотерапевта. Спину подпирал валун. Мы валялись в траве поодаль от заднего двора. Пекло июльское солнце. Потамиана вырвала руль управления, хотя, признаться, никто особо не боролся за него. С тех пор, как сестра Мария исчезла, а тот типок, который решил сделать сто письменных запросов в Анадырь, начал их делать, все стихло. Происходящее катилось от мутного предчувствия к кошмарному прозрению. На Кира было по-прежнему невозможно смотреть. Он все время был нахмуренным, раздраженным. Постоянно что-то читал, с кем-то разговаривал. Я знаю — уродец пытался все выведать. Да только что? Что он там собрался раскопать? Глупый кусок… — Зря вредничаешь, — подала голос Шери. — Ты не из тех, кто может просто взять и отпустить. — Зато она из тех. — Кто? — уточняющий вопрос издевательский и с ухмылкой, но справедливый. В кармане смялись две сигареты. Сейчас я прикончу одну из них. А, может, обе. — Иногда хочется тупо взять и поехать, — решила сказать об этом Шери. — Так тупо бери и езжай, — тут же лениво отозвалась та. — Кто еще будет твоим делом заниматься, раз сестры Марии нет? Посмотрим правде в глаза: либо ее кто-то в канаву выкинул, либо спьяну куда-то провалилась. Во второе, кстати, верится куда больше. Меня пробрало резко, но так же резко отпустило. Нервно затрещал страдающий сигаретный воротник. — Ты так уверена, что она мертва? — Даже Кир уже это признал. — Ну, — в раздумье я отчего-то часто жевала губы. — Он еще признал, что во всем этом виновата, разумеется, исключительно я, и что, если я куда-то рыпнусь, — он меня прихлопнет тут же. Да так, что я буду валяться на коленях с мольбами о пощаде. — Да ладно? — Шери поднялась и посмотрела на меня с недоверием. — Так и сказал? — Это был мой гоблинский перевод, — улыбнулась. — Но с этим смыслом, да. И это было чистой правдой. Я не лгала и не приукрашивала. Я встретилась с ним около столовой, и он без энтузиазма шикнул: — За церковью через десять минут. Я пошла, не думая о том, чтобы отказаться. Ведь в худшем случае я бы начистила ему нос, как тогда. Хотя «тогда» я помню только со слов Шери и Уны, но повторить финт — удовольствие почти оргазмическое. Впрочем, он не был намерен драться. Он смотрел сверху, с высоты своего роста, исподлобья и никогда не выглядел дружелюбным. — Чего тебе? — бросила, глядя, как он мнется, словно вшивая вокзальная попрошайка. — Здесь запрещено курить, — холодно отозвался он. — Спать с воспитанницами тоже, — парировала я. На его лице сразу заиграли желваки. Ха-ха! Попался, сопляк. — Я не собираюсь с тобой церемониться. — Ты прав: не стоит. Он снова подождал. И из каждой его поры сочилось: мне не нравится все это ты мне противна я тебя ненавижу, Сахара, ненавижу тебя, суку, будь я менее сыкливым я бы сказал в лицо что ты сука я бы дал тебе по роже я бы тебя — за шею, за шкирку… Но я такой, такой сладкий кудрявый мальчик я не говорю «сука» я не ору и не вою я не бью девочек, хотя ты даже не девочка ты монстр ты гниль ты сволота басота — ты, ты, ты, бла-бла-бла. Но он держался. Стоял, молчал, а я чувствовала, как напряжены его скулы, как напряжен пресс, как он держался на обеих стопах, чтобы не сорваться и не влепить мне прямо в лицо. Чувствовала его — потому что со мной происходило то же самое. — Я знаю, что с моей матерью что-то случилось, и не буду тебе врать: в душе я уверен, что это «что-то» — ты. — Громкое заявление, — сказала я тогда и сплюнула. Ему было невдомек, как вспотели мои ладони, и как задрожало в желудке. Но я — не овечка Уна. Со мной этот фарс не пройдет. — Ты можешь, — проигнорировал он, — делать, что вздумается. Но будь уверена: если ты исчезнешь, пока я не разберусь в ситуации, я буду считать, что это ты ее убила. — Убила? — я хохотнула. — И что дальше? Отведешь меня на допрос в темную комнатку? Приставишь надзирателя? Не отпустишь в универ? — Нет, — ответил он стыло, без смеха, и мы встретились взглядами. — Никуда не отпущу. На моем месте Марта умерла бы от удовольствия. Но ненавидеть Кира сильнее было нельзя. Этот пай-мальчик превращался в сущее чудовище, когда дело касалось его чокнутой мамаши. Но вот, что я знала наверняка: она все заслужила. За издевательства, насилие и Нину. Заслужила, хоть ты тресни. Может быть, с Уной действительно случилось проведение. Может быть, ее руку правда вел Бог. Я понятия не имею. Но Кир… Слабовольный ублюдок, который твердо знал: он достаточно хорошо разбирается в дерьме, чтобы в это втягиваться. — Ты параноик, — сказала я, и это прозвучало слабее, чем мне хотелось бы. — Я знаю — ты в этом замешана. И ты будешь находиться здесь, пока я не разрешу тебе уйти. — Интересно, — затянула я, муторно осознавая, в чем я оказалась, — как? Оформишь свою мамашу пропавшей без вести, а себя — моим опекуном? — Себя? — он мрачно усмехнулся. — Нет, твою бабушку, конечно. Сахара, твои дедуктивные способности сдают, что ли? Трех лет мне хватит с головой. Даже больше скажу: до конца лета я узнаю все. Сигарета искрилась в моих пальцах и, может быть, только жар фильтра не позволил мне влепить ему в нос. Пересмотра медицинской экспертизы, благодаря мертвой карге, не будет до моего двадцатиоднолетия. Я это знала, и это знал он. Потому что у сестры Марии была ко мне особенная любовь. Любовь садиста к своей жертве — и ее выродок это унаследовал. О, Кир, тебе бы лучше убить меня здесь и сейчас. Будь уверен, сучий маразматик, — ты не захочешь встречаться со мной, когда я отсюда выберусь и реализуюсь. А что до моей бабушки… Моя старая, беспамятная бабушка даже не узнает о возложенной на нее ответственности. Когда-то я была до слез рада, что у меня есть близкий человек. А сейчас все чаще думаю: лучше быть совершенно одной. Без корней, без веток. Жить здесь и сейчас. Только самой с собой. С собой. С собой. И никаких тебе Киров, никаких Нин, никаких… Уна. За что моя каждая мысль упирается в эту спину? Что в ней, собственно, вообще было такого? Стоп. Не сейчас. Кир смотрел мне в глаза и говорил: рыпнись в любую сторону, я закрою тебя в дурке до конца жизни. Один в один, как сестра Мария. Закрою, запихну на дно, всю жизнь тебе посвящу — но ты останешься снизу. Ну что, Уна, такого принца-кудряшку ты запомнила? — И ты не сбежишь? — уточнила Шери, усаживаясь и пялясь на меня, как музейный экспонат на проходящих мимо людей, у которых кипит жизнь. — Чтобы что? — такие вопросы раздражали. — Чтобы меня хлопнули на ближайшем вокзале и обвинили еще и в убийстве? «Почему вы сбегаете, Александра? Не потому ли, что знаете, где труп? Может быть, вы выкинули труп в канаву? А, может быть, съели? Мы же знаем, какая вы конченая». Вот, что у меня будут спрашивать по его науськиванию. — Но ведь… Не ты же ее убила? — Да о чем речь, — я устало закрыла глаза и тут же столкнулась взглядом с ней. Разумеется, по Уне это дало сильнее. Интересно, сколько она пялилась на ее тело, пока не решилась прийти ко мне? Не помню ни минуты, чтобы она спала в те первые несколько дней. Какой кошмар повторялся перед ее глазами, что конкретно мешало забыться? Я хотела как-то ее уберечь. Взять за плечи. Закрыть от удушья. Поэтому-то и сделала все, что сделала. Потому что когда я думаю о ней теперь, то все равно не могу себе солгать: я бы повторила. И во второй, и в пятый, и в десятый раз все то же самое. Уна не вынесла бы тюрьмы. Никто из нас ее бы не вынес. Я знала это. А еще — что успокаиваться — это навык. Помню, когда мне было десять, я дралась по глупости. Скорее потому, что так делали старшие девчонки, чем потому, что хотела отстоять себя. Но чем дальше заходило дело, тем больше меня это смущало: бить кого-то — не то удовольствие, за которым хочется следовать намерено. Ненависть — не такая частая гостья в моем сердце, а потому драться становилось тяжелее. Все стало по-другому, когда появилась Марта. Ядовитая змеюка, отбитая, быдло. Та девчонка, которая на полрайона орет на пьяниц, а потом дерется, даже не чувствуя боли. Хотя, когда я с ней дралась, то боли не чувствовала тоже. И вот с ней случился внутренний рост: с Мартой было тяжело справиться физически. Тем более в стольких ситуациях, в которых мне хотелось ее отмутузить. Она дралась так, будто где-то этому училась. Старалась бить в горло или по глазам. Стукнуть под коленку. Всадить локоть в грудину. Все, чтобы ты потерялся, закашлялся или согнулся. Я так не умела. Если ты ее не валил в первые несколько секунд — ты почти наверняка проигрывал. Каждый день я тренировала свою «терпительную» мышцу. Дышала, как курящий монах. Смотрела на то, как шелестит в деревьях ветер, и жевала губы без задней мысли. Терпела и терпела, дышала и дышала, а потом — я сама не заметила, как — меня начало отпускать. И вот — каких-то пару месяцев, и я по-настоящему могу успокоиться, глядя, как она пытается меня задирать. Это помогло мне и в тот раз. Только Уна заикнулась, что она ее «убила», я знала: главное — правильно дышать. Сразу же, не давая мысли развернуться. Отключить часть чувств. Это не настоящее тело, нет, это — пластилиновый муляж. Глаза-шарики. Нереальный человек. Ей, наверное, казалось, что я совсем безразличная. И она была права. Все те несколько часов, что мне пришлось копать, я держала в голове одну-единственную мысль: утро все равно наступит, в нем буду я, будет Уна, жизнь продолжится. Это тоже был навык. Как когда я по двадцать раз в день мыла полы в дурке. Стоишь на коленях или сидишь на корточках, елозишь тряпкой по полу, полувменяемая, одурманенная, и думаешь: утро все равно наступит, в нем буду я, Нина по-прежнему будет мертва, но жизнь продолжится. Поэтому меня, правда, стало отпускать сразу же, как заалел рассвет. Я не тешила себя ожиданиями, что все как-то само рассосется. Но и не пугала себя, как это делала Уна, что за нами придут. Нет: я выбрала жить так, будто это случилось давно. Может быть, от Уны я ждала того же. Может быть, ждала чрезмерно агрессивно. Но она смотрела в другую сторону. Сидела у окна и молча пялилась в глаза мертвеца. Для чего? Сейчас я, пожалуй, могу ее понять, но я долго не хотела этого делать. Пекло огрызаться с ней, мол, да ты просто вдумайся, что я сделала, ты думаешь, это ради того, чтобы всю оставшуюся жизнь страдать? И вот ты все ходишь, ноешь, да просто… Чего ты ожидала? Что я позволю тебе влипнуть в подобную историю? Но когда я была готова понять ее, когда наконец-то смогла справиться с собственным внутренним тремором, ее уже не было. Это случилось не сразу после ее отъезда. Нет. И мне, правда, временами до слез хотелось все бросить и поехать к ней. Обняться на вокзале. Шепнуть ей в ухо «моя девочка» и смотреть, как она расплывается в улыбке, мол, пожалуйста, не надо, но продолжай. Уна. Я знаю, какой была. И что тебе впору возненавидеть меня за контроль, злобу и ревность. За то, что я надавила на тебя, и заставила поверить, что уехать — это твое решение. На твоем месте я бы мучилась чувством вины и была уверена, что в твоих бедах виновата я. Мне очень хочется верить, что с тобой этого не случится. Впрочем, как только она уехала Кир сорвался с петель. Иногда мне казалось, что он следит за мной двадцать четыре на семь. Потом это даже стало правдой. Но до того все уже было сделано. В сухую июньскую ночь, за неделю «до», как Кир решился на действия, мне снова пришлось измазаться в грязи. Перевязать лицо платком. Разрыть ту яму. Ведь оставить ее там было жуткой опасностью. Много позже уже совсем другие люди будут мне говорить: твои чутье и способность к самоконтролю впечатляют. Им будет невдомек, что разработанная нотка психопата делает из жертв агрессоров. Как невдомек останется и то, как это — нащупать эту истину, пережить ее, сделать насущным. Я давно приметила частный дом на окраине поселка. Благополучная дача, в которую приезжали в конце лета. В июне она еще пустовала. Вообще-то, и в июле тоже. Из года в год Шери облизывалась, видя этот дом, и уверяла, что однажды она заселится в такой вместе с десятком собственных детей. Она еще с Ниной узнала, что дом пустует почти весь год, а потом — поделилась откровением со мной. Я подумала: вряд ли Кир решит перерывать каждый двор. Просто задолбается. А вот лес — стопроцентно. Потому что я бы сама так подумала: ты не псих, чтобы сунуться на частную территорию. Ты будешь делать все быстро, потому что ты напуган, слаб и уязвим. Быстро и просто, а проще всего — рыть землю руками где-то неподалеку. И это, правда, было так, хоть я и пользовалась лопатой. Но, тем не менее, я бы себя не недооценивала. Ведь я была не из таких. Кир меня не то чтобы даже недооценивал. Но в нем, как и почти во всяком, кого я знала, жила одна очень опасная слабость, если решаешься на войну. Он сомневался. Сомнение — червяк для трупов. Кир с мазохистским упоением размазывал это предчувствие по небу: а может так, а может не так, а может эдак, а может… Нет, Кир, будь ты и правда на меня так похож, как уверилась в этом Уна через долгие годы, ты бы в себе не сомневался, как я не сомневалась ни в чем. Ты бы сказал: Сахара, это ты. И я тебя уничтожу. Но ты не спал, ты мучился, ты раздумывал — и поэтому проиграл. Кир жил сомнением, потому что не видел факта своими глазами. Я знаю: иногда можно не видеть факта, чтобы знать, кто виновен. Дважды два четыре — и это известная истина. Мне не нужны счетные палочки, чтобы получить эмпирическое доказательство. А ему нужно было. Поэтому он тормозил с действиями. Тормозил и предлагал мне возможность себя как-то выдать, проколоться, оговориться. Чтобы поймать меня. Застукать. О, я так и вижу, как он во сне крадется за мной, аки преступник, пока я подхожу к телу его матери, и тут же набрасывается на меня сзади, валит на землю и в лицо орет: так и знал, что это ты! Извращенец. Ему еще предстоит понять, что он боролся не за правду, а против меня. И, если честно, останься со мной Уна — я бы сдалась. Не смогла бы вынести ее тревожного лица, ее метаний, того, как она вянет, как заживо гниет, оставаясь в своем юном теле. Я бы не справилась, глядя, как она холодеет, закрывается и, может быть, в конце, когда я и ее не смогла бы спасти… Со сворачивающим чувством в желудке признаюсь: я оттолкнула Уну, как могла, потому что не сделай я этого, рано или поздно она бы поняла, кто рядом с ней. Следом я задаю себе естественный вопрос: ну, а кто же? Кто был рядом с ней? И мне больно от ответа: кто-то, кто привязывается больше, чем стоило бы, кто растворяется и превращается в тряпку. Как… Собака? Меня часто так называли. И, пожалуй, они были правы. Отлучаясь в тот дом, едва редел рассвет, я понемногу выкопала довольно глубокую яму. То пошлют за молоком, то на почту, то передать поручение водителю. Потамиана давала нам больше свободы, чем мы могли вынести спокойно после долгих лет строгих ограничений. У Кира просто не хватало глаз следить за всеми. Самое сложное было в этих отлучках — перелазить через забор, чтобы никто не заметил. Нужно было быть прыткой и быстрой. Тем более, до того, как я не сделала небольшую зазорину в заборе, на заднем дворе, со стороны, поросшей травой и сорняком. Ведь как было перекинуть ее тело через забор. Я была ужасной, кошмарно расчетливой, неадекватно собранной. Но был ли у меня выбор? Когда я достала ее тело в ту ночь, то поняла, что правильно решила, положив его на одеяло сверху и просто забросав землей, а не укутав, как куклу. Поднимающаяся летняя жара, частые дожди и проникающий сквозь землю воздух сделали свое дело. То, что в гробовых захоронениях происходит за год, тут происходило в десять раз быстрее. Тело истощилось. Лучше бы Уне такого не видеть никогда. Отваливающиеся куски полуразложившейся плоти — мне веело могильным холодком и сумасшествием. Пахло так — словами не передать. Даже через маску, через платок и задратую на нос рубашку — несло настолько, что жить не хотелось. Это нужно было побыстрее закопать на новом месте. Поэтому я выбрала не смотреть. Расфокусироваться и трогать ее только через ткань, и только один раз, потому что та буквально рассыпалась в руках. Господи, лишь бы не блевать. Уна, глядя в те дни мне в глаза, задавала немой вопрос: как ты можешь делать такое, а потом смотреть на других, жить, дышать? И… Родная, это очень просто: я не могла выбрать что-то другое. Потому что это жажда жизни или я не знаю. Вера в светлое будущее, дзен, еще какое-то дерьмо. Я бы соврала, если бы сказала, что было что-то дороже, чем ты. Потому никакая сила меня бы не заставила опустить руки. Хотя, перетаскивая тело, волоча его за собой, приминая траву одеялом с жутко воняющей гнилотой, я все-таки труханула. Все думала: Базаров умер от тифа, заразившись им от трупа. Кто знает, чем болела старая вешалка. Ждет ли и меня такая участь? Ведь если да, то хотя бы главное я сделала: заставила ее уйти. Может, благородная часть во мне и любила Уну. Может, она и говорила: это ради нашего общего блага. Это самопожертвование. Но с другой стороны — это было самопознанием. И даже больше им. Потому что хуже того, что я оттолкнула человека, которого полюбила, то, что я могу реализоваться только в такой жести. Но и это признание стоило озвучить. Да, все, что со мной случилось, должно было случиться. Это Уна пусть перебирает натальные карты, матрицы, китайскую философию и сотни талисманов-оберегов. А я себе больше не вру: никогда я не была живее, чем на острие провала или смерти. Уна этого не понимала. Она думала, что меня нужно защитить, а меня нужно было просто приголубить. И от этого мне стыдно. Потому что она любила забияку-волейболистку, а я всегда была человеком, тянущим руки к плохому. Может быть, именно эта темная энергия и толкала меня в ее объятия. Заставляла хотеть ее, что дышать становилось трудно. Не знаю. Уна. По крайней мере она это интуитивно чувствовала. Я каждый день ее целовала, чтобы когда-нибудь до нее дошло: я могу ее съесть. Это комично. Но это правда. Ведь могла же. Ладно, прекрати, Сахара, есть дела поважнее, чем оправдывать себя за собственные чувства. Я ругалась сама с собой, а между тем свалила тело в яму. Кверху поднялось облачко пыли. После тех дней на моих руках прорисовались мышцы. Я замаралась так, что Уна бы меня отчитала. Кстати, думать о такой ерунде тоже было стратегией. Я ее выбрала — во что бы то ни стало — видеть только одну точку впереди. Ни шагу влево, ни шагу вправо — одна сияющая точка утра, в котором я смогу ее найти и, если она меня не возненавидит за это время, то забрать ее с собой. Однажды я правда ее найду — вопреки или по ее воле — неважно. Чего бы мне это ни стоило. Найду, и спрошу с нее за то, что послушала меня. Что оставила меня. Что позволила мне это сделать — убежать от увозившей ее машины. Что убегала от меня. Что была, а потом исчезла. Что разбила мне сердце и заставила по себе скучать, да так, что... Жалкая срань! Я теперь реву — только слово скажи. Осталось одно намерение — чтобы никто не видел, потому что от нервов я делаюсь раздражительная и плачу по вечерам. Как тогда, когда я зарывала яму, как дикая кошка. Слезы смешались с грязью. Чего я рыдала? Сама точно не отвечу. Месяц спустя хозяин дома по приезде высадит там цветы и будет очень доволен, как быстро они доходят до кондиции. Но к тому времени от нее останется только набор костей. В этой истории меня спасло буквально все: время, страна, глушь. Это через десять лет умники в погонах будут брать образец почвы, снимать отпечатки с каждой ручки и болтать часами с каждым, кто хоть как-то был похож на виновного. В первый десяток лет нового тысячелетия ребята в форме хотели только денег, не понимали, как пользоваться новомодными смартфонами, и почему компьютером должен владеть каждый. Кир это хорошо понимал. Поэтому, подумав, дал им денег. И они начали копать. В тот день часть девчонок писали государственный экзамен. Интернат частично опустел. Осталась только мелочь и несколько взрослых со мной. Ребята в формах стали рыскать с собаками. Я заметила четверых и покачала головой: они думают, что вчетвером исходят лес? Нелепо. Но они зонировали пространство и даже обработали первый квадрат. Правда была в том, что в первый раз я, правда, не отнесла ее слишком уж далеко. И продолжи они копать, четвертый или пятый день стал бы для меня последним. Но, во-первых, тело было перенесено. Во-вторых, земля, в которой она лежала, была мной перерыта и сдобрена одним-единственным дождем за все тогдашнее лето. Кир тоже понимал, что творится фарс. А оттого злился. И тем больше, когда на следующий день пришел ответ, что сестра Мария, оказывается, делала запрос в мэрию родного города относительно ее родственников. Я видела в этом некоторое благословление: будто она знала, что умрет, и извинялась передо мной, пытаясь отвести от меня улики. Даже если это было не так — это сработало. Все они — каждый полицейский и первый типок в сером — единодушно решили, что все-таки она туда укатила. Никого не предупредив, схватив только то, что было под рукой, села в чью-то машину, да и фьють. Дело застопорилось еще на месяц… За глаза Кира называли «истериком», «параноиком» и «маменькиным сынком», пока я сжигала до черных огарков то самое одеяло сестры Марии. В общем-то, Кир фактически был прав по поводу всего, но ему об этом было необязательно знать. — Знаешь, — говорит Шери. — Мне иногда кажется, что он тебя просто хочет. — Чего? — я гоготнула. — Что за Фрейд, подруга? — Прямо как зверюга, да. Между вами такие искры летают, сложно дышать. — Ну, поверь мне, это не из-за сексуальных желаний, — я села в позу лотоса и раздавила окурок о землю. — Из-за Уны, да? — кольнула Шери. — Значит, дело в банальной ревности… Странно, что ты так на нем отрываешься теперь. Ведь, как я ни вспомню: ты ее всю дорогу по поводу Кира то так, то эдак. Казалось, что ты ее винишь, а не его. Ну и... — Давай не об этом. — Да просто смотреть на тебя сил нет. Думаю, может быть, тебе выговориться надо? Такое страдающее средневековье — мрак. — Знаешь, — огрызаюсь я, — можешь тогда не смотреть, я не принуждаю. — Сахара, — смягчается она. — Мне искренне жаль, что твои влюбленности закончились так. И стоило ей это сказать, я тут же ушла. Потому что Шери умеет сделать из меня взбеленившегося петуха. Ведь слушать такое невыносимо. Сразу хочется себя жалеть, плакать, забраться в чьи-то руки. А мне себя жалеть нельзя. Потому что я уже сделала кучу плохих дел — но расслабляться рано. Мне только гадко, что сижу на крючке у какого-то слепого щенка. Хотел бы — сразу бы меня скрутил и отвел в полицию. Но нет — он играет в благородство. Мол, не могу ее привлечь к ответственности ни за что, вот будет у меня хоть одно приличное доказательство… После таких «расслабонов» с Шери я обычно сидела в комнате. Читала. Ходила туда-сюда. До тех пор, пока Василиса силой не тащила на работы. От того, что Уна уехала мне ни жарко, ни холодно — об этом я сообщала всем и каждому, кто меня спрашивал. А спрашивали больше людей, чем хотелось. Потому что всем было интересно — правда ли, что там было что-то такое, за что в аду сразу на седьмой круг отправляют. Я молчала. Говорила, что у них едет крыша. А потом сдерживалась до побеления, чтобы не разрыдаться в голос. Им не объяснишь, чего стоит взять на себя такую ответственность: заставить уехать того, кого любишь, чтобы все вообще не пошло к чертям. «Любишь». Гнилое словечко. Я презираю его со времен Нины. Когда купалась в иллюзии того, что оно что-то значит. И все равно не могу — не могу сопротивляться и обманываться. Волевым намерением я едва удерживаю себя от того, чтобы не сбежать в тупую до станции и не сесть на ближайший поезд. Чтобы не спрыгнуть с перрона и не заорать ей чуть ли не в лицо… Впрочем, из-за этого рвения я считаю себя жалкой. Но от этого уже никуда не денешься. Кажется, это со мной навсегда. Только среди всех этих рассуждений о том, какая я все-таки дрянная девчонка по существу, и что сделала все это ради каких-то спасительных кампаний… Среди того, что Кир меня посадил на цепь, среди сотен планов побега, попыток узнать, как обстоит его расследование… Вот во всем этом есть одна непреложная истина. Не было ни ночи с того дня, как я видела Уну в последний раз, чтобы перед сном я о ней ни подумала. Я бы пила, если бы было что, чтобы это остановилось. Но оно лезло на меня колючей волной осознания: ее нет. И я сдавалась. Становилась маленькой. Беспомощной. Брошенной. Тоскующей и напополам скучающей. Воющей овчаркой. Ужасно, ужасно одинокой. Вот — я еще четко помню, как по подушке разбросаны ее волосы. Она много стеснялась, краснела и говорила: «Расскажи еще что-нибудь». И я выдумывала всякую ересь про шаманов, монахов, колдунов, пересказывала истории про русалок, молола чушь про революции, войны на мечах, пушечные бои в море — да просто кучу всякого. Просто, чтобы она смеялась. Я касалась ее фантомного профиля и извинялась. Иногда горько было до того, что мне казалось — я могу отправить ей телепатический сигнал и попросить прощения за все. Конечно, не могла. А перед глазами возникали ее руки, когда она водила по моей ладони пальцем и гадала: а правда ли по этим линиям можно что-то предсказать? Ничего, ничего нельзя было предсказать. Я врала, что можно. Иначе я бы этого не допустила. Мучительно дожидаясь Божьей воли, чтобы уснуть, я сотни раз заново впервые ее видела. Обсасывала эти воспоминания, как свежие косточки. Как впервые запомнила, как она выглядит. Этот носик и как она заправляла волосы за ухо. Как каменела, когда злилась, ведь что угодно лучше, чем разреветься, правда, Уна? Она казалась мне изящной и теплой. Нежной, как цветочные серединки. Я обнимала теплым воспоминанием ее выступающие кости на бедрах, то, как она умела быть искренней, и маленькую морщинку между бровями. Зачем ты хмурилась? Будь моей, я никогда не заставлю тебя грустить. Каждую ночь я впервые с ней целовалась. Водила языком по губе. Пальцы сами тянулись ей в рот. А после. Я соединяла наши ладони. Решалась на близость: сейчас или никогда — и всегда было «сейчас». Каждую ночь перед сном она меня гладила по волосам. Шептала в ухо, какая я хорошая. Целовала. Просила не пинаться ногами, когда я, холоднющая, после душа, среди зимы, будет лезть к ней, уже согревшейся, под одеяло. Я часами пила с ней вино и питалась ее удивлением простым вещам. Будь то виноград или сигареты. Смеялась над ее кашлем, когда она только прикуривалась. Чувствовала ее запах. Ее запах… Стойкий, свежий, молодой запах тела, секса, бунтующей юности и жажды свободы. Она была такая покладистая, такая вроде бы тихая, и тут бац — без ножа режет откровенным вопросом или замечанием. Я любила в ней многое, и ненавидела — тоже. Мы расстались по жуткому поводу и, кажется, что нелепо. Я открывала глаза и лоб прорезала морщина. Моя кровать пустовала. Может быть, меня в ней тоже не было. Может быть, я вообще вся была только одно мгновение. Когда споткнулась в морозный зимний день, перецепившись о валяющуюся на полу сумку, и ударилась ногой о кровать. Разматерилась и села на пол, потирая мизинец на ноге. Может, только в тот момент я и существовала, когда она наклонилась, куда-то уходя, поцеловать меня в нос, коснувшись большим пальцем губ. С доверием, нежностью и обезболиванием. А больше — больше никогда.