Аварийная исповедь

Акт 3. Торг — Ты же знаешь, иногда дать по лицу — единственное решение. — Нет, — холодно упорствовала мать. — Ты полагаешь, что интернатские привычки работают в реальной жизни? — это уже было ко мне. — Я думаю, — отозвалась я, сидя на кухне перед ними, как перед судьями, — что не жалею о содеянном, и что она заслужила. — Ты избила девочку, — снова повторила она, хотя я слышала это уже в двадцатый раз. — Она заслужила, — упорствовала я. — Она забрала у меня личную вещь. Обнародовала мои личные записи. — Она сказала, какие «записи» обнародовала, — с сарказмом отозвалась мать. Марат это почувствовал и поспешил вставить: — Личные дела должны оставаться личными. Послушай… — Теперь они еще и денег хотят, чтобы не идти в милицию, — перебила его мать, — а проблема та же самая. — Ну какая? — раздраженно бросила я, потому что она говорила невыносимо медленно, втискивая в худосочные слова надутые воздухом паузы. — Как у твоего отца, — наконец, издала она. — Все не по твоей вине. Как-то само. Она не сказала мне идти в комнату. Не продолжила мысль. Но одним движением руки заткнула рот Марату. Мы еще какое-то время смотрели друг другу в глаза. И я знала — ее волнует отнюдь не разбитое лицо той выскочки, не мои синяки, не причины и не последствия. А то, что ей придется с этим разбираться. Куда-то ходить. Может быть, налаживать контакты и избавлять меня от милиции. Платить. И, конечно, слушать, что у нее выросло отребье, ненормальная девица и извращенка. А я не была извращенкой. Я была нормальной. Я сидела в комнате и сто раз подряд перечитывала ее слова из книги. Родная. Наверное, мать не хотела, чтобы я куда-то шла. Но я взяла телефон, книгу и отправилась на вокзал. Времени было почти половина шестого. Мне пришлось поднажать. Если успею до шести, шансы на ее появление повысятся. Я же дочитала сборник — последняя страница была перевернута. Если пройду, не наступив ни на один асфальтовый стык, то она приедет. Если встречу женщину в розовой кофте, то она приедет. Если услышу лающую черную собаку, то она приедет. Если будет облако в форме шарлотки, то она приедет. Если встречу по дороге киоск с газетами, то она… Газетный киоск, черная собака, женщина в розовом, облако-пирог — все это проплывало мимо меня, как притянутое самопророчество. И я шагала быстрее и быстрее, чтобы Шредингер в гробу вертелся. Чтобы загадка была разгадана. Чтобы ходить потом туда-сюда с рассеченной губой и царапиной во всю щеку и выть про себя — да как же, да я же дочитала чертов сборник! Сахара! В тот день она снова не приехала. Я видела, что за последующие два часа мать набрала меня один раз, и больше — нет. Я сидела в бесплатном зале ожидания на полупустом вокзале и пристально, как заклинатель змей, контролировала выход. Нет, не приехала. Если в следующей десятке выходящих со станции будет кислотно-малиновая куртка — я его наберу. Если у кого-то на звонке стоит советская песня — я его наберу. Если кто-то в ближайшие три минуты купит пепси в автомате — я его наберу. Я дрожащим пальцем нажимала цифры, хотя ни куртки, ни советской песни, ни пепси не было. Я создала на экране ряд стройных цифр, въевшихся в память от долгого повторения. А потом нажала на кнопку вызова, чтобы пожалеть об этом позднее. Кир ответил не сразу. От напряжения я стала хуже слышать. Раскусала губу и стала подтирать кровавую дорожку рукавом. Я не услышала четвертого гудка. Он перехватил трескотню зуммера и сказал: — Да, кто это? — и в серьезности его тона я не узнала Кира, которого видела в последний раз. Мне ответил важный человек, а не тот кудрявый паренек, который хотел со мной общаться. — П-привет, — ответила я, словно в трансе. Это оказалось менее страшным, чем мне рисовалось. На другом конце связи повисла тишина. Потом лед тронулся. — Уна? Неужели ты? — я слышала, как он улыбался. — Как ты? — Хорошо, — соврала я, не зная, как подступиться к главной теме. — Как сам? — Не очень, если честно, — но улыбаться не перестал. — Почти месяц прошел, мама не вернулась. — Что говорят в полиции? — севшим голосом спросила я, даже не подумав об осторожности. — Что надо заводить дело. Только до этого еще кучу запросов сделать… Пока делают. Сложно сказать. Я устал от этого. Повисла пауза. С кривой улыбкой, порезавшей мне лицо, я выдавила: — Она найдется, не падай духом. Лицемерка! Лицемерка! Лгунья и мразь, вот ты кто! Вот ты кто, и не заслуживаешь ты ни любви Сахары, ни дружбы Кира! Он что-то сказал, но я не услышала. Попросила повторить. — Целыми днями читаю всякое. Сначала просто ходил в библиотеку. Потом стал разбирать мамины записи, думаю, может, в них что-то прячется… — Как девочки? — осторожно спросила я. — Нормально, — спокойно ответил Кир и замолчал. Он ждал, что я спрошу о Сахаре. Наверное, у него тоже был внутренний торг. Наверное, он подумал «Если спросит, значит, Сахара виновата». И я ляпнула первое, что пришло в голову: — Мне губу разбили, представляешь. — Да? — удивился он. — Как это произошло? — Подралась с одноклассницей. — Так на тебя не похоже, — задумался он. — Надеюсь, не болит? — Нет, я… Вообще, я... Хотела спросить… — Про Сахару? — не выдержал Кир, и осекся. Какое-то время я молчала. И уже было открыла рот, чтобы соврать, как он сам меня перебил: — На мой взгляд, она в порядке, — тяжело выговорил Кир, и стало понятно, что просить минуту разговора с ней нельзя. — Хорошо, — ответила я, хотя дышать уже становилось тяжелее. В носу щипало. Еще чуть-чуть и я провалюсь в болото ненависти к себе. Еще чуть-чуть, и… — Передать ей что-то? — с неясной мне эмоцией ответил Кир, и вдруг в трубке стало подозрительно тихо. Фоновые шумы пропали. Я отвела телефон от лица и поняла, что звонок был разъединен. Я не успела подумать, в чем дело, как тут же раздался входящий вызов. Я смахнула вправо. — Связь или, может, у тебя деньги на счету закончились, — пробубнел он. Этих нескольких мгновений ему хватило, чтобы что-то обдумать. — Я знаю, что вы дружили. Понимаю ценность дружбы. Я могу дать ей трубку, если ты хочешь. Шантажист. Хитрец. Он хорошо понимал, что разрешить равно запретить. Что дать мне выбор — значит дать шанс рассказать правду. Проколоться, если есть, что скрывать. Это все равно, что раскаяться вслух еще до того, как тебя спросили о преступлении. Все равно, что попасться на уловку «она уже все рассказала, теперь давай ты». Все равно, что дойти до пика нервного напряжения и заверещать во все легкие правду, которая разрушит все. Поэтому я сказала как можно более беззаботно: — Да я тебе и без этого верю. Не нужно. Да. Я оказалась права. Кир подозревал ее. И я слышала облегчение в его выдохе. Ветер принес мне его. Показал. Я вдруг обернулась назад и посмотрела на рельсы. На длинную выложенную дорогу для поездов. Я кормила себя ожиданиями, которым не суждено было сбыться. Что-то ломалось во мне. Что-то перегорало. Я сказала Киру: — Мне надо идти. Хотя мне не нужно было идти никуда. — Я наберу еще, — с одушевлением после моего отказа от разговора с Сахарой произнес он. И я ответила: — Конечно. Правда была в том, что я ни разу не взяла трубку, когда он звонил. А через два месяца сменила номер. Акт 4. Депрессия Кошмары отступили в первой половине июля. Я вдруг заснула и проспала всю ночь спокойным сном, хотя никаких предпосылок, что череда насильственных фантазий когда-нибудь закончится, не было. Я спокойно сдала экзамены, которые были мне уготовлены. И когда Марат с матерью заглянули в пузатый монитор компьютера, чтобы узнать мои баллы, он радовался, а она выдохнула. Но я ждала другого. Сентября. Дня рождения. Освобождения. Будто в час, когда мне стукнет восемнадцать, оковы с меня спадут. Дни стали серым шлейфом выхлопной трубы. Солнце лениво лизало подоконник моей комнаты, а я смотрела в потолок и убеждала себя, что я правильно сделала, отказавшись от разговора с ней. Каждое утро я плелась на вокзал, потом домой, а потом — опять на вокзал. Я высохшей улиткой ползла по пыльному асфальту, едва шевеля усиками и уже не чувствуя даже жажды. Что было бы, если бы я согласилась? Интуиция мне подсказывает: крах. Кир бы вцепился в идею, что с Сахарой может быть что-то не то, как дрессированная гиена. Он бы подумал, что я хочу знать, сделал ли он с ней что-то. А если так — значит, есть за что. Значит, есть вина. Значит, он не сумасшедший. Но зачем, зачем он мне доверял. Не обмануть его — предать Сахару. Спасти Сахару — утопить Кира. Сколько я думала о нем… Нет такого числа, чтобы измерить глубину этого океана. Мне кажется в каждой прошлой и в каждой последующей жизни я — преследователь, браконьер, хищник. Я бреду за его гривой, за его бивнями. Я топчу землю, как Шива, из-под ног которого вздымается пыльная буря. Я иду, чтобы забрать у него все, что он любит. Свободу, спокойствие, красоту. Я иду, чтобы подарить бумажный муляж мертвых глаз, искалеченную матерь, изрешеченное чувство любви. Ты больше никогда не сможешь полюбить, сынок. Все, что тебе останется, сомневаться: а не сошел ли ты с ума. Тебя не научили себе доверять, и я сделаю все, чтобы ты лишился последних капель гордости. Да-да, красочно, правдиво. Но тропа размышлений о Кире мне подсказала: тебя будет мучить не убийство. Пусть даже она является самим дьяволом тебе во сне, пусть пугает и страшит, как страшит козья голова, вывернутая на сто восемьдесят. Пусть даже она бьется агонией из-за зеркала, проступает в дреме красными неживыми глазами... Пусть. Мучить тебя будет другое. То, с чем время справиться не сможет. Забрать чью-то жизнь, как оказалось, не так сложно. Шлейф, тянущийся за мной, совсем скоро превратится из звенящего широкоглазого осознания того, что я натворила, в хохочущее прозрение. Я сломала сразу три жизни. И не просто жизни — а ее жизнь. Его жизнь. Сахара станет ядовитой, озлобленной, вечно скрывающейся. Возможно, она не попадет в сумасшедший дом. Зато — изучит все грани ярости. Станет жить дикой собакой. Зыркать на каждого приближающегося остервенело и остро. Совсем скоро в ней погаснет тот огонь, который я любила. Он превратится в колодец. Она усядется на его дне, чтобы копаться внутри своей грудной клетки. И не почувствует ничего. Кир станет штормом. Цунами. Он разъярится, возненавидит. Познает каждый угол комнаты, в которую себя запрет. Ему предстоит утонуть в человеческом одиночестве. Он перестанет быть мальчиком. Юношей. Молодым мужчиной. Он станет затворником. Брошенным. Будет искать ответ, которого нет. Умерла ли? Как? Ему останется только поверить. Окунуться в горе. Отпить из этой чаши с жадностью пустынного верблюда. Никто из них этого не заслужил. Как я — не заслужила их. Ни чувства, подаренного Сахарой, ни Кира, отчего-то бывшего добрым ко мне. В конце июля я подошла к парню, раздававшему листовки, и попросилась на работу. Меня взяли. Акт 5. Кольцевая композиция Вечерело. Марат и мама смотрели телевизор. До этого я час слушала, как он перебирает аккорды. До этого я сказала, что больше не выйду на работу. Передо мной лежала разрезанная симка. Я сложила в рюкзак кое-какие вещи, скопленные деньги, томик Маяковского. Я потеряю его через несколько лет, когда буду быстро собирать вещи, чтобы, как я тогда думала, познать дзен и, может быть, начать жить. Но об этом позже. Все это чинно лежало под кроватью. Стукнуло десять вечера. Я гипнотизировала кусок бумаги, лежащий передо мной. То, что мне нельзя было читать. То, что, может быть, Сахара разорвала бы в ту же секунду, как увидела. Ее «предсмертная» записка. Она не приехала. И с первым дождем сентября я перестала ходить на вокзал. Она исчезла из моей жизни внезапно, а из меня годами будут вываливаться внутренности, потому что дыра от ее ухода не зарастет. Записка. Ее стоило бы сжечь. Но, намереваясь хотя бы взглядом проникнуть в этот листок, я все время тормозила. Разве могу я стать человеком хуже? Разве была я когда-нибудь хорошей? Мне было без двух часов восемнадцать. У меня был паспорт, аттестат и двадцать тысяч. Зеленый осколок, в котором жил дух-хранитель, и уверенность, что мне нужно исчезнуть. Через два часа я уйду. Без предупреждения и оправданий. Совсем, как три года назад поступила она. Папа был прав: я просто ее дочь, и ничего больше. Марату оставлю «спасибо» в виде брелока-гитары — единственной вещи, которую я купила за почти четыре месяца здесь. Я была опустошена. От меня, краснеющей под взглядом Сахары, ничего не осталось. То, что взяло в руки ее записку, больше не было плаксой-Уной. Или веселой Уной. Или Уной авантюристкой. Я больше не была кем-то. Я не могла вспомнить, что я чувствовала, впервые унюхав сыр, который Сахара протащила в нашу комнату. Я даже не могла представить себя в той комнате, хотя поначалу, просыпаясь в мамином доме, мне на несколько секунд казалось, что я там. Я слабо чувствовала вкус еды. Меня ничего не смешило. Я измеряла время желанием уснуть. Я печально выросла и сильно изменилась. Записка Сахары не повергла меня в шок, а только села новым шлакоблоком на моей груди. Я прочитала ее, сложила втрое и положила в карман рюкзака. Я больше никому не принадлежала. Я уходила единственным выжившем с поля, полного развороченных трупов. Мои ноги утопали в фарше из человеческих привязанностей, кроссовки хлюпали, колени подкашивались. Я уходила единственным, кто не сможет это пережить. Чья жизнь застопорилась в одном кадре. В одном дне. Где я пробиваю сестре Марии висок, а Сахара меня спасает. Что потом? Я неблагодарно крошу ее жизнь, а жизнь Кира выворачиваю наизнанку. Ну ты прям пуп земли. Не думаешь, что слишком много чести такое творить для тебя, мелкой сошки? Думала. Думала столько, что кровь носом пошла. Но вывод меня не обрадовал. К сожалению, я — это тот эффект бабочки, о котором не хочется знать. Я бы ушла днем, чтобы не так драматично. Но мой поезд был в два часа. Я натянула джинсы, перекинула рюкзак через плечо, взяла куртку. С днем рождения. Ха-ха!