Аварийная исповедь

Уважаемые следователи, товарищи прокуроры, обвинители, присяжные заседатели, дознаватели и все, все, кто будет вспоминать меня с осуждением, с бравадой, с омерзением до червоточины в десне и неконтролируемого слюноотделения. Я обращаюсь в первую очередь к вам. То, что случилось, — не моя вина, но моя ответственность. Жизнь молодой, здоровой, блестящей девушки оборвалась из-за разжиревшего казнокрадства, пульсирующего тщеславия, алчности и слепой веры в то, что воздаяние — это для таких, как я. Вы, приверженки и приверженцы революции, разве в это верили? Вы, кому впору задумываться о пенсии, кто осваивал целину ценой своих хребтов, кто боролся за лучшее будущее, о таком ли классовом разделении вы мечтали? О, это именно об этом! Задумайтесь хоть на долю секунды, будь я человеком семейным, будь за мной твердое «нет», будь со мной на всем целом свете хоть одна какая-нибудь даже горластая баба, разве судили бы вы меня с таким остервенением? И с другой стороны, товарищи. Не будь у сестры Марии накраденного, не роди она от престарелого жида в погонах (а ведь именно так вы их называете), не поддерживай ее под локти десятки рук, которые моют друг друга? Одобрили бы вы ее? Кир — залюбленный сын, скорее, перестройки, чем собственной матери, унаследовал от нее достаточно, чтобы решить: если и есть на него секущая управа, то уж точно не в стенах этого интерната. Вот, что рождает беззаконие в стране, где богатство для богатых, а бедность — для бедных. Не думайте, что я жалуюсь или прибедняюсь. Это не в моем характере. Мне доподлинно известно, что изменить ничего нельзя: ни в прошлом, ни в будущем. Потому мне и хочется вам сказать: если кто и виновен, то они оба — сестра Мария и ее сын. И хоть тысячу лет ведите расследование и ищите подтверждения собственных убеждений о ее праведности или, напротив, натянутой честности (мол, «Я злобная, мелочная и агрессивная, правда. Но я не убивала!») — все равно, поздно или рано, вы откроете глаза и поймете: виновна сестра Мария, виновен ее сын. Первая — за попустительство, жестокость, богохульство, если угодно, и предательство. Второй — за никчемность, слабость, загнанную агрессию и злонамеренность. Если после всего случившегося и того, что случится, вы решите, что я изъясняюсь витиевато, я добавлю конкретики: Нину убили сестра Мария и Кир. Первая — расшатала и без того неустойчивую психику, растоптала хоть сколько-нибудь существующие надежды на будущее. Второй — насильственными методами добился от нее расположения, использовал ее доверчивость, врал, а после того как она забеременела и вовсе решил умыть руки. Представьте: вашей жене, дочери или матери нужна экстренная помощь, здесь и сейчас, перед лицом мучений, насильственности, смерти. Есть близкий этой женщине человек, стоящий в шаге от нее и ничего не предпринимающий, будет ли он виновен? «В чем причина его бездействия?» — спросите вы. Вам ответит любая из нашего интерната: создать новую жизнь несложно. Но дальше? Что сделала моя мать, родив? А отец? А родители остальной сотни, здесь проживающих? То же, что Кир. Решил сделать вид, что это его не касается. Прозаично для только-только ощутившего себя мужчиной сопляка. Что оставалось Нине? Она сказала мне: пятьдесят лет назад женщины в ее положении топились. Не верится мне, что уважаемые люди, берущие в руки чужие судьбы, не знакомы с Шолоховым или Достоевским! В ее действиях вину выше обозначенных личностей не заметит только тот, кто злонамерен обвинить невиновного. А теперь настала пора и для личных откровений. Я не уверена, что доживу до утра. Более того — я почти уверена, что это лето станет и моим последним летом тоже. Эта ночь из тех, что, если переживешь, придется искриться до старости. А я не чувствую, чтобы у меня остались хоть какие-то силы. Останься они — я бы тут же отправилась к старой карге, чтобы вспороть ей ее рыбье высушенное брюхо. По-настоящему. Что, товарищи, осуждаете? И правильно. Я вас-то и товарищами называю только потому, что знаю: вы привыкли к этому прозвищу, затирая казенные коричневые лавки своими чиновничьими задницами. А сейчас мне только хочется рыдать. Стенать, выть и уснуть, зная, что пробуждения не будет. Потому что вы, может, одно самоубийство и спустите ей с рук, но два… Два. Сколько нужно смертей, чтобы те, кто в состоянии решать, остановили беспредел? Писать мне более тяжело. Сильно стучит сердце, будто поднялось давление. Но я намерена обозначить три вывода. Первый: сестра Мария и ее сын Кир — убийцы и достойны самого жестокого наказания. Второй: будь моя воля, будь у меня силы — глядя на ваше безразличие и стойкую тенденцию к безнаказанности — я бы убила их сама. Третий, трагичный: Нина забрала с собой мой смысл. Если до этого вы о чем-то догадывались или подозревали, будьте уверены — в своих догадках вы правы. И оттого должно стать яснее: жизнь для меня более не составляет никакого веса. Прощайте! Желаю задохнуться от груза собственных решений.