Аварийная исповедь

*** Чей-то дом. Трещит радиатор. Воздух сухой, жаркий, царапается. Тишина, какой не бывает даже в маленьких городах. Тишина чистая, полезная, божественная. Я вижу в окно сугробы. Они лежат холмами из пепла, собранными кусками бумаги из миллиона писем, что я так и не отправила. Горизонт алеет. То был рассвет. Наверное, все-таки рассвет. Первый луч рванул пространство насквозь, как старая Василиса как-то рванула рукав ветхой ночнушки. Не было потом этой ночнушки. Вернее, она осталась без рукава. Вещь-инвалид — такую дряхлоту не починить. Луч добирается до деревянного окна и бьет холодом — не греет. Вдруг посреди зимнего пейзажа я четко слышу дрозда. Это ясная, громкая песня. Усилится и затихнет. Усилится и затихнет. Мне становится тревожно: откуда посреди зимы дрозд в здешних краях. Я ощущаю на плечах шерстяной платок. Помню, что она мне дала его, но нигде, нигде ее нахожу. Выглядываю в окно, а там — ничего, ничего, ни-че-го до горизонта. И мне становится страшно. Белая бесцветная пустошь. Воет рассвет новой мукой. Скрипят половицы под моими беспокойными ногами. Вдруг я четко чувствую: я здесь не одна. А тот, кто прячется, показываться не собирается. И он мне враг. Я хочу выбежать, но дверь закрыта. Хочу закричать — голоса нет. Только солнце становится выше и выше, ярче и ярче. Больше никого не вижу, никого не зову. Хлопаю губами, пытаясь справиться с тремором в сердце. Чей-то глаз заглядывает в окно. Кажется, я схожу с ума. Только и видно, что радужка гиганта на целый пролет. Каряя. Проснись, проснись, дурочка! Я живу в этом сне десять лет. Иногда меняются декорации. Иногда — я знаю, кого хочу найти. Иногда — меня преследует старуха. Дьявольски бодрая, шизофренически живая. С цепкими паучими лапами, гонится за мной на четверых, но... Итог всегда один — я просыпаюсь в полубреду, вспотевшая и уставшая. Знаю одно: еще пара недель, и череда кошмаров отступит снова. Пройдет время. Они вернутся. А я все также буду просыпаться, не понимая, для чего каждый мой день вообще происходит. Потом я обычно иду пить кофе. *** У него острый нос, раскосые глаза. Я видела в них азиатчинку, хотя он был светловолосый, так что глупо было об этом думать. Но я смотрела и видела — знакомые пепелище, выжженное поле пыли после неурожая, солнце и морщины от солнца, собранные на лбу. В первую нашу встречу он сказал: «Лысый», и это не возымело эффекта. Потому что тогда я не знала ни сколько у него подписчиков, ни откуда он родом, ни почему он бреет голову. В тот май я только-только приехала из моего «индийского года». Это была попытка словить дзен. Просветлиться. Вылезти из депрессии. Простить себя. Начать жить заново. Обрести собственный голос. Мой, только мой — не сестры Марии, не Сахары, не критика, который казнил меня несколько раз в день. Я хотела перестать звать во сне маму. Выровнять воспоминания о первой любви. О первом предательстве. С моей стороны. С ее — тоже. Прогнать осадок. Докопаться до дна колодца, в котором я пыталась себя утопить. Голова трещала, как у прокаженной. Прошло почти десять лет, а я изо дня в день жевала ту же самую ментальную жвачку, как подросток под солями, глупо вперивший взгляд в небо. Оказалось, время лечит тех, кто хочет лечиться. Те, кто не может вылезти из омута памяти, остаются больными. Так я застряла. Дурная бесконечность — о ней писал Гегель. Это случилось со мной. Замкнутый круг. Колесо для хомяка. День сурка. Я читала скучные книги перед сном, пытаясь заснуть. Что-то очень сложное, очень сухое. Я задремывала под Аристотеля, а через десять минут просыпалась, и все повторялось заново. Я покупала десятки философских трудов в надежде, что они помогут мне заснуть. А они тренировали мой мозг и отправлялись на барахолку, едва я заканчивала очередной акт слезливой личной трагедии над тем, что не могу спать. В тот майский вечер я заглянула в кофейню, куда не заглядывала раньше. Кто-то выступал. Я забилась в угол, потому что мест больше не было. Знакомство через полчаса было ключевым для года, о котором речь пойдет ниже. Мы познакомились на курилке. Он сказал: «Меня зовут Лысый», и я подумала, что знакомство продлится десять минут. В ответ на неловкое молчание пополам со стыдом за другого человека, он ткнул сигаретой в плакат, на котором в списке было это имя. Я поняла: литературно-музыкальный вечер. Назваться «Лысым», когда ты без волос — это настолько очевидно, что очень удачно. Я много на него смотрела в первые месяцы. Потому что у меня больше не было работы, а я ее искала. И моей работой стало его лицо. Жизнь сложилась удивительным образом. Тогда, едва мне стукнуло восемнадцать, я прыгнула в первый попавшийся поезд. Уехала на север. Работала черт знает кем. Вернее: кем только не. А после — обросла людьми, как дерево листьями по весне. Они тянулись ко мне, а я отталкивала. Они чувствовали что-то неладное, а я никому и ни о чем так и не рассказала. Я была продавцом, официанткой, «девочкой с ксерокса», я варила кофе, выгуливала собак, раздавала листовки, ставила шоколадные конфеты на конвейер, мыла машины, а в итоге уехала в другую страну на целый год в качестве няни. Потом — появился Лысый. Можно подумать, что он чаще меня раздражал, чем был приятен. Это, бесспорно, так. Возможно, первого всегда было больше. Но так происходит у всех, кто втягивается в работу с творческим человеком. Ты ставишь перед ним обязательства, а он их игнорирует. Что я могла. Ночами напролет слушала о его разбитом сердце и о причине, которая его разбила, помогала решить, что публиковать, а что нет, искала отели, подходящие ему, залы, подходящие ему, публику, подходящую ему, налаживала рекламу, утверждала визуалы, картинки, тексты. Я вела одновременно сто списков, держала двести заметок и поддерживала триста активных чатов. Оказалось, я была в этом хороша. Оказалось, ему нужен был кто-то, кто умел заземлять. Лысый стал мне другом. Не до конца. Но до той степени, до какой это, вообще, было возможно. Он видел меня лучше других. Говорил: ты потрясающе открытый человек при условии абсолютной недоступности. Он был прав. Я вовлекала его в разговоры, делилась знаниями и историями из жизни. Той жизни, «второй», ненастоящей. Там, где я не чувствовала себя собой. Где было тело, но не было меня. После восемнадцати. После поезда до севера. После разочарованного материнского лица. Более того — после деревянного свода над моей головой, под которым творилась магия. После громыхающей форточки, когда я споткнулась в хранилище еды. После первого в жизни путешествия на «Волге». Из жизни, где я жила то в общежитии, то в мелких однушках, первый месяц в которых я вздрагивала по ночам от каждого шороха — лишь бы не было тараканов. Я могла поделиться с Лысым мнением по любому вопросу. Представлением. Воображением. Воспоминанием из другой страны. Из моих бесконечных работ и вынужденных знакомств. Но я ни словом ни обмолвилась о детстве, о юности, о первой любви, о том, что было после. О том, вернее, что после не было ничего. И это ничего стало всепоглощающим. Таким, что мне приходилось убиваться в разных смыслах, чтобы не концентрироваться на мысли: а зачем мне это ничего тащить за собой еще десятки лет. В тот май Лысый дал мне работу. Предложил процент от выступлений. Расположил к себе. А в конечном итоге, если бы он так сильно не заинтересовался Сахарой через пару лет, возможно, все бы закончилось по-другому. В общем, даже спустя десять лет, вены рассуждений качали кровь к ее сердцу. Глупости. За годы вынашивания этих мыслей, я слишком изменилась. Сначала работала на износ сразу в нескольких местах. Потом пыталась отмолить свой грех. Перенести доброту, которую должна была привнести в мир вместо разрушения, детям. Две прекрасные девочки. Они плакали, когда мы расставались. Их мать меня благодарила за помощь. Мне было неловко и жалко их бросать. Но их жизни и моя расходились. Я поехала на юг, потому что за восемь сраных лет так и не съездила к морю. И вот — вот. Мне было посильно снимать квартиру и платить по счетам. Я что-то откладывала. Купила хороший телефон и постоянно с кем-то переписывалась. Ставила на фон видео в соцсетях. Посмотрела тысячи документалок про разоблачение убийц (какая глупость — вернуться на то самое место. Спорим, не покинь я интернат, я бы эту глупость допустила дня через три). Сотни — про психотравмы. Десятки психологов мне твердили: я жертва, меня сломал несчастный случай, а добила — ее решительность выставить меня из той ситуации и жизни вообще. Они говорили: мне не дали пережить боль, меня намеренно бросили, чтобы я всю жизнь мучилась. Это не моя вина, это ее вина. В какой-то момент я начала в это верить и временами (довольно часто в тот период) ненавидела Сахару за то, что она меня действительно «выставила» из жизни. Что бросила. Что даже не спросила, что я об этом думаю. Она сказала: «Это наша последняя встреча» так, будто это было решенным фактом. Вина, свалившаяся валуном, была мне непосильной ношей. Потом я бросила такое смотреть. Лысый был с южных берегов. Мы проехали с ним полстраны. Спали как на клоповых матрасах в общежитиях, так и в хороших отелях. Он слышал, какой у меня сон. Пытался помочь. Потом — перестал. Я попросила. За все это время мы даже ни разу не обнялись. Я бы не смогла рассказать подробно, что происходило в те годы. Время утекало сквозь пальцы, сыпалось, как песок, сквозь который блекли последние воспоминания о реальном. На смену приходили заменители — то, что я пыталась удержать, а потому выдумала заново. Сезоны менялись со скоростью света. Из режима не думать-не думать-не думать я плавно пришла к тому, что только и думала об этом. Но потом, наконец, перестала. Перегорело. Наитие спустилось резью и светом: никогда и ничего уже не исправить, а раз так — значит, не на что надеяться. Осенью, спустя десять лет, отметив двадцать седьмой день рождения, я успокоено выдохнула. Прощения, освобождения и облегчения не случилось. Я просто, наконец, приняла то, что вина за сломанные жизни Сахары и Кира, а также за унесенную жизнь сестры Марии, навсегда со мной. Что я — потерянная лодка для маяка, сорванный голос, утреннее эхо степи. Когда-то я кого-то любила... Да? Потом все кануло в котел. Брызги из него до сих пор жгут мне веки. Иногда я оборачиваюсь назад и думаю: Господи, сколько всякого случилось. Потом смотрю на себя в зеркало. Понимаю: в те двое суток случилось куда больше. Иногда — хотя я вру сама себе, ведь такое случалось часто — я сильно окуналась в представления, что произошло после. Моделировала, как инженер, даром, что не на бумаге. Я оставляла раны на своих губах, думая об этом. Что случилось с Киром. Нашел он ее тело или нет. Кем стал. Каким стал. Как удалось Сахаре это пережить, да и удалось ли. А если да — то где она сейчас, что ее интересует, с кем она засыпает. Была ли я «развлечением», как однажды сказала азиатка про то, что между нами происходило, или она встретила другую девушку. Была ли она с ней такой же, как со мной. Вспоминала ли меня хоть иногда. Презирала ли. А еще — думала ли о том, за что презирать ее впору мне. Ее любовь сделала из меня красивого внутри человека, духовно богатого, всемогущего. Благодаря ей я стала выносливой, стойкой, трудоспособной, смелой. Я стала умной и понимающей. С открытыми объятиями, с готовностью приголубить, без страхов познавать новое. А одновременно с этим — она истязала, пытала и в результате изуродовала меня. Растоптала. То, что я себя собрала, — ее заслуга. То, что мне пришлось это делать, — ее вина. А в чем моя вина, я и без огласки знаю. Мне кажется, если Сахара и Кир жили эти годы счастливо, значит, я определенно их не заслуживаю. Если нет — то мне впору умереть мучительной смертью. Я знала — эта дыра не зарастет. Однажды именно она станет причиной и последней каплей, чтобы, отбросив все страхи, сделать что-то решительное. Непоправимое и вместе с тем неизбежное. Через десятки минут ментальных лабиринтов я проваливалась в дурной слабый сон. Сахара исчезала с территории сознания и появлялась в море подсознательного. Конечно, вместе с ней. И я увязала все глубже. *** То была первая неделя февраля. Это был второй год «южного периода» и двадцать восьмой год моей жизни. Зима была лояльная, но стояла в пике. Снег выпал и тут же растаял. Я жила в городе, который при желании можно за день пройти насквозь на своих двух. Выбрала его, потому что в нем жил Лысый. Потом оказалось, что до моря полчаса на автобусе, а в другой стороне — горы и пещеры. Это тоже стало причиной. С утра я отрезала себе волосы. Немного — просто, чтобы не мешались и не щекотали плечи. Отрезала и подумала — а почему бы не отрастить. Открыла окно, чтобы проветрить квартиру. Замерзла. Почти два часа я сводила списки в один длинный скучный отчет. Я сама установила себе требование вести этот отчет. Сама делала. Потом — сама проверяла. Лысый ждал меня на обед в двадцати минутах ходьбы. Я хотела успеть до этого. Быт мне помогал. Спасительное однотипное. Уборка, стирка. Сведение табличек. Во всем этом была методичность. Мелодия, как у Сати. Монотонность и меланхолия. Еще — йога. Я начала делать практики в Индии. Сразу как закончился месяц молчания. У меня был договор с той женщиной — матерью двух девочек. Я работала в ее ресторане официанткой, потом она повысила меня до администратора, а после — увидела, как я заняла обеих ее дочек на обеденном перерыве. Я с ними ладила. Дети давались мне несложно. За следующие три месяца я получила подработку няней, надбавку и предложение с полным пансионом поехать на целый год в страну сари и красных точек на лбу, чтобы сопровождать ее детей, пока она занята. Но я отправилась туда заранее — почти за три месяца до того, как они приехали. Поехала, потому что хотела верить, что что-то изменится. Что мне может что-то помочь. Я впервые летала и видела облака, потом — пальмы и по-настоящему других людей. Думала: какая планета огромная, Боже. Как это, вообще, возможно. Вот — была заперта в четырех стенах, а в них концентрировался весь мир. И вот — другая часть белого света, контраст невероятного богатства и ужасающей бедности, а мне только и хочется, что стать частью пейзажа, раствориться в нем, исчезнуть. Я пошла в маленький храм неподалеку от своего жилища, и послушала первого же человека в оранжевом, который говорил: «Silence, just silence, and you will see the result». Я знала — это просто практика. В том храме многие молчали, либо просто делали вид — не знаю. Но я замолчала тоже. Добрый человек в оранжевом убеждал, что мозг очистится, а за мозгом — прояснится зрение. Потом — станет легче. За месяц я не произнесла ни звука. Жила на отложенное, потом — на деньги, которые мать тех детей перевела мне за подготовку ее дома к приезду. Из-за того, что она для меня сделала, ее впору назвать «патронессой». Иногда мне кажется — и каждый раз все четче — что я улетела оттуда не потому, что мои попытки «просветлиться» не заканчивались ничем результативным. А потому, что я интуитивно почувствовала, чего она от меня хочет. Хотела ли — я никогда не узнаю. Мне было двадцать четыре года, и я молчала тридцать один день, чтобы задушить в себе вину перед Сахарой. Впору сказать: я не была готова к интрижкам. Но в памяти против воли всплывает другое. Я ходила на несколько свиданий. И сначала это были мужчины. Два парня с разных работ. С одним из них я даже пошла на вторую встречу. С ума сойти, каким глупым мне казалось то, что я делаю, прямо во время того, что я делала. Но было интересно и по-доброму смешно, оба заплатили за ужин, оба провели меня домой. После — я писала красивые сообщения, что наши дороги, пожалуй, не смогут пересечься. Подробности не уточняла. Я думала: может, дело в этом. Может, отношения с Сахарой убили во мне веру в то, что можно нормально. Без лютой ревности, скандалов на пустом месте и дистанции, которая появилась между нами последние дни. Но, конечно, дело было не в этом. Подумав получше, я решилась встретиться с девушкой. Не конкретной, просто приятной, без видимых намеков на что-то серьезное. Просто, чтобы разобраться — нужен ли мне человек рядом, чтобы спастись. Чтобы сбросить напряжение перед первой встречей (а я почему-то нервничала), я пригласила ее в бар. Она пришла в клетчатой рубашке, хорошо пахла и показалась мне безопасной. Алкоголь развязал язык, у меня получалось ее смешить. Все закончилось неожиданно и неприятно. Коктейли были слишком крепкими, я хотела секса, а потому ей на раз-два удалось увести меня в туалет. Вспоминая об этом, я ежусь. Интим с незнакомкой в туалете — хуже не придумаешь. Впрочем, ничего так и не случилось. Едва она запустила руки мне под футболку, среди общего шепота приятных фраз на ухо, слюнявых пьяных поцелуев, она вдруг произнесла: «Я бы Сахару перешла, чтобы это повторить». Это был знак — я знаю. И это меня напугало до черной хтони, до хохота никак не забывающейся тени-преследовательницы. Как если бы Бог (или Дьявол) был и указывал мне, что делать. Как если бы он вложил предостережение в чужие кукольные уста. Это было зловеще, эзотерически, потусторонне. В груди похолодело и оборвалось. Дело было не в физической близости, романтике или конкретной девушке. Вселенная запретила мне отпускать Сахару. Вовлекаться в кого-то. Становиться ближе. Погружаться в темноту другого человека. А без этого будто весь процесс терял смысл. Я не смогла бы отпустить воспоминание о том, как правильно и хорошо это было с ней. Видела бы ее лицо вместо лица того, кто был в реальности. Представляла бы ее губы вместо тех, которые целовала. Потому все, кто мог быть вместо, казались избыточными. И все это мне поведало нечто свыше. Я потребовала у нее остановиться. Извинилась. Скрыла, как трясутся мои руки. Вышла из бара абсолютна трезвая, с тахикардией. Как она могла выпалить про Сахару в такой момент? Как могла она знать? Почему подобрала именно это слово для придания красок возбуждению? На какой-то момент воспаленное совпадением сознание подкинуло идею, что и девушки этой-то вовсе не было — что все это мне привиделось, явилось галлюцинацией, чтобы я поняла: или Сахара, или другие, отпусти ее — и найдешь новое. Мне казалось, что я схожу с ума, что я осознаю это и не контролирую. Тошнило. Я много скурила, пытаясь прийти в себя, угомонить дрожащие пальцы. Нет, я была лихорадочно уверена: это — божественное проведение, монолог Создателя в мою сторону. Поэтому с тех пор мой дом кишел амулетами. Я хотела наказания от сил свыше и ужасно, ужасно его боялась. Может быть, попытка осмыслить вмешательство потусторонних сил в мою жизнь таким образом и привела меня к тому, что я выбрала индуистские практики неясной мне природы в качестве искупления. Но на тридцать второй день марафона молчания… Ничего не изменилось. Я открыла рот со словами: «Надо же», и все было так, как и до этого. Потом тот же человек посоветовал воздерживаться во всех сферах жизни. От избыточной еды, от привязанностей, от секса. Опять. «Even… with your hands, you know», — добавил он. И я снова решила попробовать. Люди в этом храме говорили, что отсутствие половой активности — то, что действительно дает результат. Внутренне я понимала, что либидо придется переносить в другую деятельность, а потому параллельно начала делать асаны. Очень быстро мое тело стало крепче. Я училась дышать и видеть по-другому. Не думать о всяком таком. Не трогать себя. Не вспоминать о Сахаре. Я провела в аскезе три месяца. Я думала: чем меньше я ворошу собственное желание кем-то обладать, тем меньше его остается. Но это было не так. Просто мне сложно было себе признаться, что я так никого и не захотела по-настоящему кроме нее. Мать моих воспитанниц что-то чувствовала. Иногда я ловила ее протяжный взгляд с поволокой, когда занималась с девочками. Но не могла на него ответить. У меня не было доказательств, с какими намерениями она предлагала мне больше денег и лучшие условия. У меня была только интуиция и почти весь год я говорила себе: «Не сходи с ума». Эта женщина, чей муж остался в России, говорила: вижу, что тебе плохо, как же мне помочь тебе... А потом — заказывала цветы в дом, я их расставляла на кухне и в гостиной, в ее кабинете и в спальне, а они невзначай оказывались на моем прикроватном столике с подачи ее тонкой руки. После она говорила: «Несправедливо, что они пахнут везде, кроме твоей комнаты». Я сдержанно благодарила ее, но на третий раз, когда с цветами появилось приглашение на ужин тет-а-тет, купила билет домой. Видимо, просветление было не для меня. Вернувшись на родину, я поняла, что настала пора увидеть море. Там я и встретила Лысого. Он ждал меня, закинув ногу на ногу. Заказал два кофе. Татарские закуски. Читал «Шумерские мифы» и, стоило мне подойти, тут же сказал: — Как у них получалось знать о вселенной больше, чем у нас? — Но вряд ли они могли составлять такие же красивые таблицы. Я положила перед ним телефон, на экране которого пестрили разноцветные графы. — Фу, — бесцветно сказал Лысый, — зачем ты каждый раз это делаешь, я же его не читаю. — Мы тратим твои деньги, — уточнила я, — тебе стоит хоть иногда заглядывать в бухгалтерию. Он заглянул. Помолчал. Потом на лице его появилась улыбка, хотя она ему не сильно шла. — Мы едем в Москву, — наконец, выдал он, когда молчание затянулось, а я не смогла его разгадать. В первые дни того года столичные бары казались далекими победами. Выступить там для него значило новый виток развития и следующий этап интернет-популярности. Пока его статистика росла, я думала только о том, как бы успеть все в областях. Но Москва — ему это было на руку. Он сказал: — Связи, Уна, меня зовут на разогрев. Но, я думаю, — он толкнул мне телефон, — хватит ли нам денег для аренды зала? — Мало времени, — сказала я. — До марта месяц. Мы же решили уйти от конторы «На коленке» и делать нормально. — А если это будет приятная авантюра? — Когда ты так улыбаешься, у тебя немного едет глаз, все в порядке? — уточнила я. Он хохотнул, потому что знал, что я все сделаю. *** К вечеру похолодало. После обеда я долго просматривала страницы с барами, залами, холлами. Хотя до крупных площадок было далеко. Пожалуй, поэтическая стезя, вообще, не для крупных площадок. Но это была уже не моя зона влияния. В полдевятого мне написала новая знакомая, которую я встретила в сети. Иногда мы переписывались, обсуждая бытовуху и последние прочитанные книги. Нельзя сказать, что все было так уж плохо. Сидеть на месте и страдать десять лет я бы не смогла. На самом деле было много хорошего. Весной — нарциссы и тюльпаны, которые продавались за копейки на каждом углу этого городка. Летом — пляжи, осенью — горы, зимой — кофейни и домашний какао. Фоновая депрессия часто отпускала меня, я будто оборачивалась к новой двери — вот-вот, и она скрипнет, откроется… Но потом — снова слышала внутренний зов. Монашеское «ом-м-м», в котором я разбирала и собственную никому ненужную верность воспоминаниям, и призыв к тому, чтобы помнить печальное в деталях, и напоминание, что между мной и счастьем есть то, что не получится перейти. В девять опять пошел снег. На фоне шел обзор какого-то фильма, который я никогда не смотрела. Я таращилась в окно, хотелось спать. Подумала: наверное, самое время лечь. Но едва моя голова соприкасалась с подушкой сон как рукой снимало. Я взяла в руки третий том «Полного курса социологии» и решительно сказала ему: ну, уж если ты меня не усыпишь, придется идти к врачу! Четыре страницы скучнейшего текста заставили глаза слипаться. Я нырнула под одеяло. Дрема шла быстро, и я только успела подумать: как странно, я очень давно так быстро не засыпала. Неужели это месиво, наконец, отступает... Так и проходили мои дни — упершись взглядом в одну точку, я плыла по течению, усугубляя мешки под глазами. Я думала про то, что читаю, о том, что смотрю, что слушаю, с кем говорю. С прошедшей осени — считай, полгода — я чувствовала себя неплохо. Мелкие радости стали весомыми, осознанная зацикленность на произошедшем сходила на нет. Я больше не была девчонкой. Сквозь меня прошли годы, заблуждения, озарения. Я запрещала себе думать о том, о чем не стоило. Завтра я проснусь, выпью кофе в ближайшей кофейне, пойду в гости к Лысому показывать ему залы, которые подобрала. Пусть оценит, что понравится. Потом — будет март, потом — лето. Моя жизнь больше не была связана ни с чем из прошлого. Я отбросила идею изо дня в день воскрешать имена и лица, которые давным-давно исчезли с радаров. Может быть, поэтому засыпать снова стало проще.