Аварийная исповедь

Февраль в южных краях — уже больше тепло, чем холодно. Уже не куртка, а пальто. Не зимние ботинки, а весенние. Но, следуя на север, приходилось напяливать на себя сто слоев одежды. Таща за собой чемодан, я вспотела. Лысый махал мне удивительно бодро, стоя у входа на вокзал. — Ты зачем так разоделась? — вместо приветствия спросил он. — Не хотела занимать место в чемодане, — с одышкой отозвалась я. — Надеюсь… Нам попадутся… Нормальные соседи. Лысый забрал у меня чемодан с видом, что лучший сосед для меня уже на месте, поставил и свой, и мой на ленту досмотра и с поразительной легкостью схватил оба чемодана с другой стороны. Он был навеселе. Даже показал фокус с подбрасыванием сигареты. Он словил ее ртом и сказал: — Тебе тоже стоит так научиться. Это располагает людей. Я предпочитала классический способ доставки сигареты из пачки в рот. Улыбнулась. — Если бы ты еще мог корабли вместо дымных колечек выдыхать, все девчонки были бы твои. — Только те, которым нравится Гендальф, — он сел на корточки и провел так некоторое время. — Ты в настроении, — заметила я, посматривая на часы, — случилось что-то хорошее? — Приятно оказаться в большом городе маленьким человеком, — он пожал плечами. — У меня, знаешь, есть предчувствие… — Только не снова… — Не закатывай глаза! — с убежденной серьезностью продолжал Лысый и даже поднялся. Я посмотрела на него снизу. Привет, очередное предчувствие, прозрение, мистический опыт. Он продолжил: — Я чувствую, что кого-то встречу. И… Как будто этот кто-то уже здесь, с нами. Невидимка, ждущая момента, когда на нее прольется свет. — Ты опять читал на ночь «Обряды Древней Руси»? — Очень смешно, — он перекривлял мою улыбку, — но тебе лучше прислушаться. Насчет тебя у меня тоже есть предчувствие. — Хорошо-хорошо, ведьмак, вещай. — Пока не перестанешь надо мной смеяться, я не расскажу. Он бросил окурок в урну вслед за моим, потом показательно замолчал, глядя на меня. Когда он не был в состоянии я-хочу-серьезно-в-тебе-покопаться, часто было забавно. Мне пришлось уверять, что он, конечно, обладатель третьего глаза, что цифры с ним разговаривают и что это, ну разумеется, не шизофрения. Он не обиделся, только дернул бровями и напомнил: — У тебя на шее древняя стекляшка, слон-хранитель от монаха и серебряная шишка. И при этом ты не хочешь верить в мои предсказания. Я шикнула на Лысого, потому что вокруг уже собрались люди, а мне не хотелось лишнего внимания. До прибытия поезда оставалась пара минут. — Хорошо, — он провел рукой по воздуху и с долей воодушевления сказал: — я чувствую, что в твою жизнь, наконец-то, заглянет любовь. Не без иронии я кивнула. Откуда ему было знать. Я не ждала любви. Мне бы хватило и простого, здорового сна. — А что? Кажется, я не видел с тобой ни одного парня за все время, что тебя знаю. Что это за жизнь, если никого так и не полюбить. Пустое хождение по кругу. Он бесхитростно подмигнул мне, но тут же добавил: — Я, кстати, взял с собой сулугуни. «Кстати» — именно то слово для сулугуни. *** Мы сидели на нижних полках и перебрасывались картами. Стучали подстаканники. Пахло женскими духами, но их быстро перебил запах лапши быстрого приготовления. За окном мелькали голые деревья. Кто-то играл в тетрис, по крайней мере, электронный. Нам предстояло провести в этом поезде два дня. Лысый сидел, подобрав под себя ноги, сгорбившись, как зловещее средневековое изваяние. Масть не шла. Козырем была бубна, а я все время вытягивала крести. А ему, напротив, везло. Он выигрывал у меня третий раунд подряд и забирал орео, которое я ставила на кон. — Не твой день, — злорадно отметил Лысый. — Мне кажется, ты жульничаешь, — поделилась я. — Как? — Это признание слабости, — донеслось в ответ. После следующего проигранного раунда я сдалась. Из пачки у меня осталось два печенья. В косметичке валялась зубная нить. Я теперь вся состояла из вещей, о которых раньше и думать не могла. Ну, например, при большом желании я бы могла взять ватман и нарисовать разными цветами кучу полосок: каждый маршрут поезда, который возил меня туда-сюда. Утрированное место силы. Разве могла я подумать, что буду скитаться, так нигде и не почувствовав себя как дома? В поезде мне было отведено два дня почти полного игнорирования внешнего мира. Только ты и кто-то, кто в очередной раз заваривает «Доширак». *** В поездках Лысый всегда останавливался у кого-то из друзей. Он был социальным и контактным, как прирученная остроклювая птица. Но уже на выходе из поезда я знала, что ближайшие два дня мы не пророним ни слова — он настраивался на волну. Я не знала, может быть, это нормально для творчески активного человека. Зато я знала, что не хочу смотреть, как он сутками смотрит то в окно, то в экран ноутбука, а затем — удаляет, удаляет, удаляет. Раздражается, ругается матом, грызет ногти. В итоге он всегда удалял больше, чем оставлял. Поэтому я снимала себе недорогую квартиру где-то недалеко от места проведения. В этот раз он выбрал бар с неоновыми подсветками по периметру площади. Я пыталась сказать: с лысым черепом это не лучший вариант, у тебя со всех ракурсов будет цветное пятно на… где-то между лбом и макушкой. Но он настоял. Мне хотелось это минимизировать, добавить теплого света, чтобы он не казался инопланетянином. Я твердо решила, что на следующий же день по приезде пойду разбираться с этим. Это была середина месяца февраля. На улице я попала в поток красных цветов, шоколада, поцелуев прохожих. Я бросила чемодан на входе временного пристанища и тут же спустилась в магазин. Купила себе воды и шоколадку. Сандвич в пластиковой коробке. Жвачку. Потом так ничего и не съела. Этот праздник для меня ничего не значил: ни хороших, ни плохих воспоминаний. Только все равно каждый раз было грустно. И каждый раз я позволяла себе пять минут полноценного погружения в мысль о том, как кто-то закрывает ей глаза сзади, целует в шею и дарит очередной хитро выдуманный подарок. Конечно, не я, но все же. И все это без суицидальных рассуждений, убеждения, что «и поделом здесь в одиночестве разлагаться», а еще без мыслей о том, как мне хочется снова стать семнадцатилетней. *** Мы утвердили баннеры на скорую руку, и мне удалось отдать в рекламу объявление о его концерте еще до отъезда. Теперь я мониторила цифры и думала: можно было и лучше. Размешивая ботинками слякоть, мне потребовалось почти полчаса, чтобы добрести до бара. На юге невозможно стать такой грязной за одну прогулку по оживленному городу, как на севере. Поэтому я немного смутилась перед владельцем бара, когда вошла. Он, впрочем, был совершенно адаптирован. Мы сверили смету. Я попросила включить-выключить-и снова включить по очереди весь свет, который там был. Низкая сцена скрипела. Я получила сообщение: «Надо прочитать новый стих». Потом меня угостили кофе, выразили признательность за выбор их помещения. Наверное, я выглядела чертовски уверенно, раз владелец бара это сказал. Откуда ему было знать, что это первый столичный концерт полуизвестного поэта, для которого это огромное достижение. Я посмотрела на свое отражение в окне. Я определенно выглядела увереннее, чем была. А еще — отчего-то мое лицо стало острым в малиновом свете и едва ли не злым — в желтом. Это годы меня ожесточили или все-таки просто неудачный свет? *** Весна приходила в столицу плавно, но быстро. Еще в двадцатых числах февраля от снега ничего не осталось — ни снежинки, ни бурой капельки, ни запаха стылого морозного марева. Асфальты снова стали светло-серыми, в воздух с боем врывался солнечный свет. Когда я только училась справляться с одиночеством, все вокруг было будто перетянуто пленкой. Я не различала оттенков и вкусов, лица прохожих казались мне подобными, скучными, смазанными пальцем в жиру. А в тот день мне стало необычно легко. Я словно стояла у самого-самого краешка, в шаге от спасительного катапультирования, и так ясно видела: когда нечего терять, можно, наконец, хоть на минуточку, хоть на секундочку улыбнуться миру, пока тебя не потянет вниз. Или пока не затащит обратно. Предсказание Лысого подействовало наоборот. Я не ждала, что встречу «свою любовь». Я почему-то стала ждать, что встречу свою погибель. Что мнимое облегчение бывает только перед финальной схваткой, которая всегда не в человеческую пользу. Оказывается, меня запросто напугать знамениями и предсказаниями. Хуже того: я радовалась тому дню, зная, что фоново только и жду момента, когда все взлетит на воздух. *** Днем перед концертом Лысого шел ливень. Хотя начало марта выдалось относительно теплым, дождь стал неожиданностью. Это значило не просто намокнуть по дороге в бар, а потерять людей, которым будет лень выезжать из дома в такую погоду. С самого утра, как и весь предыдущий месяц, меня разрывали звонки. Я бы никогда не подумала, сколько процессов между людьми происходит по самым базовым вещам, если бы не стала помогать Лысому организовывать выступления. Вернее, делать это за него. У меня не было с собой зонта. Такси было не вызвать. Пришлось импровизировать. Прятать голову в кожанке. Все равно мокнуть. И прийти туда к обеду, вымокшей до нитки. До начала оставалось несколько часов. Лысый в тот день был в скверном расположении духа. Проигнорировал три моих звонка, потом ответил лениво и без извинений. Я подумала: хорошо бы все уже началось. Как только начнется выступление, мои полномочия тут же закончатся. Мне останется мелочь. Детали. К вечеру я была выжата. В шесть приехал Лысый. Позвал покурить перед началом. Сказал: — Сможешь отправить цветы? — Кому? — уточнила я, передав ему телефон, чтобы он записал адрес. Но он записал только номер. Выученный наизусть. — Это что? Как адресата зовут? Кому отправлять-то? — Не знаю, — он ткнул сигаретой куда-то через дорогу. — Смотри-ка, какая подъехала. Через дорогу стояла, видимо, крутая машина. Колечки на бампере находили друг на друга. Фары погасли. Черная и блестящая. Грозная. Мотор быстро выключили. Но оттуда никто не вышел. Но это меня не заинтересовало, в отличие от Лысого. — Кого-то на таких довозят ко мне на концерт, а сам я на метро еле добираюсь, — развеселился Лысый. — Скажи, нелепица? — Нелепица, — безразлично подтвердила я. — Так на чье имя отправлять? — Да не знаю, — он раздраженно кинул окурок на асфальт и придавил промокшим кроссовком. — Вчера встретились на разогреве, где я выступал. Сама подошла, но только на три секунды. Вручила мне бумажку с номером и сказала написать. Я написал. Целый день не отвечает. Давай цветы, а? Красивые, какие-нибудь. — Все это из-за трех секунд? — уточнила, правильно ли расслышала. — Всего лишь букет, — рассеянно улыбнулся он. — Что, настолько красивая? — Думаю, я все верно сказал тогда, на вокзале. Помнишь, я говорил, что мне суждено кого-то встретить? Думаю, ее. Странное впечатление от ауры. Притягательное и муторное одновременно. Я затушила окурок о стену и кинула его в урну. Потом подняла окурок Лысого и тоже бросила в урну. Почему он решил, будто можно сорить в общественном месте...