Аварийная исповедь

В тот вечер дождь больше не шел. На улице стоял свежий запах прохлады после дождя, светили фонари, вывески, фары. Свет лился из них настойчивым потоком, отражался в лужах, слепил неподготовленного. В баре, напротив, дымили. Приходилось бороться с дымным удушьем. Потом неволей привыкал, принюхивался, расслаблялся. Лысый надрывался у микрофона, будто тот был ему то врагом, то любовницей. Девчонка лет шестнадцати, сидя в двух столиках от меня, роняла слезы. Я подумала: конечно, это из-за юности, но однажды ей будет двадцать восемь… Потом — тридцать, потом — еще больше. Может, люди, которые сегодня ее обнимают, забудут про нее к тому времени, а, может, — она про них. У нее будет другая жизнь, и другая страсть. А этот вечер останется в памяти проливным дождем, унылыми лицами в метро и удивительной наполняющей силой рифм. Наверное, в тридцать она будет вспоминать эти пару часов с теплотой и ностальгией. Это станет воспоминанием. Кто знает, может, одним из самых, самых… А устроила его я. И мне на мгновение показалось, что я делаю что-то важное. Мой столик — барная стойка. Я никогда не занимала мест, когда видела, что люди хотели сесть. Иногда — уходила и от стойки, лишь бы его слушатели смогли послушать. Но дождь испортил наполняемость зала. За час до концерта посыпались возвраты билетов. Меня это жутко раздосадовало. Нанятый фотограф ловила камерой кусочки, крупные ракурсы, эмоции Лысого — но показать, что в этом баре собралась толпа, не получилось. Я выпила крепкого пива. Не знаю даже, зачем. Я промокла днем и устала. Было зябко, а ногами я чувствовала, что тянет отступающим холодом. Я сидела там тихо, уместнее сказать — неприметно. Думала: почему я не надела теплую куртку, почему не взяла зонт, почему решила, что наступило тепло. Корила себя за это. Потом подумала: я, наверное, заболею. Потом поняла, что болею я чудовищно редко. А, может, стоило бы почаще. Когда Лысый закончил, еще не было десяти. Люди поаплодировали. А стоило ему ступить со сцены, тут же облепили. Он никогда не отказывался поболтать с теми, кто к нему подходил. Даже если это занимало полночи. Любой интерес, проявленный к нему, встречался с настолько открытыми объятиями, что заинтересованный чувствовал себя едва ли не самой важной персоной в жизни Лысого. Он был добрым сердцем компании. Не удивительно, что люди его любили. На сцене моего поэта сменил бард, в перерыве — поэтесса, а потом — снова бард. Часовая стрелка неслась к одиннадцати, я постепенно стала ощущать тяжесть в теле и веках. Это одно из моих любимых чувств — ощущение приближающейся дремы. Как я любила те ночи, когда была способна просто закрыть глаза и отдаться темноте. Разве же могут люди не ценить собственную способность понежиться ночью в кровати, сладко посапывая, не думая ни о чем? Странные. Расслабить все: от перманентно зажатых челюстей до кончиков пальцев на ногах. Раскинуть руки. Глубоко вдохнуть и повернуться на бок. Начать думать об одном, и плавно наблюдать, как сознание уносит мозг в плавание по лиловым морям. Как из их недр поднимались сонные пары, потом — едва ты успевал словить мгновение — тебя больше не было. Сон — вот что такое маленькая смерть. Каждый вечер мы умираем, чтобы с утра возродиться. Может быть, каждое утро — это новая реальность. Может быть, новая реинкарнация. Может быть, бессонница — это кара для таких, как я, а, может… — Здесь кто-нибудь сидит? — ее голос раздался неожиданно громко, в оглушительно тихой паузе аккордов. Она дернула ногой стул рядом, громыхнула бутылкой такого же пива, что пила я, перед моим лицом и склонила голову вбок. Это была резкая заявка на знакомство. — Нет, — я пожала плечами, сосредоточенно выпутываясь из лилового болота сна. — Рита, — в другой руке она держала вторую бутылку. Так я поняла, что первое пиво было мне, а значит, она меня угощала. Рита была девушкой с широкой улыбкой. Она говорила громко, не делала пауз и не терпела пауз в чужой речи, если не ждала ответа. У нее были светлые волосы, крупные губы, возможно, ненатуральные, волосы в хвост, кепка и пальто. На таких смотришь и достоверно не понимаешь: пацанва или леди. От этого тяжелее найти нитку разговора, потому что никогда неизвестно, ругается она матом и способна ли на простоту. Все это было бы понятно любому, кто на нее посмотрит. Она появилась неожиданно, но так, будто прямиком шла к соседнему со мной месту. «Рита», — сказала она, и у меня появилось чувство, будто я уже когда-то ее знала. Губы в розоватом бальзаме застыли в дружелюбной улыбке. Она сняла кепку, хлопнула козырьком о стол и спросила: — Могу тогда присесть? — Если хочешь, — я отпила из своей бутылки и вежливо заметила на ее угощение: — спасибо, но, боюсь, больше мне не хочется. — Да ладно, — она затягивала букву «а», как иногда это делают коренные москвичи, — я тут третий час торчу, продрогла, хочется приятной компании и просто поболтать. Ты все это время сидишь одна. Разве ждешь кого-то? — она с недоверием прищурила глаза. Рита показалась мне приветливой и подозрительной одновременно. Отчего-то я повела взглядом по залу с намерением выцепить Лысого, будто хотела найти, куда можно увильнуть, но в итоге смогла схватить только его макушку. Он что-то рассказывал не пойми кому, может, показывал в блокноте или телефоне, и совершенно меня не видел. — Отличный концерт, — снова сказала Рита, отслеживая мой взгляд, — у него неплохо получается. — Да, — я вернулась вниманием за стойку. — У него есть способности. — Талант, я бы сказала. Ты здесь тоже, чтобы послушать? — Я… Из команды организаторов. Рита протерла стойку локтем и уперлась головой в свою ладонь. — Да ладно, — с деланным удивлением произнесла она, снова растягивая «а». Выражение приобретало паразитарный характер. — Ты с ним работаешь? — Верно. Могу познакомить, если захочешь. Я часто так говорила. Знакомила с Лысым всех, кто проявлял желание. Стягивала к нему все, на что хватало моего социального энтузиазма. Но Рита захватывала пространство разговора, как крупногабаритный кит мелких рыбешек, вытесняя и Лысого, и разговор о нем. — Могу быть честной? — Она слегка наклонилась и вдруг превратилась в того, кто обнародует тайны. Я по инерции подставила ухо, замечая, как скользят ее пальцы по бутылке. — Я заинтересована не в нем… Выпрямившись, я посмотрела ей в глаза. Взгляд не бегал, голубые радужки спокойно выносили момент, ожидание и молчание. Она подняла брови, дожидаясь реакции. Нераспространенное явление, отнюдь. Большая часть людей этого не умеет. Неловкость или неудобство приводит их в агонию, и от бессилия они начинают закрывать тишину пузатыми фразами. Но Рита была не из тех. Прядь ее волос выбилась из хвоста, а она ловко ее заправила. Но главное — это не отвлекало ее внимания, пока я думала, что ответить. Она пялилась пристально, как психопат. — Боюсь, я не то… — Только, умоляю, не ври, — тут же перебила она. — У меня особый нюх, — подмигнула. — Как же еще знакомиться с людьми? Вот, зашла в бар. Послушала поэта. Атмосфера — жизнь ключом бьет. Хочется поболтать о вечном, вина распить, на свидание нарядиться. Разве плохая стратегия? — Стратегия отличная, — я допила и передала бутылку в руку бармену. — Просто я думаю, что сегодня неподходящий день. — А если я попрошу твой номер, ты скажешь, что там неподходящие цифры? Она поджала губы, отчего ее улыбка стала странно печальной. Она вдруг показалась мне очень отчаянной, веселющей и пристыженной одновременно. Она крутила в руке пиво, которое никак не пила, и теребила рукой дырку на джинсах. Смутное предчувствие меня на мгновение покинуло. Передо мной остался человек, которого я отвергала… Почему? Никто меня ни к чему не склонял. Может, мне тоже хотелось поговорить о вечном и выпить вина. Мне стало ее жаль. А потом я глубоко вдохнула и взяла в руки ее угощение: — Давай пропустим по бутылочке, но потом я пойду домой, хорошо? Ее лицо просияло, как у маленькой девочки. Как у маленькой манипулятивной засранки, на поводу которой я имела неосторожность повестись. Ведь делать людям больно я умела. Знала, что умела, и знала, как, а потому меньше всего на свете хотела этого. В сущности, Рита была первой встречной, настроение которой прощупывалось от попытки объемного веселья до скучающего вечера в одиночестве. Что мне мешало, впрочем… — Тебя легко уговорить, — она хихикнула и тут стала следить за моей реакцией. Это привычка хищного создания: следить за ответом на провокацию. Я сдержанно кивнула головой. — Это не так, — спокойно ответила я. — Ты — едва ли не первая, с кем я пью пиво после концерта. — Что, разве мог такую красотку никто не позвать на ужин? Она не делала перерывов. Цель — мишень — цель — мишень. Она захватывала пространство и внимание, задавала вопросы, на которые нет правильного ответа. Черт возьми, она просто бросилась в атаку. На момент я даже опешила. Это был агрессивный флирт, с которым я обычно не встречалась. Но это так было похоже на… — Ты не теряешь времени, да? — я улыбнулась в бутылку. — Жизнь коротка, — тут же отозвалась она. — Сегодня не скажешь красотке, что она красотка, а завтра никогда ее не увидишь. Чего ждать? В привычной для меня ситуации повисла бы пауза. Но она тут же все взяла в свои руки: — Ты из здешних краев? — Нет, с юга. — И как там? — Теплее и чище. — Надолго у нас? — Думаю, не больше, чем на неделю. — А я думаю, что ты ошибаешься. Рита склонила голову, и вдруг я поняла, что она ближе, чем мне бы хотелось. Она широко улыбнулась, и вдруг ее рука прошла вдоль моего плеча, будто бы обнимая, а затем я поняла, что она просто указывает пальцем на Лысого. — Смотри, — шепнула девушка в самое мое ухо, — с Лысым говорит мужичок. Я его с самого начала приметила. Он просто так не разговаривает с графоманами. Он подходит только к тем, кому предлагает сотрудничество. Например, выступить на каком-нибудь конкурсе талантов, в проекте поучаствовать, еще что-то. — Откуда ты?.. — А я разбираюсь. Представляешь? Ты же не спросила меня, чем я занимаюсь. — Прости, — я вынырнула из-под ее руки, — чем? — Я секретарь, личный ассистент. — Его? — не поняла я. — Не совсем, — голос ее опустился на пару тонов, она достала из заднего кармана джинсов пачку тонких сигарет, щелкнула белыми зубами кнопку в фильтре, и лицо ее покрылось вуалью дыма. В желудке тревожно заклокотало. Заработал радар опасности. Будто я была в лесу до начала времен. Травоядной тварью, мирно жующей едва прорезавшуюся зелень. Я чувствовала это желудком — приближающуюся опасность. Кто ты? Откуда ты взялось? Из-за какого дерева выпрыгнешь на меня? — А… кого? — с запинкой спросила я, едва вынося прилив жара. — Боюсь, ты не знаешь этого имени, а если знаешь, то оно тебе не понравится. Дыма становилось больше. Не знаю: из-за нее или из-за окружающих людей. Вдруг гитара на сцене смолкла. Резко грянула музыка. Сцена стала танцполом. Люди заверещали и захлопали. Полился мигающий свет, шум, эпилептические вспышки. Начался рейв. В голове тут же всплыло время: почему они включили музыку на час раньше обещанного? В пальцах появилось треморное беспокойство. Клетка хлопнула последней гранью. Что это? Что это настолько знакомое? Что за лязг, что за черт… Ее лицо вытянулось, побелело. Кажется, она крикнула: — Что с тобой? Плохо из-за света? Но мне стало плохо не из-за него. Прямо возле сцены я вдруг увидела человека. Высокого и неуместного в этом вареве нонконформистов. Человека, знакомого мне лучше, чем стоило бы. В костюме, с иголочки выряженного. Серьезного. Уже без кудряшек. И очень, очень насупленного. Ищущего. Жаждущего отмщения. Пронюхивающего следопыта. Кажется, он пришел из того мира. Кажется, в его желудке тоже завелся этот червяк. Кого бы здесь сожрать? На кого накинуться, в кого бы врезаться этой голоднющей саблезубостью? Это он, он… Он выглядывал из-за дерева, тоже нутром чувствуя, что где-то добыча. Мой осколок. Третья часть пазла. Как ты меня нашел? Зачем ты меня нашел? К… Кир... — Эй, Уна! — Рита перекричала музыку. — Слышишь, ты меня слышишь?! Что с тобой? Что со мной? Я повернулась на ее оклик, будто меня ударили. Затем — обратно. Марево, галлюцинация. Что со мной? Возле сцены никого не было. Никого даже близко похожего на ту самую спину. Что со мной? Так начинается безумие? Так оно начинается? Я всем телом ощущала, как не выдерживают сваи здравого смысла. Как я качусь прямиком в открытое жерло паранойи. Но… Было еще одно горькое, скользкое, вязкое «но». Стало холоднее. Я резко повернулась к ней и неловко соскользнула со стула. Оступилась. Отойди от меня! — Я не говорила, как меня зовут. — Да брось! Говорила, конечно! Она кричала, чтобы перебить музыку, но паранойю уже было не остановить. Не говорила, не говорила. А, может, правда говорила? Может, сказала и забыла? Не говорила! Может, просто не помню? Может, автоматически вырвалось? Нет! Не говорила, не говорила, ты ничего не говорила! Я толкнула в спину незнакомку, наступила на ногу неизвестному — я неслась тараном сквозь людей, людей, людей, скорее, к черному выходу. Сквозь плечи, колени, ядовитый смех. Кажется, я столкнулась взглядом с Лысым. Возможно, это был не он. Возможно, это был кто-то, сильно на него похожий. Может быть, не было никого. Я больше себе не верила. Голова трещала по венам, вздувшимся на ней. Что? Это? Было? Скорее, на воздух! Едва ли не кубарем выкатившись из входа для персонала, меня тут же стошнило. Курившие ребята сочувственно, но не без отвращения покивали головами. Может, кто-то даже спросил меня про помощь. Я отвергла ее рукой. Выставила ладонь, пресекающую любого, кто захотел бы ко мне подобраться. Инстинктивно схватилась за обереги на шее. Вот дурочка, дурочка, дурочка, они защищают от нечисти, а не от твоей сло-ма-нной башки! Может, это была вина пива? Может, я мало спала? Может, это был сбой в реальности? Меня долго мучали кошмары, а потом они отступали. А потом — снова и снова, по кругу. А вдруг — рельсы сна сошли, выкатились через мои глаза длинными путями прямо в реальность? Перепутали здесь предметы и не поставили, как было? Даже выблевав все, я чувствовала, будто хирург что-то во мне забыл после операции. Гадкое чувство пристыженного преступника. Не находи меня, не находи! Найди — найди, накажи! Было почти одиннадцать. Я неслась, как ошалелая, не замечая луж. Что я видела? Что я видела? Реального человека? Кира? Или свою извращенную галлюцинацию?