Аварийная исповедь

Почему там всегда зима? Едва мне стоит выглянуть в окно, там всегда лежат сугробы. Этот дом мне знаком. Не только из сна — вообще. Кажется, что я в нем была. Потом я силилась воскресить в памяти хоть какое-то воспоминание — там всегда была пустота. Той ночью я снова сидела, прибитая параличом к деревянной табуретке, таращась на то, как нечто лезет из золенной белесой печки. Такой, что с трубой, с железным засовом, что руку протягиваешь — тут же убираешь, ведь пекло на всю избу. Я знала, кто оттуда лезет. Кто сидит в той печи и царапается, пытаясь выбраться. Знала — потому что самостоятельно забивала это воспоминание железными прутьями — оставь меня хоть на день. Но даже на день не получалось. Мозг постоянно жевал одно и то же слово. Одно и то же — начинается на «у», заканчивается — на отрицание этого факта, на самовнушение, что с этим можно жить, на желание исчезнуть. Я много думала об этом. Рациональное мне говорило: ты сможешь. Иррациональное — билось в агонии, верещало, мучилось. Потом — вопило из самых недр желудка: пожалуйста, пожалуйста, не делай ничего, мы же обе знаем, мы же обе знаем, как сильно ты хочешь… Жить. Потом я долго плакала. Не потому что было грустно или страшно. Но потому что это было правдой. Почему, несмотря на все, мне хотелось жить? И почему мне становилось это понятно, только когда я подходила к самому-самому краю, за несколько секунд до решающего выстрела, за шаг до удушья, вдруг так кристально, так прозрачно становилось осознание: смерть для тех, кто жить не хочет. Так ясно, как белый день. Потом железная дверца отворялась, и я видела ее руку. Она, забитое воспоминание, облекалась в четкую форму. Такую, что запросто путаешь сон и реальность. Она подбиралась ближе. Несла за собой огарки, гнилоту, загробную жизнь. Словно выбралась из самой преисподней. Пришла меня проучить. Показать, что я сотворила, и что мне место там же. И тут же меня бросало в другую крайность: Мама!.. Мама, моя защитница, мой родовой воитель, оплот и крепость, спаси меня отсюда, вытащи!.. Когда у тебя бессонница все становится копией копии копии. Почти до самого утра я смотрела в стену, слушала на фоне что-то про Древние цивилизации, мяла, как тесто, мысль о Кире. Я почти забыла, как он выглядит. Только общий силуэт, и, кажется, кудряшки его были гуще. А вчера я увидела взрослого мужчину. Увидела ли?.. Сон не шел. Я исходила съемную квартиру вдоль и поперек. Пила чай с ромашкой. Нюхала благовония. Встретила рассвет. Маялась и стенала. Лежала то на полу, то на кровати. Собирала звезды, сбегающие в уши быстрее, чем ты успеваешь спохватиться. И вдруг — меня поднял из немоты и физического измождения звонок: — Ты отправила цветы? — Какие цветы? Слюна натекла мне под щеку. Стол оставил вмятины на лбу. Спина ныла от полуторачасового сидения-спания на кухне. — Уна, — отозвался Лысый с укором, который, впрочем, настроения ему не испортил, — цветы. Вспоминай! — Отправлю. — Ты еще спишь? Почти обед. — Я пойду искать доставку… — Подожди, — крикнул он в трубку. — Новости! Мы здесь остаемся. — Почему? — уточнила я с поднимающимся чувством кем-то заготовленного сценария. — Мне предложили выступить на каком-то форуме. Не помню точно, как называется. Я скину тебе номер, пожалуйста, уточни все. А еще мой новый знакомый обещал дать нам в аренду площадь. Главное — есть сцена, это в центре и бесплатно! Тон его стал расфокусированным, и я поняла, что он не один. Я оторвала телефон от щеки. Мессенджеры ломились от сообщений. Голова пухла. Я попрощалась с Лысым, и окунулась в оглушительную тишину. Реальность плыла передо мной, не касаясь. Я жила не свою жизнь, совсем ее не чувствовала, и в то утро даже не хотела этого. Навязчивой мыслью передо мной появлялся Кир, годы его одиноких блужданий, поисков и сомнений. Потом — его лицо покрывалось слезами и он вопрошал: «За что?» Я не могла ответить. Если бы у меня был шанс это исправить, Кир, все, что угодно, все, что захочешь… Потом я пошла пить кофе. *** Самое удручающее в реальности то, что как бы тебе ни было плохо, жизнь пинает тебя вперед. Любая истерика заканчивается финальным выдохом и походом в ванную. Любая трагедия приводит тебя в итоге к спокойному сну. Любое расставание стирается, любовь — блекнет, скорбь — иссякает. Ты обнаруживаешь себя, будто и не было этого десятилетия, будто ты просто в миг изменился. Ты оказываешься в текущей точке, не понимая, как ты все это пережил, да и пережил ли. Потом я сделала глоток капучино. То утро было по-настоящему гадким. Я чувствовала, как под моими глазами наполнялись мешки. Изо всех сил я гнала мысли о том, о чем гнала их почти все это время. Конечно, о сестре Марии. Это имя изломом ложится на моей душе, топчет меня, уничтожает. Я знаю, что боюсь Кира из-за этого, хотя бы даже он привиделся мне. А в сумме я каждый раз прихожу к выводу: в тот вечер ей стоило забить меня. Ей стоило сделать это первой. Пусть лучше бы так, пусть лучше бы… Это продолжалось месяцами. Стоило мозгу расслабиться и перестать сосредоточенно о чем-то думать, он тут же пускал по рельсам одну и ту же тележку. Сестра Мария. Кир. Колыбель Ньютона. В тот день могло случиться точно также. Тогда бы я легла на кровать и не встала бы с нее, пока тележка не разбилась бы о стены ежедневных обязательств. Но мой телефон завибрировал. Я глянула и удивилась. Девушка, которой я не сообщала номер, которой не говорила свое имя. Которая сказала: «…Но оно тебе не понравится», и я с воспаленным тремором подумала: она его ассистент. Она писала: «Привет, это Рита. Как насчет чашки кофе?» Кофе в моей руке дрогнул. Кем бы она ни была, она залихватски кормила мою паранойю. Я заблокировала экран. Зажмурилась. Вокруг сновали дети и взрослые. Я выбрала уйти в соседний парк, иначе шумы меня бы добили. Я не собиралась ей отвечать. К тому времени я отчего-то стала очень запуганной, хотя запугала я себя сама, застращала, забила и мне оставалось совсем немного до того, чтобы дать себе какой-то физической силой, но… Я стала искать цветы. Что бы подошло «той красавице», которая понравилась Лысому? Я видела его девушек. Все они качественно отличались, поэтому мне было тяжело представить типаж, вкусы и взгляды той, на кого теперь было направленно его внимание. Каталоги пестрили тепличными растениями, а я думала: раз у нее атмосфера притягательная и муторная одновременно, тепличное не подойдет. Вот что-то живое… Если живое, то подснежники — сильно мелко. Нарциссы — слишком самонадеянно. Крокусы — слишком нежный цветок для первого букета. Пожалуй, гиацинты. Утонченный сиреневый со странной загадочностью, будоражащей привлекательностью, довольно объемные, сильные, не для каждого взгляда. Я попросила доставку дозвониться, дописаться до адресата, а если нет — попробовать еще раз. Всего через полчаса менеджер написала мне, что цветы будут доставлены сегодня. Адресат согласилась. Копилка странностей лопалась. Я открыла инструкции Лысого. Он собирался на несколько выступлений, на тот форум, между делом я выцепила название клуба «Завтрак». Интересно... Мне не нравился этот фильм. «Если кофе не вариант, впору позвать на пасту и десерт. Что скажешь?» Я охватила весь текст, едва на него взглянула. Отчего-то я обернулась. В спину ударил почти апрельский ветер. Я что ли схожу с ума… Кому бы за мной следить… Зажмурилась. Открыла глаза. Вдруг — костюм на другом конце парка. В первую секунду все рухнуло от макушки до самых пяток. Потом — поднялось понимание — это не Кир. Теперь что ли в каждом, кто носит костюмы… Или все-таки сходила? Я встала. В ногах ощущала слабость. Телефон утонул в кармане. Меньше всего хотелось идти в квартиру. Там бы меня размазало и не было бы сил сопротивляться навязчивому голосу изнутри. Я просто пошла в еще какое-то место, сама не зная почему, виляя с одной улицы на другую. Я понимала: за мной никто следить не может. Но успокаивала себя: никто, кроме меня, не узнает, как глупо я себя веду из-за собственных страхов. *** «У тебя нет настроения?» «Прости, что веду себя навязчиво, просто мне правда интересно, как твои дела :)» «Вечер, кстати, был потрясный. Я бы пришла на другой его концерт. Он будет?» За последние три часа Рита написала несколько раз. Я походила по комнате, размялась. Потом отложила телефон и встала в неудобную асану. Следом тело занемело. Через пятнадцать минут на лбу проступила капелька пота. В тот день я хотела дать себе такую нагрузку, чтобы едва-едва встать с пола. Но мой мозг был сосредоточен на другом. Откуда. У тебя. Мой. Номер. Сначала я думала, что она от Кира. Мне казалось это реальным, а еще — это оправдывало мои «видения». Потом я отмела эту мысль. Наверное, просто взяла из социальных сетей. Я приняла ванну. Сидела там, направив душ себе на лицо, и грелась. Подумала: если выйду из душа, а она еще что-то написала — просто заблокирую. Но через двадцать минут телефон заставил выскочить меня из ванной и замерзнуть. На меня посыпались условия и обязательства, списки дел пополнялись со скоростью автокатастрофы, а папка с сообщениями показывала «+2». Она написала: «Спасибо за цветы, кстати. Нам тут всем нравится!» А следом: «Что, даже на это не ответишь?» Ну конечно! То, что это и есть девушка, в которую втрескался Лысый, все разом объясняло. Не знаю, правда, во имя чего она меня терроризировала, однако — Бог ты мой — это не след прошлого, не тянущееся предзнаменование, не хоррор в реальной жизни. Нет, нет! Конечно, нет. Ведь это просто случайные знакомства, каких в сутки происходят десятки. Всего лишь совпадение, всего лишь идиотская шутка! На душе стало легче. Я выдохнула. Это была паранойя. Глупое, боязливое чувство труса. Чувство для меня. Все оказалось проще, прозрачнее, прозаичнее. Я напечатала: «Ответь, пожалуйста, Лысому, он переживает». Я ожидала что-то вроде: «Ха-ха, конечно!» или «Да не очень интересно, если честно» — что-то между этими вариантами. Но она мне позвонила. Я нахмурилась. Если это знаки внимания — такое попросту неуместно. Телефон звонил, а я почему-то не брала трубку. Он ехал вдоль стола на силе вибрации, а смотрела, и что-то меня останавливало. Даже если это она — та самая, как все же она узнала мое имя? Откуда у нее мой номер, если она и с Лысым-то на три секунды знакомство завела? Телефон нырнул в мои пальцы, и я замерзшим голосом произнесла: «Кто ты?» вместо приветствия. — Угадай. *** Я долго слушала тишину. Человек на том конце слушал ее столько же. Секунды на счетчике времени росли-росли-росли и обнулялись, а затем — по новой. Вместо слов выходил воздух. Выходил углекислый газ. Я стала дышать чаще. Сначала — отрицала, потом — пыталась успокоиться. Этот голос я знала. Он стал звучать тверже, несколько ниже, уверенно. «Угадай». А мне не нужно было угадывать, когда ответ родился с первым вздохом у того телефона. «Угадай». Я внутренне все это время тебя ждала. Тысячи раз представляла, как случится этот разговор. Как я скажу: «Привет», или «Давно не виделись». Но я стояла там, замерши, как перед гигантским цунами, и молчала в трубку, не в силах произнести не слова. — Уна? Ты там? — Да, — бестолково отозвалась я, не совсем понимая смысл вопроса. Я приклеилась к телефону, как муха к ловушке. Жизнь возвращалась в меня медленно и неправдоподобно. Я покачала головой. Села там же, где стояла. — Сахара? — Чему ты так удивляешься? — хохотнула она. — Или я первая до тебя добралась? Я нахмурилась. — О чем ты? — Ага, — она цокнула. — Прекрасно. Давай как-нибудь сходим кофе выпить? Ассистентке моей ты почему-то отказала. Мне не откажешь? — Нет, конечно, то есть… Что происходит? — тупо спросила я, трижды вглядываясь в экран телефона, пытаясь разобрать сакральный смысл цифр номера. — Почему ты звонишь? Ты там? Что случилось? Прости, я... — Ну-ну-ну, — она притушила меня, будто я была лошадью, что сильно разогналась. — Лучше лично, как считаешь? Связь в наше время такая… Ненадежная. Просто не хотелось быть неприятным сюрпризом в твоей жизни. Знаешь, появляться из неоткуда, подкрадываться исподтишка на концертике. Ну, видимо, все равно не вышло. Так что не теряй хватки, я где-нибудь тебя перехвачу в ближайшее время. Да-да, иду, — крикнула она в сторону, очевидно, не мне, а потом бегло добавила: — Было приятно поболтать. До встречи. Чао! Трубка повисла в моей руке, глядя в пол. Я слушала ее не больше тридцати секунд, но сильно вспотела. Будто я бегала. Будто все начинается заново. Стало сложно дышать. Я надавила себе на глаза и невольно приложила руку ко рту. Жаль, рядом не было кого-то, кто мог бы сделать мне больно. Я не верила, что я не сплю. *** Она звучала обыденно. Будто ее вырвали из колеи дел. Будто она взяла телефон, отложила, пересмотрела бумаги, потом — ой, ну да, надо же ей позвонить. Позвонила. «Угадай» словно «Привет-привет». Будто и не было этого времени. Она звучала полной жизни, веселой, объемной. Совсем как раньше и одновременно — абсолютно не так. Я растерялась. Потом — весь вечер себя винила за это. За незаданные вопросы, за молчание овцы. Что просто слушала. Что сидела с открытым ртом и только глубже проваливалась в шок. Это была Сахара. Та Сахара. Та самая Сахара. А меня отключило от реальности, как идиотку. Я ходила из одного угла в другой, из одного в другой. Ничего не могла делать. Ни на чем сконцентрироваться. Обходила, жадно поглядывая на телефон. Набрать? Написать сообщение? Поделиться с ней неврозом? Боже, нет, только не это. Ей об этом, вообще, лучше не знать. Первое за десять лет общение — и вот, я опять слабая размазня. Ничего не меняется. Потом я стала падать глубже. Зачем она звонила? Соскучилась? Господи, если бы только было можно встретиться с ней в других обстоятельствах. Увидеть ее, семнадцатилетнюю, влюбиться заново. Найти ее в другом городе, найти цельную, умную, активную. Не со сбитыми кулаками, а с пятерками в дневнике. Встретиться бы с ней в другой жизни. Как я могла бы быть счастлива… Но она звонила из той реальности, где я дрожу на границе живого и мертвого. Звонит, веселая, из мира, в который меня никто не звал. Из жизни, которую живут, а не которую избегают. Ее голос мне говорил: забудь, Уна, забудь. Но это было не для меня. Я не могла забыть, сколько бы ни пыталась. Я много курила в тот вечер. Открыла окно, стало холоднее. Я перебирала причины, по которым она могла мне позвонить. От «тело нашли» до «там вечер встречи выпускников». И все казалось сюрреалистичным. Потом я словила себя на очередной закольцованной мысли. Я думала не ради вывода, а потому что не могла прекратить. В голове моей разлагалась вина преступника. Потому я боялась, что это первый шаг к поимке. А, может быть, хотела его так сильно, что готова была умолять на коленях. Не знаю. Знаю только, что я говорила с Сахарой. Что она хохотала и улыбалась мне в трубку. А я только и думала: это не можешь быть ты. Уснуть так и не получилось. *** Дни текли медленно. Растягивались ночи, сумерки надувались. Одни цифры превращались в другие, из календаря активнее утекал март. В первые дни, когда ты практически не спишь, кажется, будто ничего не меняется. Будто ты чувствуешь себя, как обычно. Но чем старше ты становишься, тем заметнее погребенные внутри чудовища. Я стала ловить себя, смотрящей в одну точку в метро. Пилящей взглядом стены забегаловок. Кусты парков. Небо. Я ходила пустоголовой. Раздробленной. Сахара звонила мне, и вскоре я пришла к выводу, что началась вторая глава этой неудачной книги. Что в конце нее меня не станет. Что если я останусь, будет чудо. А чудеса я видела только, к сожалению, трагичные. Я пришла к выводу, что Кир мне не привиделся, но что он делал на концерте Лысого, оставалось загадкой. Я зазубрила номер, с которого звонила Сахара, и временами медитировала над ним, пытаясь понять: а вдруг все это бред и все это — мой личный Тайлер Дерден? Я правда хотела спать. Иногда я дремала. Тогда меня проглатывала чернота, а выныривала я из нее еще более уставшей. Я думала: что может искупить то, что я сделала с сестрой Марией? Я закручивалась в спираль собственной беспомощности и ждала чью-то руку. Чем дольше ее не появлялось, тем увереннее мое нутро надо мной насмехалось: ничего. Я часто думала: такое не может кануть в Лету. Это не история с ясным и добрым финалом. Мой предрешенный путь уже усеян минами и субснарядами. Мне нужно только неправильно ступить — и голова с плеч. Так где же ступить? И как этого избежать? Я вынуждена повториться: я парадоксально была напугана последствием и натурально его хотела. Иногда представляла, что Кир выламывает дверь в мой дом, тащит меня на суд, а потом — пусть даже в тюрьме — я могу жить спокойно. Не нося в себе ее тело. Сестра Мария стала фоном для любого рассуждения. Сначала она была точкой сингулярности. Потом — причиной, почему я сломала жизни Сахары и Кира. Но со временем, с течением беспощадного, зубодробительно безжалостного времени сестра Мария стала несущей конструкцией моей шаткой личности. Стала моей главной виной. Не искупаемым грехом. Я забрала у нее жизнь, а она — у меня. Может быть, тогда-то и наступила пора пожинать плоды. Я думала: если Кир и, правда, ищет меня, по каким бы то ни было причинам, я больше не выдержу. Я с радостью ему сдамся. Приму всю вину на себя. Откроюсь. Сахара в этом не виновата. Сестру Марию убила я. Это я, я, я. Только я виновата в произошедшем. И готова к суду, страшной каре, мукам и всему, что он от меня захочет. Чего он захочет? Все равно. Прошло чуть больше недели с момента, как я увидела его в баре и около недели с момента, как позвонила Сахара. Я растерзала себя сама. У меня не было сил ни на что. Как мало мне, оказалось, надо до полного истощения. Лысый за меня беспокоился. А она появилась в одном из баров аккурат перед концертом Лысого. Появилась там сияющая, летящая, такая, что по ней и не скажешь, что она десяток лет себя муровала в башне собственного морального уродства. И там же я поняла: я предательски сильно по ней скучала. Нездорово. Зависимо и едва не до слез при первой встрече. Я скучала по восемнадцатилетней девчонке, с которой не сползает ухмылка. С той, которой так и не решилась сказать, насколько… Но передо мной возникал другой человек. Человек, проживший другую жизнь. Некто новый. Некто, кого мне предстояло узнать.