Аварийная исповедь

В то утро я путала все с удвоенной силой. Лысый пришел с утра пораньше, но предпочел занять угол с удобным креслом и ни словом, ни делом не помочь. Последнюю неделю он ходил насупленный. Ситуация рисовалась странная. С тех пор как мне позвонила Сахара, я не находила себе места. Сердце металось между бешеной радостью и немым предвкушением катастрофы. В моей голове она представала в толстовке с капюшоном, вымотанная, измученная. Грязные кроссовки оставляли следы мартовской грязи. Она шикала из-за угла, уволакивала меня в подворотню, а там снимала капюшон… И я видела морщинки на ее высушенном лице, серый тон недосыпа, тонкие и жилистые руки. Сахара была в моем представлении загнанной лошадью. Будто она все бежала вперед, изощряясь и прячась от того, кому мне бы впору покаяться. Потом орала шепотом в самое лицо: «Он почти до меня добрался, почти добрался!» Я зажмуривалась и начинала дрожать. Пускай, Сахара, пускай, я все исправлю! Я ждала человека, изнуренного мыслью о том, что он потерял. Человека, потерявшего дом, не вставшего на ноги, разобранного на части, несфокусированного и запуганного. Человека, мучившегося виной, фатальной неосторожностью, библейской жаждой искупления. Я ждала… Кого-то вроде себя — измеренного по себе человека. Кого-то вроде собственного отражения. Кто поймет меня с первых слов. Единственного, кто действительно способен осознать все, через что мы прошли. Едва у меня появлялись силы, я тут же принималась представлять эту встречу, обдумывать причины и готовиться к исходу. Я приняла твердое решение: Киру нужно знать обо мне все. Я дамся ему в руки, прыгну под поезд, сама захлопну за собой эту дверцу. То, что стоило сделать десять лет назад. Сдаться. Признаться. Отдать ему то, что осталось, и будь, что будет. А не проводить эти годы в заколоченной бочке, боясь каждого вечера, каждого шороха, неправильного взгляда, незнакомого номера, сна, морщинистой кожи и углублений в лесах, закиданных ветками. Спустя неделю после ее звонка я не выдержала. Я набирала и стирала сообщения одно за другим. А она все не появлялась и не появлялась. Я ждала ее из-за каждого угла, в каждом стеллаже за бакалеей, за баром, среди деревьев. Я всматривалась в тупики между домами, выискивая ее еле живой крамольный дух на другой стороне дороги, жаждала натолкнуться посреди перехода. Но она не появлялась. С каждыми сутками я все больше и больше напрягалась. Мне понадобилось несколько дней, чтобы дойти до кондиции натянутой тетивы — хоть пальцем меня тронь, и я сорвусь. Любая случайность превращалась в зловещее предзнаменование. В потугу перед скорым разрешением. Я знала: это страх неизвестности. Но внутри все острее поднималась потребность сделать это. Открыться. Я застращала себя двумя огромными тенями, тянущимися прямо за мной из прошлого, а они — эти тени — только и ждали повода превратиться в обычных людей. Все зависело от меня. Попадись, откройся, сдайся. Там будет раскаяние. Боже, там будет искреннее, полное, катарсическое раскаяние. Потому что, Кир, Сахара… Сестра Мария… Простите меня. Пальцы сами прошлись по клавиатуре номера, по которому я с ней разговаривала. Кнопки ныряли под мои подушечки добровольцами. Я бы точно не смогла себя остановить, да и другому это вряд ли бы удалось. Я набрала тот номер за два дня до концерта Лысого, идя на сделку с собственным сердцем. Пожалуйста, угомонись, ничего ужасного не происходит. Просто разговор. Ну что ты так стучишь, чуть как не мотор… — Да ладно, — раздалось в трубку. — А я уж думала ты не перезвонишь. — Это твой номер, да? Не Сахары? — груз, подвязанный под самым горлом, стремительно падал. — Не ее, — подтвердила Рита. — Я думала, ты хочешь со мной поговорить, — в голос добавились каприз и игривость. — Я бы… Я бы хотела с ней переговорить, если… Это возможно. — Не думаю, — Рита ответила на выдохе и очень быстро. — Она не в лучшем настроении. А что такое? Я могу ей передать. — Ладно, ничего, извини, что отвлекла, — я была готова положить трубку, но она добавила: — Ее порадовали цветы, если тебе интересно. — Я думала, они для тебя. — Ну что ты, — Рита улыбнулась. — Конечно, не для меня. Так что ей передать? Приглашение на кофе? Или все-таки согласишься на мое? — Передай ей, пожалуйста, что я жду встречи. И чем быстрее, тем лучше. Я положила трубку, не дождавшись ответа. У меня был и второй номер — тот, на который я делала отправку цветов. Но после фразы «она не в лучшем настроении» раздумала звонить. Нахмурилась. Вот тебе и его любовный интерес… Так и оказалось, что в тот вечер Сахара лично решила познакомиться с Лысым. Позже он сообщил, что она и словом не обмолвилась о цветах. Их переписка включала до десятка сообщений, которые он мне не показал. Но ходил раздосадованный и понурый. Забился в угол и листал ленту, пока в то утро моя голова горела. В том местечке, где Лысого позвали выступать, не было столиков. Их пришлось тащить со второго этажа. Все, у кого были свободные руки, занимались этим. Но не Лысый. Он находился под впечатлением от отвержения. Сначала мне хотелось его пожалеть, но я быстро поняла: расставить столы тогда было важнее. Как-то раз я, кажется, таким занималась. Таскала туда-сюда столы до актового зала. Потом ко мне подошла азиатка, показала свой шрам от паяльника, которой той оставила Марта. И вдруг я застопорилась. Бросила столик, который тащила с плохо знакомым мне работником зала. Я выглянула в окно на этаже. Светило солнце. В животе зароилось чувство грубого повторения истории, и я едва ли не самым нутром ощутила, как… Дверь поддавалась ее руке, она медленно и уверенно шла по коридору, по которому я сегодня бегала раз двести. Стены слушают эти шаги, передают мне вибрации, говорят: вот она, тридцать метров застроенной площади — и она рядом. Я остановилась посреди лестницы, искренне прося меня простить, и помчалась в главный зал на первый этаж. Как это случилось — не знаю. Третий глаз или индуистское благословение. Я почувствовала ее еще до того, как она вошла в зал. Увидела знакомую макушку сквозь дверной проем. Снующие люди и столы преграждали мне вид, а я точно знала — она уточняла у входа, где тут поэтический концерт. Я застыла у лестницы. Может быть, ударилась о высокий стул. Мне оставалось всего пара метров. Нелепая пара метров. Ветхий мост длиной в годы. Сделай шаг — испытай, рухнет ли. Вот оно, вот оно. Вот оно! В воздух поднялась пыль и зависла там. Остановились снующие. Замер тот, кто был у бара. Уборщицы расступились. Остались несколько столов, треск тишины, звук ее шага. Так после взрыва звезд левитируют разорванные планеты. Парят в воздухе лепестки, упавшие с только-только созревшей абрикосы. В этом мгновении все: неподаренная нежность, непрожитая злость, верность и предательство, общая тайна, страх ее рассекречивания. Я видела, как ее рука легла на ручку двери, как она толкнула ее и как появилась в том же зале, что и я. Сахара. С гладкими длинными волосами. Широким шагом. Крепкими руками. Ее улыбка дрогнула, стоило ее взгляду упасть на меня. Большие глаза выражали неясную мне эмоцию. Совсем не такая, какую я ожидала увидеть. Не потерянная, не слабая, не помнящая. Она сделала шаг в тот зал и остановилась. Уголки ее губ опустились, как обычно это происходит при виде давно забытого и приятного прошлого. Она приподняла голову и вдохнула. Будто перезагрузилась. Будто научилась на своих ошибках и больше никогда не ступит со мной на одну и ту же тропу. Я никогда не видела ее такой… Сияющей, осторожной и уверенной. Она принесла энергию. То, что я увидела, было не тем созданием, которым я думала она станет. Прошло некоторое время прежде чем я поняла, что не дышала. Пыль в воздухе продолжила подниматься. Столы вдруг снова замаячили перед моим носом. А Сахара вскинула руку в приветствии, и ее запястье изящно подчеркнул тонкий золотой браслет. — Так и знала, что ты во что-то такое влезешь, — она помахала ладонью перед носом, разгоняя облачко пыли. Без церемоний приблизилась ко мне, наклонилась и поцеловала в щеку, будто мы были старыми подружками. Я следила за ней, как за призраком. За ее красным платьем с глубоким декольте. За татуировкой, которая проходила вдоль спины. Она теперь целуется при встрече в щеку? Как это не похоже на нее. Я видела, что у нее аккуратный маникюр, накрашенное лицо и даже туфли. Она была очень женственной. Очень красивой. Такой, что… Совсем неудивительно, что Лысый… А следом взгляд падал на левую руку. Стесанный кулак. Чуть выше — синяк. И в этом лишь отдаленно угадывалась та, которую я помнила и которую... — Сахара, — произнесла я, совершенно сбитая с толку, лишь бы что-то произнести. Она присела на ближайший стул и попросила налить ей воды. Бретелька ее платья упала, а она тут же ее поправила, словно бы и не заметила. — Что такое? — рука подперла голову, и она положила ногу на ногу. Смотрела на меня. Гипнотизировала. А я совершенно ее не узнавала. Мы были дальше несоседних планет, разница между нами трещала, как между огнем и водой. Что-то физически непробиваемое ощущалось между моей рукой и ее. Даже попытайся я ее коснуться — меня бы ударило электричеством. — Хорошо выглядишь, — бесцветно произнесла я и поняла, что голос стал выше. Что он мне неподвластен. Что я почти пищу. — А, это… — она окинула взглядом свой наряд. — Не переживай, у меня это рабочее. Я нахмурилась, представляя, кем можно работать в таком наряде. — Не забивай голову, — кинула она, забирая воду. — Это длинная и очень интересная история. А мы хотим ближе к делу, не правда ли? Найди-ка нам отдельный столик. Я окинула взглядом площадку, и мы переместились в дальний угол. Сахара вела себя особняком и говорила со мной, как с подчиненной. Очень отстраненно. Раздавала указания рукой, будто я была обязана их выполнять. И я вдруг почувствовала, что встретилась с наглым риелтором, который собирался продать мне то, чего я не хотела. Я смотрела ей вслед, исследуя, как ловко прячется дракон под ее платьем, а мне было невдомек: да разве же это та Сахара, которая руками стирала свои единственные белые носки… Мы сели. Реальность прибила меня к берегу. Ей больше не было восемнадцать. Ей было почти тридцать. У нее была отличная спортивная форма. Стесанные костяшки. Заметная морщинка от усмешки. Сахара пришла в тот бар не шутить со мной, не придаваться воспоминаниям, не уточнять, как мои дела. Ей было плевать — вот, что я поняла. Как от пощечины, я резко пришла в себя. Нихрена за эти годы не изменилось только у меня. Только у меня, и точка. Сахара сейчас — это пустыня после дождя. Ожившая. В полном расцвете. Никаких сожалений или укоров. Это был сильный шаг вперед. Это было преодоление, где выбор стоял: или она, или ее. Она не то чтобы это пережила… Она никогда не запрещала себе жить. Никогда себя не винила. Да даже если и винила, ее самооправдание работало на все сто. Передо мной сидела зрелая, красивая, уверенная в своих действиях девушка. Она не искала во мне помощи или спасения. Сахара опиралась на что-то внутри себя. И это значило только то, что в период дерьма она взяла себя в руки. А я нет. Я становилась крошечной в сравнении с ее харизмой. Она могла мне хоть тысячу раз симпатизировать, но все это время между нами ширилась пропасть. А теперь — и мысли не допустить, чтобы как-то ее преодолеть. Сахара пришла говорить о делах. Не о личном. Она пришла вещать, а не аккуратно спрашивать. Она не собиралась меня жалеть, спасать или вытаскивать. Она, вообще, не собиралась в это окунаться. Ее интересовало только одно — кажется, не добрался ли до меня первым Кир. И все. Это осознание дало по мне, как водой из колодца. Какая же я конченная идиотка! — Говори, — кинула я, отчего-то закипая. Это так по-человечески: винить другого в том, что он оказался смелее и не стал тонуть в том же аду, что и ты. — Ну, — она подняла брови, видимо, не ожидая злости с моей стороны. — Я бы тебя не искала, не переживай, я не сталкер, если бы не одно «но»… — Кир? — уточнила я. — Прекрасно, — Сахара улыбнулась одним уголком рта и вдруг спросила: — Ты что, куришь? — Ты против? — Нет, пожалуйста, — она повела рукой по воздуху. — Как вспомню, как бросала, так вздрогну. Плохая привычка — не рекомендую привыкать. — Если тебе мешает, просто скажи. — Не мешает, я же сказала. Повисла тишина. Я боялась, что мое волнение и поднявшуюся бурю что-то выдаст. Наверное, не выдало, раз она ни разу не сделала необычное выражение лица. Я закурила. Это помогло мне немного расслабиться. Нам принесли меню. Сахара заказала бокал шампанского, я — ничего. Я злилась на нее за то, что Сахара жила на полную мощность. И на себя — за то, что не могла и не могу себе этого позволить. Пока мы молчали, я все смотрела на нее. Сахара, видимо, молча ждала, пока я заговорю. — Кем ты работаешь? — спросила я, наконец. — Как ты думаешь? — она озорно улыбнулась. — Хирургом, очевидно, — ровно ответила я, чем повеселила ее. Мне было совершенно не смешно. — Не совсем, — она положила руки на стол, переплетая пальцы. Короткий красный маникюр ей шел. — Немного более незаконное. — Мафия? — я ляпнула первое, что пришло в голову, а Сахара мне подмигнула. — Знаешь, сложно начать с чего-то конкретного… — Начни с сути, — перебила я. Она внимательно на меня посмотрела. Глаза ее сузились. Она сдержанно кивнула. — Хорошо, Уна. — И мое имя показалось мне не моим. — Надеюсь, мы обе понимаем, о чем пойдет речь? — я кивнула. — В лесу нашли чьи-то останки. Случайно. Потому что Марта — да, не удивляйся — решила, что вырубить часть леса и расширить территорию интерната — это идея, что надо. Приехали рабочие, стали перерывать лес. Нашли захоронение. Кир решил, что это… Сама понимаешь. Слова долетали до меня через толщу воды. Сахаре принесли шампанское. Это меня отвлекло и на какое-то мгновение стало легче. Нашел? Значит, мне только осталось все рассказать… Но я взглянула на ту, что сидела передо мной, и не увидела в ней ни раскаяния, ни желания сдаваться. — Он прав? — спросила я, чувствуя, как в глотке собирается слюна. — Нет, — она удовлетворенно улыбнулась и отпила. — Ты находишь это веселым? Она помолчала. И во взгляде ее промелькнула уж очень хорошо мне знакомая нота готовности к драке и агрессивности. — Я сменила ее местоположение. — Что? — это меня изумило. Из руки выпал окурок, и я тут же поспешила его поднять. — А что тебя удивляет? — Сахара вскинула голову. — Ты думала, я оставлю ее там… Где оставила в самом начале? Чтобы он нашел ее через месяц? — Это все усугубляет, — пространно заметила я, но Сахара восприняла это на свой счет. — Ты знаешь, чего мне стоило туда вернуться и перерыть пол-леса? — Видимо, ты ждем от меня какой-то компенсации. — Да… — она посмотрела на меня требовательно. — Только не знаю, какой. — Я не хотела делать этого изначально. — Да это неважно уже, — она махнул рукой. — Не сделай я того, не сделай ты этого… Все уже сделано. А не вернись я в интернат — сейчас нам обеим пришлось бы несладко. — Он будет тебя искать. Это был разговор, в реальность которого мне было тяжело поверить. Даже если все так, как она говорила — все это делало только хуже. Даже если это чьи-то чужие останки (ну и местечко!), наверное, у Кира просто поехала крыша от подозрений в тот же момент, как он об этом узнал. С другой стороны... Мне вдруг впервые за все это время пришла в голову мысль, что Кир тоже мог не отказывать себе в жизни. Что он не горевал эти десять лет, а был деятельным и... похожим на Сахару. Что меланхолия пополам с безумием — только мой удел. — Ну, — она хищно улыбнулась, перебивая мои мысли, — пусть попробует. — И в этом «пусть попробует» я учуяла столько ненависти, сколько не было раньше ни разу. Что-то произошло еще. Что-то, что сделало ей больно. Это... Что?.. — Я больше не безобидная мелочь, не способная за себя постоять. Пусть только сунется — я ему глотку вскрою. Будь уверена, я не шучу. — Сахара… — вот оно. Старая-добрая Сахара. Злющая и целенаправленная. Лучше не клади ей палец в рот. — Если он будет через тебя пытаться ко мне подобраться — передай ему. — Может быть, достаточно смертей?.. — Будет. Когда его не станет. Это меня напугало. Я видела, что она говорит, скорее, с вызовом, чем серьезно. Так случается со всеми, кто ни разу с этим прямо не сталкивался. Кто говорит «даун» в качестве оскорбления, ни разу не общавшись с таким ребенком. Кто грозится «убить к чертовой матери», как, например, Сахара, которая не осознает, что значит быть той рукой, которая действительно это сделала. — Я тебе не позволю, — однозначно ответила я. Что угодно лучше, чем это. Я знала, что она меня просто провоцировала, но я велась. Я велась на это, потому что это было мое больное место. Моя главная слабость. Она кивнула, прищурившись. — И что же ты сделаешь? У меня в распоряжении сорвиголовы, боксеры, уличная сволота. Я не голыми руками собираюсь вступать в войну. Она наклонилась через стол. Это уже не лезло ни в какие ворота. Сахара игралась со мной, будто пыталась спустить пар. Голос ее стал звонче. В нем слышались нотки моей Сахары. Тема была ужасающая. Но она… Просто шутила. Она могла позволить себе шутить на эту тему. — У тебя может быть в распоряжении хоть целая армия, Сахара, но мы обе знаем, что я могу остановить тебя одной рукой. — Какая чушь! — она широко улыбнулась. — Я не собираюсь с тобой соревноваться. — Конечно, нет, — поддержала она, не отрывая от меня взгляда. — Мы на одной стороне, даже если ты не хочешь этого признавать. Я помолчала. Рука потянулась к сигаретам, но я не решилась на еще одну. С нами случилось то же самое, что случается со всеми, кто долго не видится. Такие разговоры должны быть долгими, подробными, детальными. Я смотрела на нее. Она выросла, как многоэтажка. В каждой из квартир теперь жила отдельная история о боли и о счастье, частью которых я не была. Она взбесила меня, напугала и успокоила. Я видела ее не больше пятнадцати минут, и мне хотелось пойти за ней, как за старой памятью. Как за единственным, что было мне дорого. А она пожимала плечами и говорила: — Нам надо встретиться еще раз, в более непринужденной обстановке. Я внимательно на нее посмотрела. Сахара сглотнула и растерялась под моим взглядом. Наверное, предложение прозвучало более интимно, чем планировалось. А мне бы хотелось рассказать ей все и услышать все от нее. Признаться: если Кир, правда, меня ищет, как часть этой истории, я должна ему все рассказать. — Может быть, — согласилась я, зная, к чему она вела. — Твой друг? — Сахара сменила тему, потому что к нашему столику направлялся Лысый. Я знала, что он ее знал. Подозревала, что он влюблен, пусть даже знал ее не больше пяти секунд. А он, пожалуй, удивился до чертиков, что та самая сидит со мной, и решил начать сначала: — Потрясающая татуировка, — сказал он. Я знала, куда он смотрел. Хотела себе солгать, но я смотрела туда же. Сахара производила именно такое впечатление. Она ему улыбнулась и решила продолжить знакомство: — Согласна. Познакомь нас, Уна, — еще один глоток. — Это Лысый — это Сахара, — я сказала это, а сама подумала: ну какие глупости, Лысый, как ты мог влюбиться, даже не узнав, как ее зовут. — Ваня — поэт, Саша… — Сахара, — перебила она, зная, какое впечатление на него производит. — Меня по имени никто сто лет не называет. И я не глава мафии, как она думает. Обычный вышибала. — Очень изящный вышибала, — произнес Лысый комплементарно. Она засмеялась. — Я наберу, — Сахара сказала это мне, наклоняясь над столом. Платье приоткрыло декольте при наклоне. Через два шага она повернулась и вдруг отметила: — Не старайся только звонить, — она мягко обратилась к Лысому. — Я регулярно меняю номер. Извини, талантище, лучше встретимся на концерте, да? Лысый заведено кивнул. Я знала, что его влечет к таинственным вещам. Сахара была именно такой. Она скрылась в дверях. Лысый шумно выдохнул. — Я в шоке, — честно признался он. — Как после этого не верить в мистику? Но его тут же позвали на саундчек. Через пару дней, когда наступило время клуба «Завтрак», и он по-стервятнически сидел за стаканом томатного сока, Лысый вдруг попросил ее реальный номер. Он думал, что, может, она ему солгала. Потом удивился, что у меня, оказывается, было в жизни что-то до этой канители с концертами. И вдруг я столкнулась с той частью Лысого, которая мне не нравилась. А именно — детскость его желания получить то, что ему надо, любой ценой. — Лысый. — Да? — Тебе не стоит с ней встречаться. — Почему? — Она не из тех, кто будет кормить твое вдохновение. — А мне кажется, наоборот, — сказал он через секунду. — Она из тех, от кого прямо искры бьют. Я не буду ее доставать, не бойся… — Нет. — Почему? — он ждал. «Почему?» Еще ножкой топни. Сказала нет — значит, нет. — Лысый! — ладонь соприкоснулась с поверхностью. — Я тебе ясно сказала: нет. Не смей ей звонить, искать встречи — тоже. Потом он все понял. Глаза расширились, потом сузились. Затем, наконец, до него дошло. — Вы с ней… — Да. Он некоторое время молчал. — Полезешь, — сказала я, — я тебе этого с рук не спущу. Лысый задумался на пару секунд. Поднял брови. — Прости, не знал. Я сама не знала, что могу приревновать Сахару к нему, да еще столько лет спустя. В тот же миг краска дала мне в лицо, и я почувствовала себя глупой и уязвимой. Лысый посмотрел на меня и с некоторой горечью спросил: — У вас все серьезно? Ответить на это мне было нечего. Сахара появилась, как снег на голову, с информацией, которая извела меня той же ночью. Решение раскрыть Киру правду крепло с каждым днем — только найди меня. Но я твердо решила встретиться с Сахарой еще раз. В тот день, когда я увидела из окна машины ее удаляющуюся спину, рухнуло все. Все разбилось, вонзило в меня нож. Все последующее было данью той спине. Я говорила себе: Сахара в этом не виновата. Это моя вина. Но она участвовала… Дать Киру все знать, значит, предать ее. Однако больше сил у меня не было. Мне нужно было узнать, что случилось в ее жизни за это время. Что произошло после того, как я уехала. После — сказать ей, что больше меня не остановят ее предостережения от правды. Что больше она не сможет меня удержать. Мне не нужно было врать: всему виной и, правда, была я. Если в восемнадцать я бы потянула Сахару на дно своим признанием, то теперь — нет. Стоило мне увидеть ее, сияющую и прекрасную, и я поняла — вот, почему чувство жалости — не про нее. Она могущественна. А мне нужно встретить Кира. Нужно дать ему знать. Снять с него этот груз. И получить то, что он мне подготовил за это.