Аварийная исповедь

В белом кабинете два коричневых кожаных кресла, такой же диван, массивные деревянные стулья. Весь этот антураж — вонючая безвкусица, глянцевые нулевые, самое то для рэкетиров и обирателей. Я сижу там, расфуфыренная, как новогодняя елка. Со мной еще двое. Крепкие, мощные, без стопов. С ними не страшно. Мое дело простое — донести, расположить, объяснить. Их дело — добавить экспрессии, может быть, капельку крови, если человек окажется несговорчивым. Человека мы и ждем. Один из моих напарников, поменьше размером, говорит: — Опаздывает. Слово капает из него дегтем. Хочется съязвить: «Да ну? Правда, опаздывает? Быть не может!» Хотя мы ждем его всего десять минут, мое терпение накалено. Это я здесь — голос, который слушаются. Не наоборот. Он заходит сначала круглым пузом, обтянутым исключительно белой рубашкой, потом пиджаком. Последней появляется мелкая голова. Один из. Очередной дядя, думающий, что он порешал все вопросы там, в бане. Потом оказывается, что в бане можно решить не все. Например, не «решишь» конкурентов, которые нас заказали. Не решишь кредиторов, которые обратились к нам, как к рычагу влияния на беспредел. Которым суд до задницы, которые и в закон-то не верят, потому что закон — это теперь такие, как мы. Время, может, и изменилось, но привычки — все те же. Он с охоткой хватает мою руку. Целует. Потом целует еще раз в щеку. Близко наклоняется. От него пахнет одеколоном, сигаретами и недавним обедом. От толстый и богатый, богатый, богатый, улыбчивый. Какими все они бывают до того, как я открываю рот. Я, кстати, выряжаюсь как раз для таких, как он. Потому что это дресс-код. Потому что важно подчеркнуть, что я не девочка с улицы. Что я пришла не коньяки их распивать — меня нужно слышать. Что лучше меня не списывать со счетов, а внимательно следить — ты только соскочи вниманием, я тебе тут же под коленки дам. Ведь я могла бы носить и застиранные спортивки, чтобы ехать на разборки. Но я не мужчина. Я не могу с ними драться на равных. Я работаю мозгом. Эти большие шишки с кучей проблем — они любят на меня смотреть. Цепляться взглядом за татуировку. За губы. За декольте. Да и хрен с ними, псами голодными. Важнее, что нравится мне. Я это право — любить то, что люблю — отбирала у жизни с кровавыми соплями — меня теперь ничто с пути истинного не собьет. Вся эта мишура вроде красивого платья и туфель, и укладки, и макияжа — все это блажь. Они в основном этого не знают, но… Я умею ломать носы. Не боюсь опасности. Меня не запугаешь угрозами. Мои напарники это видели. Они знают, что я «леди» только до известного предела. И, может быть, я бы выбрала что-то другое. Что-то доброе. Что-то вроде спасателя, работника МЧС, что-то, чего я по-настоящему хотела раньше. Но так сложилась жизнь. И я глубоко уверена, что это отнюдь не худший вариант. — Сахара, родная, — улыбается пузатая шишка. Один из моих напарников угрожающе приподнимается. В нем два метра и больше ста килограммов. Он производит именно то впечатление, чтобы шишка поняла — никаких «родных» здесь нет. На ты, кстати, тоже лучше не обращаться. Я вижу, как он теряется и скольких усилий ему стоит говорить со мной уважительно. Посмотри на нее, шлюха, приперлась права качать. Я знаю, о чем он думает. Он не уникален. Ему меня не задеть. — Мы насчитали около сотни незаконных счетов, — я смотрю на свой маникюр, потом на него, потом снова на ногти. Знаю, что его это бесит. Вот эта «девочковость», вернее, что такая как я — баба и слабачка — тут что-то указывает. Знаю, поэтому хочу раздражать сильнее. — Понимаете ли, Палсаныч, когда вы создаете фирмы-однодневки, вымываете бюджеты и агрессивно съедаете конкурентов, рано или поздно, они объединяются. — Ну, тут уж ничего не попишешь, — он разводит руками. — Таков бизнес, Сахара. Большое пожирает маленькое. Сильный бьет слабых. Умный топчет глупого. — Точно, — я стараюсь выдерживать доверительный тон. — Вы совершенно правы. Кстати, напомните, а кто здесь «большое», а кто — «маленькое»? — улыбаюсь. — Подумайте хорошенько, Палсаныч. Мы ведь с вами уже встречались. Конечно, он помнит. Тогда наши ребята с ноги вынесли дверь в ту самую баню, разнесли там все к чертям, а у него обновились почти все зубы. Зрелище было не из приятных, зато как было важно там быть: стоять, сложив руки на груди. Контролировать. Чтобы никто никого не добил. Чтобы показать: это я, да, теперь ты будешь меня бояться. Ну, может, не конкретно меня, но того, что за мной. Обретя хотя бы здесь эту кирпичную стену гарантии, сама став одним из ее кирпичей, я точно могу сказать: чувство безопасности — это чистые эндорфины, такое удовольствие, что хочется благодарить моих глуповатых и лютых напарников за то, что они, скорее, себе расшибут лбы до затылка, чем дадут в обиду меня. В общем, все так и решается, когда ты начинаешь думать, что неуязвим. Этот толстяк сломал жизни тысячам людей, уничтожил десятки мелких бизнесов, запугивал и угрожал, насиловал, буквально топтался по головам ради забавы, вот он — сидит передо мной, потирая ладошки. Мы уже отмудохали тебя один раз, и еще раз получишь, не сомневайся. — Может быть, Сахара, вам стоит сменить позицию? — он дружелюбно накрывает мои руки своими. — Сколько денег ваш босс получил от моих конкурентов? Я дам больше. Поверьте, я… — Мне достоверно известно, Палсаныч, что нет, — я перебиваю и высвобождаю руки, а потом на секунду кладу их сверху. Старый способ диких зверей показать, кто здесь главный. — Все ваши счета уже полчаса как под нашим полным контролем. Считайте, что мы их отжали. Как надумаете сотрудничать, я буду ждать по известному вам номеру. До тех пор — влияния у вас столько, сколько налички в кармане. Я убираю руки и поднимаюсь. Чувствую, как трещат его имплантированные зубы. В спину мне летит ядовитое, выплюнутое мясистыми губами, не удержанное, от всей его позорной душонки: — Мразь. И я тут же осаждаю своего напарника грозным тоном: — Не надо! — потом добавляю учтиво: — Палсаныч, зачем же вы так? У нас с вами впереди увлекательное путешествие в мир долгов и насилия. Неужели вы хотите пройти этот путь с препятствиями? Он смотрит исподлобья. Белеет от бессилия. Потому что меня нельзя ударить. Потому что не подступиться. Не дать нюхнуть «настоящего кулака». Я знаю: ближайшие два дня он будет торговаться сам с собой. Думать, как меня изловить, забить до смерти и выкинуть где-то в лесу. Он уже видит во мне главного противника, хотя я — всего лишь вышибала. Тот, кто приходит сообщить: «За вами должок» или «Мне тут такое сообщили… Не порядок». Очень скоро он поймет, что без своих счетов и друзей, которых, мы, кстати, давно перекупили, он ничтожество. Пойдет на сделку. Выплатит столько, сколько положено. Потом — ему дадут в репу еще раз для профилактики и, дай Бог, все будет кончено. — Что ты вечно кидаешься на всех? — спрашиваю у напарника, когда мы садимся в машину. — А что он обзывается, — перечит парень. Вот из-за этого «а че он» ты — за силу, я — за действие. Подключается второй. Тот, что поменьше ростом и покрепче умом: — Пусть знает, что тебя обзывать нельзя. А то распустится совсем… Другим передаст… Я сижу молча. Потом мы тепло прощаемся, и я иду домой. Ублюдков, которые добрались хотя бы до какой-то власти, пруд-пруди. Наша страна вся стоит на сваях девяностых. Мне повезло: не будь у меня внутреннего стопа, самоконтроля, внимательности, да просто приятного лица — может быть, в тот день… Может быть, в день, когда я, испуганной соплячкой, попала к ним в руки, меня бы и, правда, убили. Я знаю: им это под силу. С другой стороны, я предпочитаю в это не лезть. Мне хватило. *** Мне было восемнадцать. Кир сказал мне: я никуда тебя не отпущу. И не солгал. Он, правда, никуда меня не отпустил. В тот год я осталась в интернате, хотя все мои одногодки выпустились. Они разлетелись, разъехались, Потамиана набрала новеньких, а я осталась в качестве девочки на побегушках у Василисы. Унизительно? Ох, сука. Унизительно — не то слово. Стоило Киру помахать перед моим носом новым постановлением суда о смене опекуна, как я собрала вещи. Да ты попробуй меня остановить, щенок! Остановил. Дальше вокзала уехать не получилось. Двое полицейских покивали головами и набрали его номер. Почему его, думала я. Почему его, а не моего «опекуна»? Не директрису интерната? Да потому что Кир знал, с кем договариваться. Сын своей матери — вот, кто он. Потом он приехал зимой. После полугода моего заточения там. Я встретила его с распухшими пальцами от ежедневного мытья полов. Острая и колючая. Злая до чертиков. Но не разбитая. Он улыбался, когда выходил из машины. Уже не такси — купил себе свою. Подстригся, возмужал. Бедное дитя без вести пропавшей матери? Страдалец, потерявший любимую кормилицу? Щеночек без хвоста взрослой суки, за которым можно следовать? Ха-ха-ха! Как бы не так! Он пришел, с удовольствием наблюдая, что здесь со мной происходит. Как гасится мой интеллектуальный, физический, нравственный потенциал. Как я не могу рыпнуться ни в одну сторону: везде я недееспособная и будто бы уже по-настоящему ничего не желающая. Он этого добивался. Добивался какой-то там правды. На какой-то период я даже стала думать, что у него получается. Что со мной происходило? Черт знает что. Я истериками и капризами добилась у Потамианы никого ко мне не подселять. Я медленно, но уверенно становилась старше всех. Закрывалась от тех, кто проявлял ко мне хоть какой-то интерес. Шери упорхнула. Оставила мне пожитки из десятка тряпок и курительных запасов. Наверное — надеюсь — она продолжила учиться. Может быть, стала работать. Жить жизнь. А еще… Где-то была Уна. Она, скорее всего, по-своему тяжело это переживала. Может, страдала. Может, даже… Скучала по мне. Но — переживала. Ее обрабатывало время, воспоминания тускнели. Наверное, у нее все могло даже неплохо сложиться. А вот мое восприятие и образование застопорились. Потом провалилась вторая попытка побега, потому что и автостоп мне не удался. Это меня сильно расстроило. Так вот в тот свой визит он буквально парил над землей, сверкая зубами. Мы встретились в актовом зале глубоким вечером, потому что он сам пригласил. Я курила в окно, намеренно его раздражая. Он принес мне какие-то книги с барского плеча. Хорошие, черт бы его. Сказал: — Это тебе. Подумал: вдруг тебе тут нечем заняться. Я мрачно на него смотрела. Терять мне было особо нечего — могла и кинуться. Единственная мысль, державшая мой фокус на том, что нельзя творить беспредел, — то, что было на кольце Соломона. Я размазывала по корке мозга фразу «Все проходит», а потом убедительно повторяла: «И это пройдет». Я была уверена: зря он меня не прищучил. Зря. Потому что зло, накопленное во мне обидами и болями, не было хаотичным. Я его все эти годы структурировала, натаскивала. Я очень хорошо понимала, что однажды… Однажды у меня будут силы. Тогда он ответит за все. А тогда он спросил: — Ты подумала? — Над чем? — клянусь, что яда во мне было по самые слюнные железы под языком. Я готова была в него плеваться, драться и орать: «Пусти меня, пусти!» Я оказалась заключенной в том Богом забытом месте. Я работала уборщицей и не получала ни-че-го. А Кира это радовало. Ему это доставляло садистическое удовольствие. Ублюдку. — Что ты сделала с моей матерью? — он расправил плечи, стал прямо передо мной. — Если ты думаешь, что с ней что-то сделала я, схвати меня уже. Посади, — я бросила окурок ему под ноги. — Вперед, Кирюша. Он сжал зубы. Одно из немногих удовольствий, которые были мне доступны, — доводить его до белого каления. — Что ты сделала с моей матерью? — сухо повторил он. — Ну а если ты не уверен, если ты боишься… Зачем тогда это? — я перекинула ногу через ногу. — Если ты сам себе не веришь, что вина моя, почему держишь меня? Ты к этому интернату никак не относишься. Твоя мать исчезла, а это — государственная собственность. — Это неважно, — он кивнул. — Ты можешь сколько угодно вопить про коммунистические ценности, мир изменился. Я буду здесь до тех пор, пока сам не решу уйти. Государственная это собственность или частная. Ты меня поняла? — Только не надо играться в большого парня, ладно? — я встала. — Мы оба знаем, что ты слабак. Он схватил меня за предплечье и больно сжал. Оставалась секунда до того, как я бы разбила ему нос еще раз. Но он бросил мою руку, и на лице его проступил гнев. — Если тебе годами нужно прозябать здесь и ковыряться в дерьме, чтобы сказать мне правду, я не против, — он пожал плечами. Потом опустил взгляд. Окурок почти затух. Он раздавил его ботинком. Посмотрел туда, потом на меня и снова — туда. — Убери это. Я ненавижу Кира. И больше не из-за истории с Ниной, давно потерявшей свою остроту на фоне того, что случилось потом, но за все то, что случилось после отъезда Уны. Парадоксально, но то, что она уехала, спасло меня: я держалась строго и не проболталась. Ничем себя не выдала. Была холодна, как айсберг, и сосредоточена, как психопат. А при этом иногда, когда у меня случалась слабость молиться чему-то свыше, я просила вернуть ее или соединить наши пути вот-вот, чтобы совсем скоро. Я скучала по рукам, которые меня принимали — знали и все равно принимали. Со всеми плохими чертами, несогласиями и теми болями, которые я доставляла по собственной глупости. Что тут рассказывать. Я просто по ней скучала. Вот и вся правда. И, не оставляя тишины около главного события того мая, освещу еще одно. Непоправимое на то и непоправимое, что после содеянного ничего не изменить. Я столько оглядывалась в прошлое, что в какой-то момент выбор встал предельно прозрачно: или утонуть в нем, или жить дальше. Я не хотела тонуть. То, что мы сделали в ту ночь, — катастрофа. Но это — следствие, а не причина. Сестра Мария получила по заслугам. Конечно, можно сказать: никто не заслуживает быть убитым. Но то была случайность. Ей было уже за шестьдесят, она была казнокрадкой, лгуньей, взяточницей и просто дерьмовым человеком. Если и винить себя в убийстве, то только после того, как она или ее отродье обвинят себя в том, что делали с десятками девочек в стенах под ее началом. Есть в этом нотка несправедливости: с какой стороны ни посмотри, любого можно понять, любому можно проникнуться, но… Не было ни дня до появления Уны, чтобы хоть одна душа принимала мою сторону и становилась на мою защиту. Как не было ни дня, чтобы кто-то мне помог после того, как смерть старухи расколола нас. Я всегда была одна: ни горластой бабы за мной, ни тонкого бабушкиного голосочка. Так что я сама приняла свою сторону. Встала на свою защиту. И пусть только он полезет с обвинениями, с притязаниями на ответственность за убийство — а как насчет взять ответственность за все, что происходило со мной? За избиения, унижения, ограничения? Что насчет того, чтобы просто взглянуть, в какое поношенное дерьмо мы были одеты? Или, например, какую баланду ели? Как с нами обращались врачи? Или, может, Киру стоило показать опухшие окровавленные задницы, когда их лупили деревянными палками? Может быть, стоит начать с этого? Это не обида, что меня не долюбили или не приголубили, или еще какая-то подростковая срань. Я просто хочу понять: почему он судил меня за исчезновение своей матери, а ее — и себя — ни-ког-да за то, что делали они сами? Но, спасибо Соломону и его кольцу, все и, правда, не длилось вечно. Я просидела взаперти больше двух лет. Господи, только вдуматься… Два года уборки. С ума сойти! Видеть Кира по четыре раза в год и каждый раз — все более наглого. Почему он меня держал? Это, наверное, правда что-то по Фрейду. Потому что унизить меня — это не то же самое, что унизить какую-нибудь Марту или даже Нину. Унизить меня — это встретиться с настоящей гордостью и сопротивлением. Наверное, в этом есть удовольствие. Но я его больше никому не дам ощутить. Мне исполнилось двадцать, и время хорошенько ушло вперед, когда я узнала, что умерла моя бабушка. В тот же день я обратилась в местную социальную службу и давай качать права. Пересмотрите дело, пересмотрите, пересмотрите — я не недееспособна. У меня умер опекун. Официальный опекун. Теперь… Освободите. Кир приехал только через неделю. Я бы не сдалась. Но он и не планировал соперничать. Он даже не лез. Мне просто выписали справку, что я снята с учета. А в день, когда я собирала вещи, мы столкнулись в коридоре. Но он ничего не сказал. Тогда же я поняла, что он теперь — главный меценат. Вдумайтесь: ему было двадцать два, а денег у него было столько, чтобы строить бизнес и едва ли не кормить целый интернат. Я даже не оставлю на размышление вопрос: откуда? Меня больше волнует: что это за странная тяга к интернату для девочек? Что за потребность всем показывать, какой ты щедрый, и умный, и добрый? Да... Черт с тобой. Потамиана дала мне какие-то копейки. Я схватила рюкзак. Потрепанная, застиранная оборванка с абсолютным отсутствием представления о современном мире — такой я приехала в столицу. Но самое главное было не это. Я не была сломлена. Во мне била энергия. И цели мои мне были понятны. *** А вот в то утро, когда Кир снова заявился, я пошла бегать. Мне позвонила моя ассистентка и сказала: — Сахара, ну тут… Тебя ищут. Странный он какой-то. Кажется, тот самый... Парень, что тебя доставал. — Лично приперся? — уточнила я, заранее понимая, о ком речь. — Нет, но по твоему имени запросы пошли по базам разным: от сотовых операторов до больниц. Значит, ищет. А нам, как понимаешь, не так сложно установить, кто. — Найдешь номер? — Найду, — хихикнула она мне в трубку. И она нашла. Потому что она была прыткой и цепкой. Нравилась мне, наверное. Но не больше, чем нужно было для рабочей интрижки. Номер я тогда получила в два счета. И сама его набрала. Кир почему-то был без настроения. — А что так грубо? — спросила я на его «Кто это?» вместо «Здравствуйте». — Так и знал, что ты сама позвонишь, стоит мне сделать хоть один малюсенький запрос. Я, Сахара, по делу. Будь уверена — мне неприятно с тобой разговаривать. — Это взаимно, — я просияла. — Ты поэтому в восемь утра корпишь, чтобы мой номер достать? — Не поэтому, — ответил Кир. — Ввиду некоторых работ в интернате, далеко за речкой нашли... Человеческие останки. Я решил добавить в твою жизнь напряжения, если быть честным. У него, конечно, получилось. Меня тогда прошиб холодный пот и тут же окунуло в жар. Я напряженно молчала. Ведь «далеко за речкой» — это не там, где я оставила ее. — Если ты думала, что все закончилось, это неправда, — с удовлетворением сказал он. — Я знал, что все не так просто. Знал. Если хоть один намек будет, что это она… Я тебя собственными руками изловлю. — Ну, это вряд ли, — парировала я, чувствуя, что на фразу подлиннее меня не хватит. А Кир, наверное, учуял нотку неуверенности в моем голосе, и надавил: — Думаю, может, мне стоит поговорить с теми, кто был к тебе близок. Я знаю, как минимум, двоих. — Тебе бы лучше не совать к ней руки. Я выпалила это, покраснев от подступающего гнева, и тут же — тут же! — пожалела. Нельзя было расслабляться. Нельзя было общаться с ним, поддаваясь злости. Странно: почувствовав почву под ногами, я вдруг стала менее внимательна к проблемам прошлого. А он уцепился за это. Так я и подставила Уну под удар собственными руками. Потому что из Шери он бы ничего не вытащил. Но Уна… И в ту же секунду передо мной всплыло ее лицо. Как вчера. Большие голубые глаза, полные слез, навязчивое причитание: «Что я наделала, что я наделала». Маленький котенок против огромного мира. Пожалуйста, не плачь, не плачь, я все сделаю... — Это все, — сказал он с каким-то до глупости победоносным тоном. — Ты зря от меня не отстаешь, — процедила я. — Зря, Кир. Только двинься теперь в мою сторону — в любое, что я сочту своей стороной — тебе конец. Я слышала, как он улыбнулся. Потом бросил трубку. В то утро я бежала дольше обычного. *** Мне было не по себе несколько дней. Ладони потели. Голова наполнялась бестолковыми мыслями. Иногда появлялась Рита. Пыталась меня как-то взбодрить. Порой наши отношения переваливали за рабочие, но тогда я была вынуждена ее не подпускать к себе. Она спрашивала: — На тебе лица нет, что с тобой? — Это неважно, — отвечала я, обдумывая, что делать. Решение пришло само собой. У меня просто не оставалось выхода. Я боялась быть навязчивой. Боялась ворваться в ее жизнь непрошенной собакой. Появиться и сказать: вот она я, и я опять принесла тебе проблем. Мне не хотелось видеть ее, потому что я не знала, как отреагирую. Потому что я прожила без нее слишком долго, а мне только дали повод к ней подступиться, и я уже говорю Рите: — Вот имя, мне нужно знать о ней максимум. Я не объясняла подробностей. Но через пару дней уже знала, что она делает в Москве. Какая очаровательная ерунда: работать с поэтом. Что это вообще такое. Я чувствовала, как глупо улыбаюсь, пялясь в экран на сообщение с этой информацией. Потом усмиряла себя. Десять лет прошло. Это другой человек. Это не та Уна… Не моя Уна. Это кто-то другой. Кто-то новый. Она себя так винила… А я себя оправдала. Еще — работаю теперь с насилием, с бабками, с долгами. Кого ей помнить? О ком скучать? Не было ведь больше старой Сахары, у которой из мощностей только чувство недовольства всем вокруг. Я теперь была злая по-настоящему. Мне было стыдно за это перед ней. Поэтому я пошла на концерт к этому Лысому. Думала, может понаблюдаю за ней издалека. Пойму, в кого она превратилась. Боялась: вдруг все было не так, как я помню. Вдруг там и не пахло любовью. Может, это только для меня вот так… Может, у нее парень есть. А, может, подружка. И она находит в ней спасение. Мне к ней лезть было опасно. Даже по такому острому вопросу. Вроде и выбора не было, а вроде и сама себя кнутом подгоняла: встретишь ее — по-любому попытаешься вернуть. А все это было таким мелочным на фоне того, что к нам надвигалось благодаря Киру. В общем, в том баре ее не было. Поэтому я решила, что это предзнаменование, и пусть лучше Рита к ней первая подойдет. Прощупает почву. Подготовит ее. Узнает… Передаст все мне. Может, к ней было легко подобраться? Может, мне достаточно было телефонного разговора? Но потом Рита сказала что-то вроде: у нее в какой-то момент крышу снесло… Сидела-сидела, потом рванула бежать. Очень нездорово все выглядело. Я сама не поняла, что происходит. На этом я решила, что, пожалуй, телефона не хватит. Я себя так оправдываю. Потому я хотела с ней встретиться. Увидеть ее. В том зале, где стояло столько пыли, что не дай Бог туда зайти аллергику. Тонкую, мрачную, совершенно невероятную. Ни черточки от той пай-девочки. Глаза сонные, уставшие. Движения плавные, моргает медленно. Курит, будто всю жизнь курила. А я ведь помню, как сильно кашляла… Смотрит в сторону, потом злится. И я чувствую себя неуместной, поэтому стараюсь занять как можно больше пространства. Чтобы не говорить о личном. Чтобы побольше дела. Ведь нет-нет-нет, я не пришла за тобой, нет, я не хочу тебя задевать за живое, отнюдь, только дело, дело, дело — Кир, Кир, Кир. В какой-то момент она задумалась. И я вдруг полностью поняла, что передо мной сидела Уна, которую я знала. Потом — разглядела в ней нездоровый недосып. Горькую усмешку уголком рта. Она стала олицетворением смирения. Сидя передо мной, совершенно озлобленная, и в то же время абсолютно уязвленная. Я отвела от нее взгляд. Что с тобой происходило, что через десяток лет у тебя такие потухшие глаза?..