Аварийная исповедь

Рита валялась на диване, скучающая. То было настроение, в котором дети ждут, когда им принесут игрушки. Их не несли — и она агрессивно тыкала пальцем в телефон, меняя одно видео на другое. Я сосредоточенно смотрела в экран ноутбука. Она пришла потому, что хотела занять вечер. Вообще, иногда мы так делали. Вместе куда-то выбирались, редко пили, но часто танцевали или катались на машине, или бродили по достопримечательностям, или еще что-то. Когда я отказывалась, она обижалась. Обиды ее выступали надутыми губами, капризами и вспышками гнева. Но такого обаятельного, что принимать его всерьез ты не решался. Поэтому она не раздражала таким поведением, отнюдь. Я просто смотрела на ее физиономию и видела скуку, а не злость или желание меня использовать. Она заявилась часом раньше и предложила «поехать в центр». Я сказала, что сегодня не лучшее время, а она протиснулась в квартиру. Предложила выпить вина, но и в этом ее постигла неудача. Она спросила: «Может, хочешь большой и страстной любви?» И хотя предполагалось, что меня это сконфузит, я предложила ей: «Что насчет другого раза?» Тогда она надула губы. Через пару минут произнесла: «Найду тогда кого-то, с кем схожу на свидание». Я ответила ей: «Покажешь потом?» Она кивнула, но прошло еще полчаса, и никого подходящего не нашлось. — Люди какие-то… То мизантропы, то нигилисты. В какой век живем, — с дивана раздался страдающий вопль, никому, по сути, не адресованный, но достаточно точечный, чтобы я восприняла на свой счет. Против воли я улыбнулась. — Я не мизантроп и не нигилист. — А кто? — краешек ее макушки, а затем и глаза показались из-за спинки. Она приподнялась, чтобы я смогла ее увидеть. — Сама реши. — Я бы сказала, что Психея. — Рита. — Я специально для тебя учила названия древних красоток. Чтобы добавить своей кандидатуре баллов. Она снова, раздосадованная проваленной атакой, рухнула на подушку, и ее голова пропала из моей зоны видимости. Рита страдала ерундой. Это немного отвлекало, но выгнать ее не поднималась рука. Как-то это было совершенно не по-человечески: прогонять ее в темный вечер, да еще и в пустую квартиру, зная, что она обожает компанию и общество. Тогда я уже не могла остановиться думать. С тех пор, как Кир подкинул мне пищу для размышлений, я постоянно была сосредоточена на нем. С одной стороны. Я обыскала интернет в поисках свежих публикаций из той зоны. Попросила тех, кто занят в моей команде, поднять какую-то информацию. Но что удивительно: ничего специфического и такого, о чем говорил Кир, не было. Поэтому... Про останки... Либо это было вранье, либо он делал это в частном режиме. Мне было достоверно известно, что Марта выросла в сухую колючую воблу. Приняла постриг и в полноги играла роль покойной сестры Марии. Мне было даже страшно это представить: придавленная временем, еще молодая, но уже зачахшая, штурмует несчастных девочек, вроде тех, каким были мы сами. Чертова прорицательница Шери. Как давно я не вспоминала этих имен… В общем, что-то подтолкнуло Марту к расширению территории. И вуа-ля — ее несчастные воспитанницы, вооруженные лопатами, хохочут над черепом да горсткой костей. Пугают менее взрослых сожительниц и уже наперебой придумывают, как там гибли девушки. Чуть попозже обязательно всплывает история про Нину… Ее дух… И, конечно, мне бы стоило подумать. А если… Если это ее кости? Ведь где сестра Мария, я знала наверняка. Там же. В частном секторе. Под густо цветущей клумбой. А в лесу не было никого. Никого... Кроме Нины. Могла ли это быть она? Я с глухим напряжением пролистывала статьи о том, как проверяют кости десятилетней давности на принадлежность к конкретному человеку. Будет ли он это делать… Наверное, будет. Я бы сделала. А если сделала бы и поняла: она, она!.. Когда мне было восемнадцать, я с кусками мяса вырывала из себя эту историю. Шла дальше, оставляя за собой кровавый след. Впала во что-то вроде депрессии. Потом гнева, потом — отчаяния. Еще круг. Еще. Потом, наверное, случилось принятие. Да и все, что произошло дальше, делает историю с Ниной полурастворившимся воспоминанием. Эдакое уродство моральное. Но нести две смертные ноши мне не по силам. Ведь я едва могу припомнить лицо той Уны, что видела неделю назад в баре, чтобы не завыть. И это — с другой стороны. С тех пор, как мне довелось ее увидеть, постоянно фонила мысль: этого не может быть. Быть не может, во-первых, того, чтобы я постоянно об этом думала. А, во-вторых, того, чтобы с ней случилось… Это. Уна была молчалива и серьезна. Напряжена. Клянусь, что на мгновение мне показалось, что в ней ничего, кроме той самой ночи, и не осталось. На такое больно смотреть. От такого отводишь глаза, лишь бы самому в это не провалиться. На такое смотришь и смотреть не хочется. Потому что это выглядит больно. Это выглядит опасно. Особенно, если точно знаешь: в тебе есть то, что захочет ее спасти. Вытащить. Что не может себе до сих пор простить того расставания, а потому само просится насадиться на этот крючок. Вот бы утереть ей слезы. Вот бы заставить смеяться. То же самое — тот же паттерн — что десять лет назад. Тогда я смотрела в ее надутое от рыданий лицо, вечно чем-то пристыженное, аккуратное, да и забитое, чего уж там… И так меня тянуло — что это за сила? — оскорбить каждого, кто оскорбил ее. Как же мне теперь исправить то, что она не смогла пережить? Почему она не смогла этого пережить — вот, что для меня открытый вопрос. Так ли меняет человека его прямая причастность к смерти? Видела ли она то же, что и я, глядя на тело сестры Марии, или смотрела глубже? Что мне стоит, я просто скажу: старая, гнусная перечница, которая получила, дай Бог, половину от заслуженного. И я себя больше не виню. Потому что нечего мне рассказывать, как надо и не надо. Но Уна… Иррациональное. Интуитивное. Глубокое. Нежное создание, которому, пожалуй, было бы место среди творческих начинателей. Может быть, в альтернативной вселенной, я бы могла встретиться с ней на какой-то квартирке… Увидеть ее, сидящей за гитарой, тоненько поющей о большой любви, встретиться с ней взглядом, тут же понять — оно. Может быть, завоевать ее внимание, привлечь его против другого, объемного, мальчишеского. Раскрыть ей правду. Показать, как можно быть свободной и счастливой и… — Опа! — раздалось с дивана. Я вздрогнула и зло повернула голову. Когда я настраивалась на лад «альтернативной вселенной», то бесилась, если кто-то отвлекал. — Чего орать? — раздраженно буркнула я, как тут же слетела со стула после Ритиного: — Твоя подружка звонит. В мгновение ока я оказалась прибитая к полу около дивана. — Поставь на громкую, не говори, что я здесь, — просила я, пока ее палец не протянул зеленую трубку. — Признайся, — вдруг протянула Рита, — это твоя бывшая? — Я твой босс, — напомнила я. — Признайся, босс. — Бери трубку, — тон сошел с просьбы на приказ. Рита это услышала. Улыбнулась мне во все зубы и сказала: — Ба! Да тут не про «бывшую», а про «настоящую» говорить стоит. И едва на кончиках губ скопилось достаточно яда, чтобы указать ей, где ее место, Рита махнула пальцем и тут же сказала: — Привет, красотка! — Привет, — ровно раздалось с той стороны. Я слышала тишину. Ту странную, давящую тишину связи, в которой кто-то натужно молчит и ждет развития разговора. — Ты решила согласиться поужинать со мной? Я ударила Риту по руке, а она пожала плечами, отталкивая меня подальше. — Я не против, если тебе стало одиноко. Я знала, что она несерьезно. Я знала этот шутовской тон. Вот только знала еще, что Уна — человек, которому шутки о ней самой даются напополам с сомнением. Которая вряд ли сейчас, вообще, на шутки способна. Она звучала так далеко, что на секунду я ощутила себя внутри треснувшего зеркала. Кто эта девушка на том конце провода? Почему сиплое «При-вет» трогает меня так, как не трогают дифирамбы других людей? Что-то под самым желудком забило тревогу. В ладони ударил жар, и я вспотела, как в начале хорошей тренировки. Рита смотрела на меня с удивлением и интересом. А я готова была дать себе затрещину, потому что ничего не могла с собой поделать, боже, совсем ничего, чтобы как-то взять себя под контроль. Я знаю: я всем видом выдавала, насколько важен этот звонок. Почему? Почему? Понятия не имела. Звонила Уна. Пожалуй, этого должно было быть достаточным. Должно ли?.. — Я по другому поводу, — снова раздалось в трубке. Она шмыгнула носом, и я поняла, что в динамик ударил мартовский ветер. — Подскажи, пожалуйста, с Сахарой можно встретиться? Рита подняла брови и широко улыбнулась. Вопросительно кивнула головой. Я растерялась. — А по какому вопросу? — уточнила Рита, оттягивая время, потому что я отчего-то затормозила. Не смогла дать четкий ответ. Да какой ответ, черт его. Конечно, когда угодно. Что за глупости она спрашивает! — По личному, — тише ответила она. — Нужно подробнее, — злобно усмехнулась Рита, и я ударила ее еще раз. — Сахара и без меня знает, почему я хочу с ней встретиться. Если у нее есть время… — Так почему ты не позвонила Сахаре напрямую, зайчик? — невинно спросила она. — ...Я просто не хотела ее беспокоить. И вдруг эта фраза разбила мне сердце. Я и подумать не могла, что это так легко. Что-то треснуло прямо во время того, как она говорила, и заглушило треском осколков все: ветер в ее трубке, грохот моего пульса, Ритин беззвучный и безобидный смех. Она сказала «я не хочу ее беспокоить» так, будто искренне не хотела. Будто была дворовым котенком, аккуратно и нежно берущим у тебя из рук еду. Да скажи ты это с сарказмом, скажи резко, грубо! Как угодно! А она произнесла это тихо, учтиво и так вежливо, будто я была ей чужой. Будто она меня не знала. Так аккуратно, что я еле удержала себя от резко накатившей сентиментальности. У меня открыты руки, я тебя не обижу, не бойся меня… — Когда хочешь встретиться? — Рита вдруг посерьезнела, глядя на меня. — Когда угодно, — послышался ответ. — Прямо сейчас? И Уна тут же, без малейшего промедления, повторила: — Когда угодно. Улыбка Риты скрипнула. Она продиктовала адрес, не отрывая от меня взгляда. Я буквально слышала, как Уна кивнула, а потом сказала: — Спасибо. Я подойду… В течение часа. Может быть, пятидесяти минут. — Уверена, встреча пройдет… Ярко. — Она слышит? — вдруг спросила Уна после неоднозначной и затяжной Ритиной фразы. — Нет, со мной ее нет, — соврала та. — А, впрочем, могла бы, — тут же добавила. — Если бы захотела. Я слышала, как она выдохнула в трубку. Хотя, может, это был ветер. Потом звонок прервался. — Ну, — Рита всплеснула руками. — Хоть чей-то вечер я устроила. — Ты была чересчур фамильярной, — зло рявкнула я. — А ты — растерянной. И врешь на ходу. Мне. — Потому что это не твое дело. — Ну так если не мое — скажи: «Это не твое дело», а не ври, — Рита сунула телефон в задний карман и встала, сравнявшись со мной носами. — Это не твое дело, — ответила я, стараясь не взорваться. Ну ты сейчас попадешь под горячую руку... — Ты же знаешь, — она вдруг сменила гнев на милость и взяла меня за руку. — Мне от тебя ничего не надо: просто будь честной. — Рита, — сдерживая злость, процедила я. Рационально мне было ясно: злиться на нее — ошибка. Мало того, что она ничего не понимала, но ведь и я требовала от нее экстрасенсорных способностей. Может быть, она даже хотела, как лучше. Может быть, она даже не ревновала в классическом смысле. Но прямо там и тогда я злилась все равно. На нее. На любого, кто оказался рядом. Потому что голос Уны делал меня уязвимой. Он делал меня чувствительной. Да Господи Иисусе, дать бы себе леща! Хладнокровно высвободив руку, я сказала ей: — Ты взяла на себя слишком много сейчас. — Ты сама попросила тебе помочь. Тогда, перед концертом лысого паренька. — Да, и хороший помощник это бы сделал. — А... А я что сделала, по-твоему?! — …и закончил бы совать свой нос туда, куда ему не положено. Лицо Риты приняло выражение: «Ах, так! За это тебе придется извиниться!» Она сделала шаг назад, обогнула рядом стоящее кресло, и хлопнула дверью, не произнеся ни слова. Я в ту же секунду ее перекривляла и дала выход стресса. Бедное кресло, сегодня оно получило ни за что. *** Я осталась в квартире одна. С каким-то ошеломительным тремором попыталась быстро спрятать разбросанные вещи в шкаф. Поправить подушки. Расставить книги. Открыть окно и проветрить зал. Помыть посуду. Я лихорадочно сновала по квартире, будто Уна могла осудить меня за беспорядок. Будто, вообще, ей могло что-то не понравиться. Поэтому в руки попадало все, что плохо лежало. Плед. Тарелки. Ключи. Резинки для волос. Сумка. Только разбив чашку, я остановилась. Сердце грохотало. Я дрожала. Как девчонка. Как мелкая, пристыженная девчонка. Чего я стыдилась? Что впечатление, под которым я находилась, было то же самое, что десять лет назад. А это было неуместно, неуместно, неуместно! И неправильно. Потом стало холодно. Я знала — подсознательно чувствовала, — зачем она идет. Время клонилось к одиннадцати. Я выбросила осколки и поставила чайник. Заметила на ладони порез. Заляпала кровью одежду и пол. Ннда… Отлично! И пока я морщилась от того, как мне пекла вода из-под крана, в дверь позвонили. Звон остался лежать на каждом предмете в квартире. Глухой поступью я двинулась к двери. Я вдруг поняла, что напугана. И подумала: меня ведь напугать непросто, что это… Что за страх испугать ее и сделать что-то не так. Это... Это было очень давно. Чересчур давно. Ужасно. Так давно, что уже и не правда. И эта неправда стояла прямо за моей дверью, не нажимая на звонок еще раз. По моим ощущениям прошло довольно много времени, прежде чем я выдохнула и нажала на ручку. Она стояла, переплетя ладони за спиной и рассматривала потолок. Потом посмотрела на меня и натянуто улыбнулась. Выдавила из себя: — Привет. И мне хватило секунды, чтобы понять: она давно не спала. Я знала это, потому что под ее глазами легко появлялись синяки. Они регулярно ее посещали, пока мы учились. Но тогда она много улыбалась… А сейчас ее лицо было больше похоже на маску. Круглые голубые глаза олененка превратились в сонные мешочки. Внутри этих мешочков беспокойно сновали рыбки. Туда-сюда, туда-сюда. Так Уна полоснула взглядом вдоль квартиры, входя. Но как только эти нежные, трогательные создания останавливались, то я вдруг встречалась с двумя замершими рыбами. Которые плавали животами вверх. — Привет, — ответила я, пряча руку за спину. — У тебя кровь, — тут же заметила она. Рука ее дернулась вперед и тут же остановилась. — Проходи, это ерунда. Я, не лелея надежды спасти футболку, прижала руку к спине. Она прошла в гостиную. Ее волосы, такие теперь короткие, слегка вились. Они были влажными. Она принесла запах вечера и пустых улиц. Спешки внезапно измененного маршрута. Куда ты шла изначально? Зачем отменила ради меня? На плечах виднелись следы капель. Я заметила мурашки на ее коже, хотя ведь все равно была в юбке с голыми коленками. — Там дождь? — неловко спросила я. Просто, чтобы хоть что-то спросить. Просто, чтобы сломать это объемное, муторное, пузатое нечто, стоявшее между ней и мной. Она дернулась, словно забыла, что я рядом. Присела на край дивана и сказала: — Начинается. — Я сделаю чаю. На кухне я заметила, что не закрыла воду. Промыла руку и с гневом на нее подула. Крови почти не было, только пекучая рана. Я дважды уронила ложку. Слышала, как кипит мое собственное дыхание. А когда остановилась, чтобы сказать себе: успокойся, что ты мечешься?, то не смогла себе ответить. Просто так иногда случается. Прошлое, которое ты так и не смог отпустить, появляется, когда ты не подготовленный, уязвимый и хочешь совсем другого, чем… — Человеческие останки, — выдала Уна, будто лопнувший, наконец-то, шар. Я только и успела поставить кружки на стол. — Да, — я постаралась ответить как можно спокойнее. Села в кресло. Положила ногу на ногу, затем поменяла, а затем и вовсе села по-другому. Уна же смотрела куда-то дальше, чем стена. Она застыла в той позе, в которой была, и будто лепесток, опускающийся на воду, немного покачивалась. Я услышала дождь за окном. Поняла, что в комнате прохладно. Спросила: — Ты устала? Она повела плечом и посмотрела на меня: — Твоя ассистентка сказала, что «прямо сейчас» — это нормально. Я, если честно, думала, что она с тобой. — Была, — честно призналась я. — Я поняла, — Уна отозвалась эхом, потерла глаза и сказала так, будто ничего кроме этого и не подумала: — Ты хорошо выглядишь. Я кивнула. Сказала: «Спасибо». Она вдруг снова вернулась к теме: — Знаешь, я подумала… Подумала, что, может быть, это не сестра Мария… Ты же сказала… Сказала же, да? Что перенесла ее? У нее были плотно сжаты ладони, а большие пальцы крутились вокруг друг друга. Я отвела взгляд. Уна скукожилась до размера гигантской птицы. Скулы ее в свете моего дома стали острее, глаза — выразительнее. И странная мягкость ее черт, которая сохранилась, пожалуй, только благодаря тонкой душевной организации, спровоцировала во мне приступ жалости и сострадания. — Перенесла, — подтвердила я. Мне стоило немалых усилий, чтобы не сесть рядом. Не положить руку на ее плечо. Посмотреть на реакцию. Должно быть, тут же растает. Да от нее, дай Бог, одна тень осталась. И вдруг меня обуяла такая злость, какой я давно не испытывала. Вот оно, вот. Вот, что сестра Мария сделала с живым человеком. Это не смещение акцентов, отнюдь. Но только посмотри на ту Уну, которую я знала, и на ту, что видела тогда, — у этих людей минимум общего. И за это — вдогонку к тому, за что уже — я ненавижу сестру Марию. Поделом ей! Поделом! Уна должна была жить, цвести, смеяться. Я видела ее во снах: взрослую, легкую, приветливую. А тогда передо мной очутилась незнакомка. Под ее глазами отпечаталась тушь. Я видела, как рука ее навязчиво тянулась к сигарете. От гнева я сжала кулак. И это с Уной сделала она. Тоже. — Прости, что я так поздно. Она, казалось, не заметила во мне никакой перемены. Сидела, как сидела, разве что голову немного в мою сторону повернула. Уна скакала с темы на тему, мягко перебирая слова. — Прости, что без приглашения. Я просто больше была не способна ждать. Я теперь все решила. — Что ты решила? — осторожно спросила я. — Я ему все расскажу. — Зачем? Повисла напряженная тишина. И вдруг в уголках ее глаз заблестели две мокрые растущие точки. Мне стало невероятно стыдно за свой вопрос, и с той же остротой — больно. Она нервно сглотнула, но слез удержать не получилось. Я, окаменевшая, ждала ответа. — Потому что я хочу жить, — сипло ответила она. — Неужели ты не понимаешь, какой передо мной выбор, Сахара? Мое имя вернуло меня в реальность. Вытащило меня за шкирку из ледяного омута. Застыло где-то между нами. Выбора... Я вдруг поняла: действительно не понимала. Ни когда думала о ней раньше, надеясь, что все в порядке, ни когда увидела теперь, полусобранного человека. В ту же секунду я про себя все поняла. Господи, да что же я... Конечно, я понимала. Как только осознала, как глубоки те мешки. Как только поняла, насколько тяжело ей засыпать. Что ты видишь там, на оборотной стороне реальности? Выбор стоял простой и сложный одновременно: снять с себя это или пропасть. Я смотрела на нее и боялась: я видела человека, едва справляющегося с тем, чтобы не уйти. Как молнией или от пощечины я пришла в себя и тут же все поняла и про себя тоже. Можно было сколько угодно себе твердить: это было прошлое, она — чужачка. Нет, нет, нет. Я другая, жизнь другая. Никакие тайны прошлого ни на что не способны. У меня не те интересы. Я пережила. Я все отпустила. Мне все это... Да идите вы! А потом… Потом все равно сталкиваться, загнанной собакой сталкиваться, лбом до крови тащиться до ее ног с потребностью это что-то между нами защищать. Оберегать. Радовать. Любить. Уна! Я в два шага подлетела к ней и, наверное, напугала. Но только мне стоило взять ее за руку, она ее тут же высвободила. Закрыла лицо руками и так просидела какое-то время. Волосы взвинченные дождем лежали на тыльных сторонах ладоней. Но она не дрожала и, вообще, не двигалась. Просто сидела, погруженная в темноту. Я устроилась на полу, напряженная, как перед взрывом. Те несколько секунд для меня длились вечность. — Прости, — издала она, отведя руки от лица. — Прости. Я даже и плакать-то не хочу толком, я просто мало спала. У меня от нервной системы... Пшик остался. — Ну, что ты, что ты... Уна. Я... Я... — я снова попыталась взять ее за руки, и она осталась так сидеть. Глянула мне в лицо... Глазами, которые я узнала. А я заикалась, не в состоянии подобрать слова. — Если это не ее кости, то Нины, — коротко и ясно произнесла она. — Наверное, — я нервно кивнула, не отрывая взгляда. — Тебя это не беспокоит? — Вся эта тема беспокоит меня больше всего на свете. — Тогда почему ты так спокойна? — спросила она. Я помолчала. Что мне надо было ответить? Потому что я снова чувствую в руках... тебя? Потому что я ощущаю тебя, как драгоценность, которой мне все это время не хватало? Потому что я лепила из себя человека с той только мыслью, чтобы однажды разделить мои сильные стороны... с тобой? Я жила свою жизнь — ничью чужую. Но с первых секунд, как увидела ее спустя десяток лет, и до момента, как сидела у ее ног, крепко держа ее за руки, сама себе врала. Но там же перестала. Потому что я знаю, ради чего мне стоит жить. Вот, какой был ответ. Но я промолчала. Все это звучало неправильно. Неуместно. Спустя кучу времени и контекст, который сам собой напрашивался.   — Ты давно спала? — спросила я. — Не переводи темы, — требовательнее произнесла она. — Что ты хочешь узнать? — Почему ты так спокойна? Что именно сказал Кир? Какой он был? Что он хотел? Ты пришла ко мне потому, что думаешь, что он меня ищет? Дай мне тогда его номер. Или адрес. Либо же... — Уна, Уна, Уна. Ее взгляд поблескивал безумием. Я с силой потянула ее за руки, и она наклонилась. Я погладила ее по голове. Влага волос осталась на руке. На руке остался вечер, ее продрогший холодок, отблеск вывесок и огней. Дорожки из упавших по щекам звезд я растерла пальцами. Уна. Меня звал рассвет на отшибе мира. Молодые кусты малины. Теплая летняя трава и свежее молоко. Все это пахло ею. Она была этим. Местом безопасности. Силы. Местом, где меня когда-то любили. Где меня принимали. Местом, в которое хотелось вернуться. Уна пахла домом. Островок настоящего, важного и не переживаемого. Того, что люди называют раем.  Я поднялась и потащила ее за руки. Она смотрела, куда я ее веду, хмуря брови. Хмуря, но при этом не сопротивляясь. — Сахара, я не… — Предлагаю тебе крепкий и здоровый сон. Не более. Попробуй. Если бессонница... Я буду тебя тут охранять. Ну, а завтра поговорим. — Но я… — На стуле футболка. Можешь брать, она чистая. И большая. Все для твоего комфорта. Если, конечно, тебя не ждет кто-то... — я по-идиотски замялась и мысленно прокляла себя. Ну и фразочка! — Нет, — она пространно осмотрела комнату и вдруг повернулась мне сказать: — Я как будто всего этого не заслуживаю. — Сна? — не поняла я, зато поняла, насколько вопрос оказался глубинным. — Не только... Прости, что обременяю. — Уна, перестань. — Я лягу, а завтра... Обещай, что мы поговорим. — Обещаю. Она помялась и спросила, когда я уже стояла в дверях: — Ты уходишь? — Посплю в зале. Я старалась сделать свой тон более расслабленным, мягким. Показала, ей где ванная. Улыбалась, будто бы все хорошо. С тем, что я видела в ней тогда — тонкую и первую нотку желания умереть по-настоящему — я не могла совладать. Я предпочла думать, что это из-за стресса, недосыпа, внезапности, с которой я выбила и без того хлипкие опоры из-под ее ног. Я знаю, что после короткого визита в ванную она легла спать. Знаю, потому что подглядывала. Через полчаса я подошла к комнате, приоткрыла дверь и вдруг увидела, как она свернулась клубком посреди огромного одеяла. Так, как любила раньше: обнимая его всеми конечностями. Так, будто долго ждала меня после волейбольной тренировки и уснула, накопив за пару часов десять интересных фактов из новой книжки. В ту ночь долго не могла спать я. Сначала мне мешал дождь, потом диванная подушка, потом стало жарко. Посреди ночи я обнаружила себя, сидящей на кухне за остывшим чаем. Все думала: если там правда кости Нины, а не сестры Марии, столкновение с реальностью для Кира будет еще даже болезненнее, чем я думала.