Аварийная исповедь

«Чайка летит над своим отраженьем в гладкой воде. Тихо, как перед сраженьем. Быть беде». Слова эти, как метроном или мантра, навязчиво крутились в моей голове. Последние два дня, куда бы я ни шла, я все повторяла и повторяла их про себя. Эти строки стали чем-то вроде заглушки. Ею я закрывала ту дыру, откуда в голову невыводимой плесенью просачивалась навязчивость моих собственных горестных ожиданий. В тот день мне позвонил Лысый и спросил: — Я могу быть с тобой откровенным? — Да, — утвердительно приготовилась я. Уже тогда мне было не очень. Стало тяжело подниматься по лестницам, я быстро уставала, аппетита не было. Сон приходил каждую ночь урывками, растворяющейся в воде краской. Короткие приступы кошмаров растягивали дом среди зимнего глухого леса в моем воображении. Сестра Мария лезла ко мне телесной целостностью, настоящим самовоплощением. Теперь я видела ее так, как тогда. Видела ее, как будто смотрела в действительности. Даже не понимала, что сплю. Но в те дни она сидела поодаль. Выбиралась, чтобы сесть подальше от меня. Только, чтобы по моей спине пробегали ледяные мурашки, а я жмурилась от ужаса. Не смотри ей в глаза, не бери еду у нее из рук — попробуешь, пойдешь за ней. Каждый день таких периодов, каждый их час ощущался, как тягучая смола, окутавшая мои ступни и кисти. Едва я поднимала ногу, то тут же ступала в это болото опять. Нечто облизывало мои конечности, тянуло к асфальту. Как тяжело бывает носить собственную спину! А тем временем в трубке я слышала, как Лысый сосредоточенно решается на сложный разговор. — Я не могу тебе врать, — продолжал он. — Вернее, не могу быть нечестным. Не с тобой. Но, Вселенная мне свидетель, я и подумать никогда не мог, что мне придется бороться за женское внимание с другой девушкой. — Лысый, — остановила я его. — Ты не влюблен. Ты видел ее пять минут. Да и потом… — Было бы логично, будь это мимолетное влечение, — продолжал он, словно меня не слыша. — И, будь уверена, я пытаюсь не думать о ней. Хотя я отбросил любые мысли на ее счет еще тогда, когда ты попросила. Но… — Лысый. Рада, что ты не утаиваешь собственных чувств. Но, как ты думаешь, если у нас… Если у нас было кое-что… Как ты думаешь, ты в ее вкусе? — Она сказала, что да. Мы переписывались. Я возвела глаза к потолку. Надо не знать Сахару, чтобы на это купиться. — Она соврала, — я вернулась к разговору. — Это жестоко с твоей стороны, — отозвался он. — Я попросила тебя не лезть, помнишь? — Я решил, — заключил он, — что будет честнее поделиться, чем скрывать то, что я чувствую. Это не значит, что я хочу с тобой соревноваться. — К сожалению, этот разговор не имеет смысла. Даже если тебе кажется, что ты влюблен, это именно то впечатление, которое Сахара производит на всякого, на кого хочет его произвести. — Я хотел спросить у тебя, — Лысый снова пропустил мои слова мимо ушей. — Чувствуешь ли ты то же самое к ней? Если да… — он задумался. — Никаких намерений не будет. Я и заговорить с ней не попытаюсь. Но если нет… — очередная пауза. — Если нет, я хочу хотя бы попытаться ее узнать. Я сидела, прислонившись лбом к подоконнику. Вчера отключили отопление, и в комнате стало ужасно холодно. Мне было плохо несколько дней. Я думала о другом. О земле. О костях. Но все больше — о Кире. А Лысый требовал от меня ответа, которого я не хотела озвучивать даже себе. — Ну зачем ты, — невнятно пробормотала я. — Уна? — послышалось с той стороны. — Просто ответь: чувствуешь ты к ней то же самое или нет. — Не знаю, — ответила я, а внутри зашевелился червяк сомнения: не соврала ли. Соврала, соврала, ты, вообще, лгунья! — Если не знаешь, значит, нет, — просиял он. — Повторюсь: это бессмысленный разговор. Прости, мне надо идти. — Я знаю, что тебе впору меня ненавидеть. Прости и ты. Давай встретимся вечером? Прошу, обсудим. — Хорошо. Лысый зацикливался. Он видел все через надутую линзу, и это все казалось ему объемным, привлекательным и живым. Но в действительности он не хотел признавать: Сахара в жизни не обратит на него внимания. Не столько, может быть, потому что он — это он, сколько потому, что Лысый… Поэт. Сахара не вынесла бы чужой масштабной импульсивности, экспромта из разряда: сегодня здесь — завтра там. Лысый видел то, что хотел видеть, не зная ее. Меня это даже не задевало — насколько это была нелепая идея. И, если впервые увидев его интерес, я отчего-то заревновала, то, проведя последние дни в полубреду, я оставляла это на волю судьбы. Хочешь боли — вперед, никто тебя останавливать не смеет. Романтические метания Лысого, впрочем, казались неестественными на фоне того, что я переживала. После разговора с ним я вдруг ощутила укол зависти и горечи: до страшного ужаса хотелось беспокоиться только о том, как понравиться Сахаре. А, между тем, я только и концентрировалась, что на любой встречной машине, черном костюме и чужих разговорах. Иногда казалось, что все вокруг знают не только то, что я сделала, но и то, что я боюсь встречи с ним. Боюсь, и жажду ее одновременно. Честнее сказать: ищу. Потому человек склонен заглядывать под кровать глубокой ночью, ища монстров. Загляни туда, убедись, что пусто, и спи спокойно. Пойди в страшный подвал, увидь, что там ничего — и жизнь устаканится. Я едва выносила внутреннее напряжение. Любой шум, упавший предмет, столкновение с прохожим могли довести меня до тремора. Все вокруг стало триггером, спусковым крючком. Я вдруг нашла себя совершенно маленькой, затравленной и испуганной девочкой посреди огромного мира чужаков. Потому Кир стал моим главным желанием. Покаяться — вот, чего мне уже не просто не хватало. Выбор все яснее и яснее становился передо мной: или это, или конец. В те дни я много думала обо всем, что узнала в интернате. Смотрела в ночной потолок, отслеживала, как вырастают тени деревьев у окна от проезжающих мимо машин. Считала собачий лай в чужом дворе. Закрывала глаза и воскрешала в памяти, как Сахара выглядела тогда. Потом — пыталась представить кого-то рядом с ней. Нину я никогда не видела. Но почему-то представляла ее черноволосой, размеренной, медлительной. Плавной, как штиль. Я представляла ее женственной. Спокойной. А потом — видела злобу в ее лице. Лицемерие. Дьявольщинку. Я думала: если ты смогла разлюбить Сахару так, как она о том рассказывала… Что стоило тебе… Что там, вообще, произошло на самом деле? Но что бы ни случилось, я вдруг четко и ясно пришла к выводу, чьи кости нашли при работе на территории. Осознание запустило адреналин. Я села, сильно сгорбившись. Закурила. Это было так внезапно, и так ошеломительно. А если она там, значит есть кто-то, кто ее туда положил… Следом тяжелела голова. Передо мной снова становилась сестра Мария и внезапно спрашивала: а даже если так, станет тебе от этого легче? Не станет. Может быть, стало бы, если бы Кир… В тот день мне и, правда, было паршиво. На улице стоял собачий холод, а я отчего-то решила, что дневное тепло сохранилось. Надела, что под руку попалось, а оказалось, что замерзла через десять минут. Я шла к Лысому, обнадежив его обещанием, что мы поговорим о Сахаре, когда вдруг увидела его. Кир стоял, сложив руки на груди, через дорогу, и смотрел прямо мне в глаза. У него был костюм с иголочки, куртка, он облокачивался на машину, и мягко кивнул головой: ну... здравствуй. Тихо, как перед сраженьем. Быть беде. Быть беде. Быть беде. Я тут же испытала прилив лихорадки. Затряслась нижняя челюсть. Вот ты — я тебя искала, и вот ты — я готова бежать. Я облокотилась о столб светофора, чтобы не упасть. Кир? Он выпрямился, все еще не отрывая взгляда. Губы его сложились во фразу: «Подойди». Звуки вокруг выключились. Буфер застелил мои уши. Асфальт превратился в водяной матрас. Подойти к тебе… Как же тут сопротивляться… Чья-то резкая рука рванула меня за предплечье назад. Сознание протащили по зажеванной пленке, возвращая звуки. Я резко обернулась. Обнаружила себя стоящей в толпе на перекрестке. Они косились на меня. Смотрели ни то с отвращением, ни то с сожалением. — Идиотка! — заорал кто-то низким голосом, выглядывая из машины, едва меня не сбившей. — Вы на красный, — обеспокоенно выдал человек, схвативший меня за руку. — Все в порядке? У вас испарина. Я извинилась. Поблагодарила. Но… То, что меня волновало, исчезло. Я вдруг рванула взглядом через дорогу, и поняла, что там никто не стоит. Хуже — там никто не стоял. Тогда меня размотало знатно. Кажется, это было безумие. Я сходила с ума и не могла это контролировать. Я поторопилась скрыться с глаз людей, которые осуждающе смотрели на достоевщину посреди проезжей части. И ноги несли меня против воли, не чувствуя ни забирающегося по юбку холода, ни начинающегося дождя. — Привет, — выдавила я в ответ на Ритин звонкий голос. Скрывшись в полупустом тупике, я села на корточки. Погрузила взгляд в колени. Скрылась в искусственную темноту. — Ты решила поужинать со мной? Я не против, если тебе стало одиноко. Я переводила дыхание. Слышала чужой топот в десяти метрах. И все думала: больше терпеть не могу. Больше не могу. Больше не могу! Она снова что-то спросила, потом еще. А когда задала вопрос: «А по какому вопросу?», то я отчего-то почувствовала Сахару на той стороне, которая скептически улыбалась и просто ждала, что же я такого скажу. А я ничего не собиралась говорить Рите. Я едва ее знала. Она меня даже не интересовала. Я просто… Просто не хотела звонить Сахаре прямо. Время перевалило за десять — совсем не момент для звонка. Отчего-то мне было перед ней стыдно. И обременять ее своей поехавшей крышей… Я крепко сдавила себе лоб. То была грань. — Когда хочешь встретиться? — повисло на том проводе. — Когда угодно. — Прямо сейчас? А я только подтвердила: — Когда угодно. И то, что она тут же назвала адрес, сделало мне легче. Навигатор показывал полчаса ходьбы. Я выбрала этот маршрут, боясь свихнуться от духоты транспорта. Наверное, надеялась проветриться. Господи, я так — так — четко видела его. Правда ли это? Бывает ли такое? Внутренний эгоист жаждал отпущения. Я неслась к Сахаре со всех ног — только отпусти эту тяжесть. Облегчи ее. Будто она могла. Да ведь я серьезно верила, что могла. Почему я так считала? Не знаю. Но мне очевидно ясно было, что Сахара на все способна. Какая странность… Мне было неловко звонить в ее дверь. Пока ждала трижды подумала: почему бы не уйти. Беспокоить ее посреди ночи тем, что мне плохо спится и дышится… Я чувствовала себя жалкой и одновременно не способной сопротивляться тому, что меня несло к ней за облегчением. Оттого жалкой я становилась еще больше. И за все то время, пока я ждала ее, то успела себя до такой степени возненавидеть, что впору было и правда уйти. Сахаре престало наслаждаться жизнью — тем более после того, как я убедилась, что она умеет. Но только не копаться в моем мусорном ведре. — Привет, — я даже не предприняла попытки выглядеть беззаботно. Сил на это более не оставалось. А потом я вдруг заметила, что у нее кровь. И мне стоило сильного рационального усилия, чтобы не схватить ее за руку и не рассмотреть. Кто я такая, в сущности… Но она. Стояла там, меня ожидавшая. Гостеприимная. Такая мягкая и теплая, что мне саму себя хотелось встряхнуть и на-на-на! Ты просто ею пользуешься, пользуешься! Я старалась себя остудить. Перевести внимание. Она тут же исчезла на кухне, хотя я не просила чаю. Сахара жила в хорошем месте. В крупном, уютном. Я видела сытую книжную полку. И нетривиальные статуэтки. Еще — турник. Наверное, она умеет подтягиваться? Интересно, в интернате у нее не получалось. Это было обжитое, чистое место. В такое приходишь, чтобы с кем-то обняться перед сном. В таком радуешься новому утру. Может быть, живешь счастливую жизнь. Потом я подумала о месте, в котором живу я. Это было нелепо на контрасте. То, где я обитала, было мрачной комнаткой по сравнению с удобствами Сахары. Я подумала: слава Богу. Я за тебя рада. Я так за тебя рада. Потом она, наконец, появилась, а я отвела взгляд. Мне было горько, что я пришла разрушить ее, наверное, увлекательную жизнь. Пусть она нашла меня первая, но… Я сидела там, из самых последних сил держа при себе то, что хотела на нее вылить. Какая жалость, что горе, которое переживает человек, становится кратно меньше, когда разделяешь его с другим. Я только произнесла: «Человеческие останки» и вдруг осеклась. Слезы подошли к самому-самому краю, и я едва успела остановиться. Прости, Сахара, прости, ты создана для радости, а я — для печали. — Ты устала? — спросила она. Из этого я поняла, что она заметила. Заметила, как дурно я выгляжу. — Твоя ассистентка сказала, что «прямо сейчас» — это нормально. Я, если честно, думала, что она с тобой. — Была, — подтвердила Сахара. — Я поняла, — тут же отозвалась я. А потом, даже не сумев как следует переварить предыдущую мысль, ляпнула то, что крутилось на языке: — Ты хорошо выглядишь. Комплимент ей поддел во мне чувство нежности, едва заросшее коркой. Я глянула на Сахару и уверилась: она не просто хорошо выглядела. Она была полной жизни. Светящейся изнутри. Такой, которую хочется пригласить в собственные руки. Ну, свернись калачиком, как раньше, ляг спать в мои объятия. Только я ее не заслуживала, нет, нет. Напротив, то, что я ей сказала, только дополнительно подчеркнуло, как сильно я ее не заслуживала. А потом вдруг все понеслось лавиной. Я тихо держала под контролем мысль о собственных к ней чувствах. На поверхность вышло только то, что она уже никогда не будет моей в том полном смысле, в каком когда-то была. Жизнь мне стала казаться такой конечной, яркой, но чересчур быстрой искрой. Я вдруг так четко осознала, что выходы в этой истории ограниченные. Что испытать полноценного счастья, на которое она была способна, я попросту не сумею. Что если и расскажу Киру, это никогда не исчезнет. Что и жизнь-то моя будет всегда вокруг этого крутиться. А что Сахаре делать с такой, как я… Разве для этого она создана: чтобы сиделкой быть привинченной к кому-то депрессивному, разваленному и поломанному? Я сжала руки и прерывающимся голосом сказала: — Знаешь, я подумала… Подумала, что, может быть, это не сестра Мария… Ты же сказала… Сказала же, да? Что перенесла ее? — Перенесла. Потом повисло молчание. Я все это время постигала ужас неизбежности. Как горько! Как горько, что мне ничего и уже никогда не сделать нормальным. Не вернуться — как и не начать все заново. — Прости, что я так поздно. Я сказала этого единственно для того, чтобы не разрыдаться там же. Что за сцена! Но чем больше я думала, тем хуже мне становилось. Поэтому я продолжила: — Прости, что без приглашения. Я просто больше была не способна ждать. Я теперь все решила. — Что ты решила? — отозвалась она с кресла. — Я ему все расскажу. — Зачем? Этот вопрос смысл остатки самоконтроля. Как зачем, дорогая Сахара? Сахара, Сахара. С тех пор, как я уехала, передо мной поступательно раскрывалась бездна. А часом ранее я посмотрела в нее контролируемым безумием. Мне было плохо. Мне было не-вы-но-си-мо. Как кошке, которую за шкирку поймал живодер, еще живой, еще чувствующей, но уже обреченной на мучительное и долгоиграющее забвение. Потому что у меня не осталось ничего: даже тебя. А с какой силой мне дало по голове, что… Я и быть-то, оказывается, без Сахары не умела. Может быть, меня уничтожили несколько бессонных дней. А, может, они стали только поводом. — Потому что я хочу жить. Неужели ты не понимаешь, какой передо мной выбор, Сахара? Голос мой дрогнул, сорвался. Это было одно из двух главных признаний, адресованные ей в тот месяц. Потому я вся сжалась, сосредоточилась, и когда через мгновение она вдруг подлетела, упав рядом на пол, я едва успела высвободить руки, чтобы закрыть лицо. Его исказила та эмоция, которую описать нельзя. И стыд, и жалость к себе, а больше — к ней, и горе, и не все невыстраданное, что я копила… Не надо, не надо! Тебе, вообще, этого видеть не стоит! Зря я пришла! Потом мне удалось успокоиться и ровно выдохнуть. — Прости, — сказала я. — Прости, я даже и плакать-то не хочу толком, просто я мало спала. У меня от нервной системы… Пшик остался. Следом я выдавила подобие улыбки. Сахара сидела, сжимая мои руки и с беспокойством следя за мной. Моя милая. Что ты здесь делаешь. Вернее… Что здесь делаю я. — Ну, что ты, что ты… Уна. Я… Я… Она силилась что-то сказать, и я поняла: та нежность, что осталась в нас после стольких лет, — у нее нет шанса на жизнь. И хотя я слабее этой самой нежности, этой… Она все равно обречена. А потому ровно и четко, наконец, сказала: — Если это не ее кости, то Нины. — Наверное, — совершенно спокойно отозвалась Сахара. — Тебя это не беспокоит? — Вся эта тема беспокоит меня больше всего на свете. — Тогда почему ты так спокойна? Она посмотрела в сторону, потом вернулась глазами ко мне, и помолчала. В те секунды я заметила, что у нее появились очень мелкие солнечные морщинки. От частых улыбок. От солнца. От хохота. И на мгновение эта ее черточка сделала тепло. Но Сахара сменила тему, и спросила, давно ли я спала. Я попросила ее вернуться к разговору, а потом меня прорвало, и я выдала ей все вопросы, которые меня интересовали: почему же она так спокойна, зачем искала меня, что делает Кир, какой у него номер и… — Уна, Уна, Уна. Она притянула меня к себе. Так, что я почти ощутила ее дыхание. Прикрыла глаза. И вдруг вся отдалась движению ее руки по собственным волосам. Совсем так, как я вспоминала столько лет… А потом вдруг она потянула меня силой. И я осознала, что мы движемся в ее комнату. Разум мне точно сообщал: это не оно. А нарисовавшийся румянец заставил сказать: «Сахара, я не уверена, что ты этого хочешь». Хотя она не дала мне договорить, и сразу предупредила: я буду тебя тут охранять. Спи. А потом исчезла. Я переоделась в ее одежду и села на ее кровать. Все это казалось ненастоящим, бутафорным. Сказочным. Совсем не для меня. Потом я легла. И запах ее снов ударил мне в голову. Я надеялась, что она все-таки придет. Может быть, взять ее в ту секунду за руку и обняться, мне хотелось больше, чем оправиться. Может быть, даже больше, чем жить. Достаточно было и того, что меня обнимало ее одеяло. В ту ночь я заснула тут же, как только голова коснулась подушки. А утром первое, что я увидела, была Сахара. И то был один из лучших дней за последние десять лет.