Аварийная исповедь

Нежная поступь босых ступней, след сладкой ваты на губах, первый весенний ландыш… Что еще ласкает мое успокоенное воображение?.. Этот запах, этот запах… Сломанные еловые ветки, плавящиеся от знойного солнца. Это хвоя! А еще вкус, знакомый и далекий одновременно… солоноватый привкус ее шеи, конечно! Нежная, будто в руках ютится кошка, еще теплая ото сна, свернувшаяся в клубок. Где ты?.. Мне всего сантиметр до твоей руки протянуться — я коснусь ее тыльной стороны губами. А ты подставляешь щеку, шутница. Заставляешь меня краснеть, дурочка. Не смейся. Снова хвоя. Снова сладкая вата на губах. Сон отступал медленно. Превращался в тягучую дрему, в которой любая фантазия обостряет ощущения, но еще остается сном. Я видела эту короткую зарисовку на самом исходе сновидения. Будто на выходе из финальной фазы обернулась посмотреть в подсознание, а увидела только розово-белые переливы. Я открыла глаза, и мне сразу стало ясно, где я. В комнате пахло Сахарой, в открытое на проветривание окно сочился свежий воздух первого погожего дня. Привет, апрель, а я и не думала, что ты наступишь… Тело мое отозвалось легкостью долгого отдыха. На часах было почти двенадцать. Я знала, что мне предстояло в тот день — держала в памяти собственное требование о серьезном разговоре и, возможно, долгожданной развязке. И о костях, разумеется, и о Кире, и о чувстве тягучего и темного, и даже о сестре Марии… Но в то утро было так хорошо, что сложно было надышаться. Череда очень длинных, изнурительно чудовищных, изматывающих дней и ночей была остановлена. Я вдруг ощутила себя живой. Живой. Живой! И голодной. Чувство такта заставило одеться сразу и тихо проникнуть в ванную. Ужаснуться, какие широкие круги под моими глазами оставила тушь. Умыться холодной водой. Потом — я прислушалась. Ждала какого-то шороха или звука. Хотела понять: в квартире она или нет. От того, что я там стояла, прислонившись ухом к двери, почувствовала себя глупой. Даже не глупой — глупенькой. Уже одно то, что она вчера схватила меня за руки в попытке успокоить, я воспринимала чрезмерно. Я попыталась осадить себя — и не смогла. Я была там — в ее доме, через, наверное, одну или две стены от нее самой. И так мне хотелось ей улыбнуться, крикнуть: «Привет, неужели это настоящая ты?» и рассмеяться так звонко, как я забыла, что умела. Сахара. Сегодня ты — мое единственное желание. Я хочу вспомнить тебя, узнать, пережить по-новому. Я вышла из ванной, и тут же с ней столкнулась. Она стояла, облокотившись о стену. Значит, ждала. Держала руки скрещенными. Поначалу мне даже показалось, что она злится, и я в мгновение ока пронесла свозь свое сознание каждую божью причину, почему. Почему? Может быть, она недовольна, что я осталась? Может, ей не понравилось, сколько времени я провела в ее кровати? Может, она кого-то ждет? Да, может, не она сама этим недовольна… Конечно, столько лет прошло. Я знала — чувствовала — что между ней и Ритой что-то есть. Может, поэтому ей и неловко перед ней — за другую в ее собственной постели? А, может, она просто хотела обсудить со мной, что делать, и больше никогда не видеть? Что я себе, собственно, напридумывала… — Я ухожу, — тут же выдала я, не дождавшись, пока Сахара скажет хоть слово. Отчего-то я всегда опережала хорошие идеи для разговора. — Прости, что поздно встала. — Понятно, — протянула она, пожевав губу. Какую-то секунду молчала, потом посмотрела в стену и с чрезмерной ненавязчивостью спросила: — Хотя, может, останешься ненадолго? Я встретилась с ней взглядом. В полутьме коридора она казалось мистической. Тихой. Решительной. Но не злой. Она вдруг предстала передо мной мнущимся подростком, и это было так обаятельно, что я и отказать не смела. Конечно, не смела. Не Сахаре. Я посмотрела на нее еще раз. Власть, которая есть у тебя над человеком, всегда эфемерна. Я стояла там, и мне казалось, что Сахара чем-то недовольна, возмущена. А следом — она уже просит остаться и выглядит так, будто боится, что я откажу. Я задумалась: кто ты? Как мне вести себя с тобой? Как мне понять тебя заново? — Я бы хотела остаться на завтрак, — произнесла я. Сахара улыбнулась во все свои зубы. Тут же «отлепилась» от стены и, наконец, приняла расслабленную позу. — Я с удовольствием! — Звон ее голоса ласкал мне уши. *** Сахара жила в двухкомнатной квартире. Она снимала ее у интеллигентного вида бабушки. Вернее, у женщины преклонного возраста, у которой на каждом из пальцев было по золотому кольцу, укладка, что волосок к волоску, и желание поменьше вмешиваться в чужую жизнь. Сахара считала это место своим домом и, как поделилась потом, подумывает, чтобы постепенно его выкупить. Конечно, это волокита с кредитами, но с другой стороны… Мне такие апартаменты были не по зубам. Впрочем, мне было легко понять, почему она любит это жилище. Из окон виднелся спальный столичный район и деревья, деревья, деревья. Она держала в помещениях прохладу. Там хорошо пахло. Побеленные стены хранили на себе мини-репродукции полотен. Мне бы потребовалось время, чтобы как следует рассмотреть их все. Еще в сердце запало ее рабочее место. Объединенное с гостиной, оно смотрелось старинным. Тяжелый деревянный стол с настольной лампой советского образца и кипами бумаг, под которыми терялся ноутбук. За такими сидели писатели в родильных муках нового романа или ждали важнейшего звонка. Я буквально видела, как она сидела, скрюченная за этим столом, по-пианистски виртуозно разбираясь с цифрами, мнениями или именами. Потом вставала, разминая спину. Делала три шага и валилась на диван. Раскидывала руки и ноги и стонущим китом вопрошала: «Когда-нибудь это закончится?» никогда, впрочем, на самом деле того не желая. Но мечтания и дымка воображения рассеялась, когда она завела меня в кухню. В нос ударил запах свежего кофе, яичницы, овощей. В свете кипящего дня Сахара засияла совершенно по-новому. Показывала мне все: от кофеварки до фикуса на окне. Делилась, с одной стороны, чепухой, а с другой — теми вещами, о которых обычно не думаешь, и которые в итоге тебя и составляют. Вот, всего лишь мгновение я уделяю внимание какой-то цветастой прихватке для горячего. А вижу: как она бредет между полок, думая, что ей понадобится в новой квартире. Раздумывает, что будет, вообще, готовить и как жить. Тогда она моложе, чем сейчас. Думает: вот, классный набор кухонных полотенец. Черт, высоковато, а ведь у нее болит мышца — потянула вчера на тренировке. Ну его… Не будет тянуться. Возьмет, что под руку попадется. Под руку попадается цветастое полотенечко. На какую-то секунду она улыбается — помнит страсть старой подруги к таким расцветкам. Потом решительно кидает в корзину. Да ведь просто тряпка! Ну и что с того, что тряпка. Все мы — клубок историй, о которых никому не сможем в полноте их рассказать. Я вдруг остолбенела. Среди всех этих нерассказанных историй и впечатлений. Будто сила свыше схватила меня за шкирку и швырнула в водоворот. Все вокруг состояло из «кусочков» Сахары: ее волевых или случайных решений, ее вкусов, мнений, ошибок и достижений. Вот же она, вот — жизнь, о которой я мечтала десять лет назад. Утро. Мягкое пробуждение. Сахара бегает, или растягивается, или еще что-то. Я медленно плетусь в ванную, где наши щетки стоят рядом. И там — тоже история. Про щетки, зубную нить, мочалки… Про кучу всего. Потом — мы завтракаем. Больше всего Сахара любит с утра яичницу. Затем мы делимся снами. Она жалуется на погоду. Может быть, на напарников. Может быть, на то, что ночью я душила ее объятиями. Потом она предлагает «полежать часок». Я включаю новый сериал, устраиваюсь поудобнее, а она кладет свою голову мне на колени. Я глажу ее, пока хватает терпения, потом — задремываю. Просыпаюсь от поцелуя. И она — молодая, здоровая и счастливая — прямо перед моим лицом. Что-то перехватило под самым солнышком, и я улыбнулась. Улыбнулась — насколько хватило во мне света, насколько я любила воспоминание об этом желании, насколько могла выцепить хоть крохи, хоть самые тонкие нитки ее историй из уверенно построенной жизни. Я встретила ответную улыбку. — Надеюсь, ты выспалась? — звучала она довольно. Только ей стоило рассказать о хозяйке квартиры, как она тут же сосредоточилась на мне. — Да, спасибо, — я села напротив, улыбнулась в тарелку, потом подняла взгляд: — Очень необычное чувство, — призналась она. — Я тебя тысячу лет не видела, и даже вчера подумать не могла… А вот утро, и привет! Сидишь напротив, завтракаешь. — Я просто пользуюсь твоим гостеприимством, — улыбнулась я. — Следующий завтрак с меня. Но прежде чем я успела подумать о сказанном, она серьезно ответила: — Воспринимаю это как обещание. Сахара разлила кофе в наши чашки. Мне досталась розовая с котом, ей — просто черная. Сахара подмигнула и предложила переместиться в гостиную. А когда оказалась напротив, облокотившись о мягкую спинку и сплетя гибкие ноги в позу лотоса, вдруг сказала: — Расскажи мне все. — Все… — эхом отозвалась я. Солнце заливало комнату. Ее глаза в той дневной благодати казались медовыми. Она смотрела на меня, будто преданный ребенок, ждущий свою порцию впечатлений. Может быть, мне просто так казалось. Может быть, мне хотелось верить в это. Но я тянулась к ней такой. Она такая — это она настоящая. То был хмель. Конечно, хмель, ведь что еще на человека так действует. Свежий воздух, много света и улыбка Сахары — была ли я в лучшем из своих снов? Не знаю. Я стала рассказывать. Про неудачную встречу с матерью, Марата и поезда. Про бесконечную работу, съемные квартиры и скитания. Про неоднозначную мать двоих девочек, йогу и Индию. Про Лысого. Про первый концерт. Про мой любимый стих. — Надо же! — Сахара слушала с неподдельным упоением, будто не могла напиться. — И твоя мать тебя даже не искала? — Один раз позвонила. — И Марат не искал? — Он стеснялся, я думаю, меня. Он же мне не отец. — Как ты с ума не сошла, столько в плацкарте кататься? — Поезда — это вроде медитации. — Даже официанткой успела поработать? А что насчет тараканов? — Ну, знаешь, с ними необязательно встречаться, Сахара. — Ух… Ну и подробности! Нянечка, ха-ха! А ты отвечала той мадам взаимностью? — Нет, конечно, нет. Это не моя история… — Слушай, наконец-то, я вспомнила, как ты смеешься. Ну-ну, не смущайся. Ты же знаешь… Знаешь, что красивая? Особенно, когда улыбаешься. — …Спасибо, Сахара. — Лысый, мне кстати, повадился писать. Разговор наш был долгим. Мы закончили завтракать ближе к часу дня, а когда я в следующий раз взглянула в окно, то оказалось, что за ним уже стояли сумерки. Ее интерес, уточняющие вопросы и вспышки хохота так меня раззадорили, что спроси она меня, о чем угодно — я бы ей все выложила. Мне сильно хотелось спешить: быстрее, быстрее, эта секунда, а ведь следующей может и не быть. Может случиться все, что угодно. Что вероятнее всего — оркестр, играющий в моей груди, облажается. Будет задета не та струна. Сначала случится ошибка, потом — тут же — оплошность. И вот, магия той самой встречи через много лет иссякла. Этого я боялась, это хотела отодвинуть. Время неумолимо неслось мимо нас, а я не могла с ней наговориться. Не могла насытиться ее «Давай, давай, давай, что дальше?» И вдруг она говорит: ей повадился писать Лысый. Гадкая ревность появилась из звенящей тишины и села на самом краешке насмешки над собой. Посмотри, стоит тебе выйти из оцепенения, и ты снова на ревность способна… Глянь-ка, да ведь никак решила, что все вернуть можно? Глупости! Люди друг к другу вот так просто не возвращаются. Момент упущен. Может быть, ей и правда Лысый нравится, а, красавица?.. — Он навязчив? — я спросила это, не сумев быстро подобрать нужной формулировки. «Он тебе нравится?» — вот, что я истинно хотела спросить. Но спроси я это, что бы Сахара мне ответила: пристально бы на меня посмотрела, и сказала бы: а чего это ты вдруг интересуешься? Я так не хотела портить момент, что… спросила то, что спросила. — Ничуть, — она посмотрела на меня, дернула головой и немного приблизилась: — Боишься за его сердце? Сумерки набирали силу. Между нами повисла пауза, и все ее черты смягчились в украденном приближающимся вечером свете. — В каком смысле? — я попыталась улыбнуться, выглядеть расслабленнее. Но лицо тут же вернулось в состояние напряженного ожидания. Сахара нависла надо мной и жадно ждала ответа, вопросительно дернув бровями. — Ну, что я его разобью. — Это, к сожалению, несложно. — Это досадно, — она усмехнулась и цокнула. — Судя по всему, он испытывает ко мне симпатию. — Он… самообманывается. Сахара подскочила и застала мой ответ уже около выключателя. В комнате появился свет, и я прищурилась. Она повернулась, сверкая взглядом. — То есть не испытывает? — уточнила она. — Нет, я имела в виду не то. Сахара вдруг улыбнулась совсем по-старому. С сильным шипением флирта напополам с азартом охоты. Медленно приблизилась, поддакивая мне, коротко кивая головой. Конечно, конечно, не то ты имела в виду, а расскажи, что ты имела в виду? Что, может быть, я нравлюсь тебе? Хм… Вот, что уже интересненько! От этого можно плясать! Хотя это угадывалось в ней, как в открытой книге, она больше меня не конфузила. Сахара будто этого не понимала, но был один ясный для меня момент: мое сердце мне не принадлежало. И, как я поняла, увидев ее в тот первый раз пару недель назад, —давно. — Поделишься размышлениями? — предложила она. Думая о том, что, на самом деле, ей не хватает только моего утвердительного слова, я вдруг встала на другую, уже привычную цепочку размышлений. Я тебя погублю. Потому что Кир был неотвратим. Потому что один восхитительный день, проведенный за разговорами с Сахарой, не решит того, что нависало десятилетием озабоченности, одышки и бессонницы.   Заметив, видимо, какую-то перемену в моем лице, она вдруг сказала: — Есть хочется! Посмотри, почти восемь. Сейчас что-нибудь закажу. Но, хотя Сахара и хотела сбежать, я проявила настойчивость. Схватила ее за руку и вернула на диван. Она села рядом, внимательно смотря мне в глаза. Я знаю: она понимала, о чем я сейчас скажу, а еще — не хотела этого. Но если ты в лесу, где деревья растут редко и чахло, а за тобой гонится гигантское мышечное животное преступления — тебе не выжить. Ты можешь попытаться спастись, но только выдохнешься. Иссохнешь. Сдашься в итоге. Это как избегать смерти, или взросления, или старости. Я глубоко вдохнула. Потом заговорила: — Как и вчера, я бы хотела все обсудить. Говорить с тобой, быть с тобой, сидеть здесь — поверь, это день был для меня одним из немногих… И вдруг она приложила свою ладонь к моему рту. Медленно покачала головой. А потом, дождавшись, когда я озадаченно на нее взгляну, придвинулась ближе и обняла меня. Я ощутила вес ее головы на своем плече, мягкость объятия и то, как медленно она поглаживала мои волосы. Неловкость отступила через пару секунд. Я обняла ее в ответ. Вот он, момент, который я не могла позволить себе испортить. Так мы посидели какое-то время. Что за чудотворная сила объятий… Секунд через тридцать я вдруг успокоилась. Крепко сжав Сахару в своих руках, я расслабилась. Выдохнула. Обомлела. Она отстранилась только через несколько минут. Кажется, я успела провалиться в какое-то подобие дремы. Не знаю — так ли это было успокоительно, либо же это только эффект от долгого-долгого ожидания. — Мы поговорим, — сказала она, пока наши носы едва не соприкасались. Она дотронулась своим лбом до моего, будто устала. Будто не хотела думать. Знать. Говорить. — Только не сегодня. Давай… Давай на один всего лишь вечер сделаем вид, что ничего, кроме этой квартиры, нет. Что ничего, кроме нее, и не было. Давай только на один вечер вообразим... Что ничего совершенно не было. Ни того, о чем ты хочешь поговорить, ни того, что нас ждет. Я коснулась ее щеки и поняла, что она теплая. Сахара тут же улыбнулась в ответ на касание и накрыла своей рукой мою. То была настоящая близость. Нежность. Романтика. Потому что мое желание на сто процентов совпало с ее. Я чувствовала, как близко она дышит. Как качает головой, ни на миллиметр не отрываясь от моего лба. Я опустила руку, которую она держала, и переплела наши пальцы. — Конечно, Сахара, давай. Она заулыбалась. Тут же двинула шеей и сощурилась. Я рассмеялась из-за ее выражения лица и того, как смешно кожа на ее подбородке сложилась в складки. — Чего смеешься, — тепло отозвалась она, — пытаюсь просто разглядеть тебя вблизи. — У тебя второй подбородок сложился в гармошку. — Что-о? — она оскорбленно округлила глаза и щипнула меня за щеку. — Никакого второго подбородка! Я спортсменка!   Сахара сжала мою ладонь в своей. Затем — поднесла ее к себе и вдруг поцеловала тыльную сторону моей руки. Прикоснулась губами и какое-то время провела так. Потом подмигнула. Так, будто ничего и не произошло. Спросила, едва отпустив меня: — Есть у тебя какие-то пожелания? — я завороженно покачала головой. — Тогда закажу на свой вкус. Пока Сахара ушла на кухню делать заказ, я схватила себя за щеки. Ууф! Как к ней такой не проникнуться! Как не захотеть разобрать ее заново! Чтобы как-то отвлечься, я взяла телефон. Всего за день моего отсутствия висели сотни сообщений. Но стоило мне открыть мессенджер, как я поняла, что большая часть была от Лысого. Цифры мне подсказывали: где-то с половины третьего до половины четвертого он только и делал, что названивал. Потом посыпались сообщения на манер: «Ты жива???», потом: «Ответь, как только увидишь!» В тот день я была плохим другом. Я пропустила без предупреждения встречу с ним, не перезвонила, да и потом не отвечала сутки. Сердце пропустило удар от укола стыда. «Прости, Лысый! От всей души: прости. Случилось непредвиденное. Я объясню тебе позже. Все со мной хорошо. По-настоящему». Ответ не заставил себя долго ждать: «Слава богам, ты жива!» И тут же: «Ты случайно не у Сахары?» Я подумала. Решила сказать правду: «У нее. Но это не из-за тебя». Потом поняла, что звучит обрублено и добавила: «Не будто я пыталась тебя обогнать и заполучить ее внимание». «Просто у нас долгая история и общее прошлое». «Лысый, я все еще думаю, что ты под прессом самообмана. Это правда. Но я не хочу тебя ранить. Просто я не могу от нее отказаться. В этом правда». Потом в комнате появилась Сахара и с сияющими глазами спросила: — Ты ешь спаржу? — Да, — молниеносно ответила я, совсем на самом деле спаржу не пробовав. — Отдам тебе тогда. После — тут же скрылась. А я опустила глаза и долго, прямо очень долго смотрела на то, как три точки последовательно появляются возле слова: «Печатает». Сахара появилась через минуту. Она плюхнулась на диван, заставляя и меня лечь, и показала все, что заказала. — Я столько не съем, — предупредила ее я. — А тебе было бы полезно съесть все. Мы припирались с минуту. Потом она вдруг предложила посмотреть что-то «не напряжное». Что сказать: в тот вечер я соглашалась на все, что она предлагает. Так она поставила «Фореста Гампа». Прервавшись только на то, чтобы встретить курьера и отметить, что спаржа, в общем-то, сносный продукт, мы обе заливались слезами к концу фильма. Было в этом что-то катарсическое: отдохнуть, расслабиться и позволить себе вволю наплакаться под трогательное кино. Сахара периодически восклицала, что он сильный и хороший человек, а потом загадочно сказала: «Иносказательно», и закрыла ноутбук. — Что-то из мира мечт, да? Ее диван в тот день мы, наверное, протерли до дыр. Она лежала, положив на меня свои ноги, и разглагольствовала. — Из мира мечт что? — уточнила я. — Весь этот день, — отозвалась она. — За это время я много раз представляла, как мы встретимся. И все было не так, как в действительности. — А как в действительности? Она помолчала. Я поглаживала ее ногу, сидя на другом конце дивана, словно после тяжелого дня силясь ее взбодрить. Через пару минут молчания, которое не спешило обременять, а, скорее, расслабляло, она посмотрела на меня и сказала: — Невыраженные эмоции никогда не умрут. Они похоронены заживо и выйдут наружу позже в более уродливой форме. Знаешь, кто это? — Знаю, — я улыбнулась. Знала, потому что я находила сотни исписанных строчек в нашей комнате в интернате. Знала, потому что Сахара увлекалась Фрейдом в шестнадцать и уже остывала к нему, когда я появилась в ее жизни. Знала, потому что мы читали это вместе где-то посреди зимы, груд снега и картин с Иисусом. — Так вот знаешь, что я думаю, — сказала она спокойно, но серьезно. — Что если у нас выдался такой странный, такой отличный и такой редкий день вместе… Давай почитаем? Я кивнула. Было не больше одиннадцати, а спать совершенно не хотелось. В начале дня я думала, что, даже если согласилась на завтрак, в итоге уйду. Но я сидела рядом с ней, и без приглашения было понятно, что я остаюсь еще на одну ночь. — Я сейчас отойду в ванную. Потом можешь ты. Да? — Сахара внимательно на меня посмотрела, слегка прищурившись. — Хорошо. Она удовлетворенно кивнула головой и сказала пока подумать, что читать. Следом я осталась в одиночестве. Через пару секунд зашумела вода. Волна впечатлений накатила резко и с визгом, и от переизбытка чувств я уперлась лицом в подушку. Потом — взяла телефон, чтобы поискать книгу, и вспомнила про сообщения. Лысый писал: «Мы с тобой об этом никогда не говорили, и только пару дней назад до меня дошло, почему. Наверное, я друг не очень, раз не замечал. Но вчера меня делили чувство дружеского долга и желание добиться того, чего хочу. Сегодня я чувствую, что мое предсказание насчет тебя было верным. Если она твоя — дружба выше этого. Возможно, предсказание для меня еще сработает, не знаю. Может, навигатор дал на Сахаре сбой. Зато знаю, что она мне целый день не отвечала. Как и ты. Мне оставалось только спросить, все ли у тебя хорошо. И когда ты написала, что да, то… За тебя я рад больше, чем тоскую из-за себя. Вот тебе и хороший Лысый, а? А ты только и подчеркиваешь, как я безответственно игнорирую обязательства». Я перечитала его сообщение несколько раз. Лысый, ну зачем... Отчего-то мне везло с людьми. С теми, по крайней мере, которые оставались в моей жизни. Я вдруг вся пропиталась благодарностью и светлыми чувствами к нему. Ощутила себя совсем юной, влюбленной. И, наверное, даже написала бы что-то в духе: «Она ТАКАЯ, расскажу тебе ВСЕ потом». Если бы не… Но это «если бы не» висело в воздухе, становилось острее и насущнее. Оно мешало будущему. Оно маячило конечностью настоящего. Я ответила Лысому, что бесконечно ценю его и его талант. Потом добавила: «Искренне». Он тут же прочитал, но в ответ прислал какую-то собаку с нездоровой улыбкой не лице. Он был младше меня на пять лет, и по его стикерам это было заметно. Когда я зашла в ванную, там еще стояла духота и пар. Сахара дала мне все: от зубной пасты до нижнего белья. Сначала мне было неловко: я же не думала оставаться… А потом решила: к черту. Сахара была моим вторым — если не первым — домом. После душа я выглянула в гостиную и не заметила ее. Позвала. Сахара отозвалась из спальни, и я заглянула к ней. Она лежала там в растянутой майке с Лео Дикаприо и спросила: — Ты придумала? Я прыгнула в ту кровать чуть ни с разбега. Сахара захохотала и тут же закинула на меня ноги. Не знаю, как я удержала себя, чтобы не сжать ее в объятиях до хруста костей, до той грани, когда перестаешь чувствовать, где заканчиваешься ты и начинается другой человек. Сахара. Ты лучшее, что со мной случалось. Я читала ей «Грозу» Островского. Старая классическая пьеса, с которой мы познакомились еще интернате. Но дочитать не довелось — я заметила, что она моргает все реже, а дышит все глубже. Я остановилась, тихо пожелала ей доброй ночи и хотела было пойти в гостиную, но она не пустила: — Останься. Голос ее звучало сонно и тепло. Я не мялась ни секунды. Признаться честно: хотела этого ужасно. Лечь рядом и слушать, как медленно и глубоко она засыпает. Я сравняла уровень наших глаз, устроившись на боку. Сахара улыбнулась. Сквозь полудрему она проговорила: — Вот теперь это по-настоящему добрая ночь. Еще какое-то время я смотрела, как она спит. В окно лезли лучи фонарей и свет луны. В их свете Сахара казалась умиротворенной. Спасибо, что была в тот день со мной. Да и к тому же я сама быстро заснула. Правда, как только позволила себе ее обнять.