Аварийная исповедь

Сахара смотрела прямо на меня, едва мне стоило открыть глаза. Утро начиналось медленно и тягуче. Совсем, как тогда... Стоило мне приоткрыть глаза в стенах, с которых сыпалась труха, я уже видела, что она на меня смотрит. Странное это удовольствие, хотя я могу его понять. Может, во сне я тоже кажусь мягче и нежнее, не знаю. Зато знаю, что она почти всегда просыпалась раньше и ложилась на бок, подперев голову рукой, чтобы дождаться, когда я открою глаза. Сахаре нравилось во мне что-то, чего я не могла обличить в слова, а следовательно — и понять тоже не могла. Через какое-то время она гладила по волосам. Делала пару отрывистых движений, будто здоровалась. Потом улыбалась. Целовала легким касанием губ. В лоб или губы. И тут же отправляла чистить зубы. Или шла сама. Сколько дней так начиналось – не счесть. Как я хотела бы их вернуть – не описать. В тот раз Сахара смотрела на меня так же. Мягкими полусонными глазами, из которых били солнечные зайчики. Разморенным, отдохнувшим взглядом выходного дня. Она еще была мягкой ото сна — я чувствовала, как разливается тепло от ее тела под одеялом. Вылезать из-под него не хотелось совсем. — Привет, — произнесла она хрипловато. Потом из-под одеяла показалась ее рука. Она легла ладонью на мою голову и погладила. Пальцы ловко заскользили под волосы, огибая мочку. Она рассеянно улыбнулась. От этого я вдруг резко проснулась, ощущая, как, должно быть, дрожит кровать от внутреннего мотора. Чего ты ждешь? Чего ты ждешь, эй? Еще пару секунд она молча смотрела мне в глаза, совершенно сосредоточенная и серьезная. Потом встала с кровати довольно резво, хотя стоило ей опустить стопы на пол, тут же сгорбилась. Зевнула. И растянулась дугой. Только после этого я смогла спокойно вдохнуть. — Кофе будешь? — Буду, — отозвалась я. Сахара медленно побрела в сторону кухни. Стопы ее шлепали по полу. Я приподнялась, закрыла лицо руками и грохнулась в подушки. Меня переполняли и радость, и неловкость. Я засмеялась. Чувствовала себя ужасно глупо, а вместе с тем — так счастливо, как уже давно не. Я застала Сахару, говорившую по телефону. Она держала телефон плечом, говорила негромко и отрывисто, пока ее ловкие руки стряпали незамысловатый завтрак. Я села, подогнув по себя одну ногу. Она только и сказала: — Все, выходной беру. Ну, нет. Справятся. Я там не нужна. Все, пока, это личное. Следом телефон хлопнулся о стол, а она выдохнула. — Ну, что, лунатик, как спалось? — Сахара хохотнула, я нахмурилась. — Я что-то говорила? — Постанывала, — хихикнула она, двигая через стол тарелку с бутербродом. — Извини... Что-то конкретное? — Ничего, — таинственно отозвалась она, — просто, кажется, что тебе снилась я. Возможно, сон был хороший. Мне потребовалась пару секунд, чтобы разобрать, что она флиртует. Я ей улыбнулась. Качнула головой и уточнила: — Может быть. Хотя мне она не снилась. Мне, вообще, ничего не снилось. Рядом с Сахарой я проваливалась в приятно сдавливающее чувство забытия. Ныряла туда, как подросток в карьер, и выныривала бодрой, здоровой и порозовевшей. Но флиртовать было приятно. Я не делала это лет сто, наверное, а она смеялась громче, чем стоило бы с обыкновенных фразочек, и сияла. Касалась меня случайно то тут, то там. То плечом заденет, то к руке дотронется. И все это я знала наизусть. Переживать это заново — будто окунуться в омут памяти. Схватить за руку ту Сахару, которая в последний раз убегала от машины, и сказать: «Не надо». Я становилась очень масштабной, хватая каждую ноту, каждую морщинку — все, что я могла бы счесть флиртом. Хотя я, конечно, обманывалась. Это было не прошлое. И Сахара была другой, и я, и обстановка. Да и черт с ним. Какая разница. Ведь все это мне ужасно нравилось. — Какие планы на день? — пространно спросила она, пересаживаясь на соседний стул, а не оставаясь напротив. Она откинулась на спинку, закинув на меня ноги. — Кажется, будто я непростительно долго пользуюсь твоим гостеприимством. — Кажется? — она ухмыльнулась, и я погладила ее по ноге. — Я в этом почти уверена, — я улыбнулась, — думаю, нам стоило бы куда-то выбраться. — А если я важная шишка и занята, как не знаю кто? — Кажется, ты взяла выходной, — я сжала ее стопу, и она хихикнула. — Ты щекочешь меня, да еще и подслушиваешь! — У меня много талантов. Это ее рассмешило. Она резво сменила позу, села вдруг ровно и тут же наклонилась ко мне. — Ну, я не против. Куда хочешь? В ту секунду я вдруг поняла, что у нас и свидания-то не было ни одного. Что мы никуда не ходили и не проводили время, как парочки. Конечно, обстановка не располагала, но... Первый месяц ужасно раздражали друг друга, еще пару месяцев я ее боялась, а потом — мы вдруг стали как семейная пара, а свидания… Я судорожно перебрала в голове, куда люди ходят. Почему-то ресторан или кино показались мне пошлыми. Потом в голову резко дало осознание — а если это не свидание? Но что тогда... Все равно, все равно, даже если она так не думает — так думаю я. Пусть свидание. Пусть все вокруг горит и рушится, я хочу хоть одну эту неделю с ней провести так, как могла бы, не будь… всего. — Я вижу, как твое лицо медленно покидает мысль, — она улыбнулась. — Тяжело представить, куда можно вместе пойти? — Не хочется тратить такой шанс на глупость, — призналась я. — Шанс и, правда, удивительный и неожиданный. Она вдруг приблизилась, едва не касаясь меня носом. — Мы можем пойти в музей. — Сахара, — отозвалась я без ответа, чувствуя, как она положила руку мне на шею. — Музей не нравится? — Нравится, просто… — Что? — уткнувшись лбом в мой лоб, она перебирала волосы на моем затылке, словно совершенно ничего не делая. — Ты знаешь, что ты делаешь, — уточнила я без вопросительной интонации. — Да, думаю, куда пойти… Но момент был внезапно упущен. Вдруг ее телефон, лежащий на другом конце стола, закричал мелодией. Я вздрогнула и тут же обернулась. Она убрала руку и страдальчески выдохнула. Потом откинулась на стул и помычала в трагичной муке. Я потянулась, чтобы подать ей телефон — но мне не стоило смотреть на экран. «Кир» — вот, что там было сказано. Как только Сахара заметила стремительную перемену в моем лице, тут же выхватила телефон из рук. Мелодия тут же перестала играть, но входящий звонок продолжил висеть. — Поставь на громкую, — попросила я. И уточнила: — я не буду перебивать и лезть. — Это не самая лучшая идея. — Пожалуйста. — Боже… — она разозлилась и вскочила. Кинула телефон на стол, перетащила зеленый бегунок и включила громкую связь. — Чего тебе? — злобно рявкнула она. В трубке мгновение висела тишина. А потом... Потом я услышала голос взрослого Кира. Низкий, с бархатистым тембром, очень уверенный, совершенно не теряющийся. Только одно в нем было — ледяной гнев. Сухой, ледяной, колючий гнев. — Это кости моей матери, — раздалось в трубке. На лицо Сахары тут же легла темнота и едкое, токсичное злорадство. — Соболезную, — медленно произнесла она, скрипя зубами. — Я открываю уголовное делопроизводство, — произнес он тем же тоном. — Ты — главная подозреваемая, Сахара. Я тебе говорил… — Кир, — перебила вдруг она с выражением совершенного раздражения и отвращения. — Ты правда хочешь меня посадить после стольких лет? Ты правда решил, что ты на это способен теперь? — Я хочу узнать, что случилось, — спокойнее ответил он, игнорируя ее агрессию. — А еще — о том, почему мне так и не удалось встретиться с Уной, хотя — можешь мне довериться — я наверняка знаю, что она у тебя. Может быть, ей известно что-то, чего ты не хочешь, чтобы она мне рассказывала? В голосе Кира послышалась улыбка. Сахара вся напряглась, накалилась. Пока я все еще держала слово и не вмешивалась. Только смотрела на нее. А тем временем осознала, что я совершенно не нервничала. Не злилась и не пыталась юлить. Так я поняла, что внутри меня что-то безвозвратно перегорело. Оно сгнило и теперь разлагалось. Но больше — больше я не испытывала перед признанием ни малейшего тремора. Я просто вдруг осознала себя, сидящей у Сахары на кухне. Той, которая очень хотела провести эту неделю вместе с ней — любить ее, радовать и смешить. А после — после, может, и самой заявиться к Киру. Люди, даже самые посредственные и ведомые, отчего-то до треска в кулаках держатся за свою жизнь. Боятся ее потерять. Исказить. Испортить. Но я была не из них. Я так часто подходила к краю, после которого следует одно — последнее — решение, что, наконец-то, мне перестало быть страшно. В тот момент, когда Сахара ощетинилась и с силой сжала кулаки, я расслабилась. Сахара… Я скоро остановлюсь. Только ты не останавливайся. — Значит, ты следишь? — наконец, сказала она, и я вынырнула из ловушки размышления. — Слежу, — подтвердил Кир. — Могу даже предположить, что она нас сейчас слышит. Привет, Уна. Сахара мрачно дернула головой, запрещая мне говорить, но дело было больше не в ней, не в ее жизни и благополучии, и, вообще, ни в чем ином, кроме как в страшном и жутком факте. Это я сломала нам жизни. Это я убила сестру Марию. Мне пора бы за это ответить. — Привет, — сказала я, отчего-то улыбнувшись. Все решилось удивительно просто. Все, что требуется, — встретиться с ним, да рассказать. Сахара покраснела от злости и толкнула меня в плечо. Обещала же! — Да и что, что обещала... Нарушить такое обещание — ничто против... Сама знаешь. — Рад тебя слышать, — отозвался Кир. — Странное ощущение, мы очень давно не виделись. — Может, оставим трогательные объятия на другой раз? — властно вмешалась Сахара. — Не лезь ни к ней, ни ко мне. Точка. Хочешь — заводи свое уголовное дело, мне плевать! Сделаешь шаг, Кир, я тебя раздавлю. На это в трубке послышался смех. Смех, которым хотят приструнить. С ноткой надменности, снисхождения и обесценивания. Так смеются, в общем-то, грозные люди. Способные унизить. Хотя в намерениях и умениях Сахары я не сомневалась ни секунды. — Это неважно — я дам тебе попробовать. — Кир, я же тоже тобой интересуюсь, свет мой, — щелочь подошла к самым зубам, и вот, Сахара больше не могла ее сдерживать. — Я и про Марту, и про торговый центр, и про всех твоих нежных пассий знаю. Зачем ты меня провоцируешь? Но главное — зачем ты мне врешь про то, что ты нашел кости твоей матери? — Угрожай, сколько влезет, — сдержанно ответил Кир, хотя по голосу мне было очевидно, что что-то его в этом перечислении задело. — Уна, я предпочту встретиться лично и обсудить все. Я вернусь в город четвертого числа. В любое время… Он назвал место, которое тогда еще было мне незнакомо. Как я узнаю потом, это был тот самый торговый центр, который он готовил к открытию. На момент разговора арендаторы заканчивали последние расстановки товара. До его открытия оставалась всего пара недель, а до взрыва, еще раз обнулившего все, что у меня было, и того меньше. После моего сухого «Ладно», он сбросил. Так я осталась один на один с мрачно и зло глядящей на меня Сахарой. Она вдруг резко вскочила. И — клянусь — дала бы мне пощечину, если бы я дернулась или закрылась. Если бы дала понять, что она может меня таким способом контролировать или властвовать. Такая она была. Такое было ее отчаяние. Впрочем, я встретила ее злобу прямо, а потому она только с грохотом опустила руку на стол вместо моего лица. Звон раздался у меня в ушах, и я прикрыла глаза. — Идиотка! — заорала она не своим голосом. А потом еще раз и еще. — Я все ему расскажу, Сахара, хватит, — я устало потерла уши после ее вопля. Я слышала, как тяжело она дышала. Потом стала ходить туда-сюда. — Да что ты ему расскажешь? Что ты жертву из себя все строишь?! Не было ни твоей, ни моей вины в том, что произошло!.. — А как, по-твоему, она умерла? — я досадливо и горько усмехнулась. — Чья, по-твоему, в этом вина? — Кто до этого довел? — рявкнула она. — Сахара, если помнишь... Когда все случилось… Мы целовались в аудитории. Я тебя почти раздела… — Это детский сад! И, вообще, это несправедливо! — Сахара завелась еще пуще, только теперь я стала слышать не только чистый деготь, но и ноту отчаяния в ее голосе. — Я, если и заслужила наказание за того, кого целовала, то полностью его снесла! — Да, — мягко отозвалась я. — Ты — да. В комнате повисла пауза. Сахара стала дышать тише. У меня вдруг разболелась голова. Словно кто-то стянул покрывало и обнажил все, что так юрко скрылось за эти два дня, проведенные с ней. — Уна, — она как-то неловко сделала шаг навстречу, но я выставила руку. — Не стоит. Правда, не стоило. Я бы не вынесла жалости к себе. Этой липкой, сладкой, как блевота, унизительной жалости. Я бы размякла, расплакалась, да кинулась бы ей в руки с одной только просьбой: не останавливайся. Ведь жалеть меня было нечего. Так уж и нечего? За что? Только Сахара понимала это. Но — не я. А все, что могло идти следом, это все было вторично. Я теперь очень хорошо расставила приоритеты. Все, что могло быть хорошего, перечеркивалось жирным и однозначным «но». И это «но» было признанием Киру и столкновение с действительностью. Мне потребовалась всего минута, чтобы одеться. — Отлично! — крикнула Сахара, заметив, что я двигаюсь к двери. — Отлично, проваливай! — Пока, Сахара. Тишина подъезда оказалась оглушительной. Из какого-то малодушия я подождала — вдруг, она открыла бы дверь. Даже не подозревая, что в следующий раз история повторится буквально через пару дней, я спустилась по ступенькам с девятого этажа. Правда, через пару дней я с силой захлебнусь горечью от того, что в ее жизни мне не окажется места. Но не будь этого «через пару дней», не было бы взрыва, а не было бы взрыва — может, я бы так и не решилась сказать Киру все так, как есть. История стремительно неслась к финалу. Я не могла этого дождаться. В тот день я спускалась по ступенькам какая-то совершенно опустошенная. В голове моей было ясно. В душе — все выжжено. Тихо, как перед сраженьем. Быть беде.