Аварийная исповедь

— Этот сопляк нас вытравил, как тараканов! — из косого мясистого рта брызжет слюна. Он один ходит по совещательной зале, то замолкая, то возмущаясь. Его лицо багровое, галстук еле держится на слабом узле. Остальные сидят, кто напряженный, кто — смертельно уставший от чужих нервов. Это довольно большая зала с крупными окнами и длинными столами. Но нас здесь немного. Воду обновляет молодая блондинка в черном деловом костюме — как из бандитской саги. Здесь почти нет женщин: я и та, вторая. Годящаяся мне в матери, с крупными бусами на красной шее. Впервые меня увидев, она не сочла за нужное даже взглядом высказать хоть какую-то солидарность, мол, я так понимаю тебя, ведь когда мне было под тридцать, я тоже была здесь одна. Нет, и тогда, и сейчас она смеряет меня ледяным взглядом и ровняет с интерьером. Но это ничего — они все ведут себя именно так. Ну, погодите, когда я буду в вашем возрасте… На самом деле, меня это не беспокоит. Даже делает легче. Чем меньше внимания я привлекаю, тем в меньшем дерьме мне предстоит плавать. Но сегодня не тот день. Сегодня не та история. Сегодня — день, ради которого, наверное, меня и взяли. Я была шустрая и едкая. Умная. С горящими глазами и впечатляюще холодной головой. По крайней мере, мне так сказали. В тот первый раз этот мужчина, который теперь едва мог усидеть на месте, встретил меня с прохладным интересом. Тогда я уже почти два года работала со «спортиками». Ребятами, которые за известную сумму защитят слабых и обидят говнюков. Таких «ооошек» куча: открой «луковый» браузер, а во время моего вовлечения в эту тему — просто интернет. Заплати, и спортики взорвут любую машину, выломают любые зубы, напугают, кого надо, а кого надо — оградят от опасности. Тогда я увязалась за одним из таких. Вернее, он появился в моей жизни спонтанно: бегал на стадионе около моего дома. Я тоже там бегала. Сначала он ко мне присматривался. Потом с ним появилась компания. Поначалу я остерегалась: четверо здоровых лбов против меня в полутьме спального занюханного микрорайона… Перспективы так себе. Но когда я с полмесяца не появлялась по вечерам на стадионе, на следующее утро он меня дождался, подошел и спросил: «Почему перестала ходить?» «Одинокой девушке не комильфо ходить по темным местам, где ошиваются опасные парни», — парировала я. Он гыгыкнул — именно так, с южным «ы». «Да я девчонок не пугаю», — ответил он в широкой улыбке. — «Я только с парнями суровый». «Я не то чтобы заинтересована в знакомствах…» — я остановилась, переведя дыхание. Смотрела сильно снизу вверх. Конечно, он не понял. Не понял ни про знакомства, ни что я не собираюсь с ним отношения водить, ни что я по-настоящему не хочу разговаривать. Но сказал одну вещь, которая изменила все: «Хочешь посмотреть, как мы чужие машины взрываем?» Я ошалела. Вот так, посреди дня, на стадионе, сто двадцать килограммов здорового южного акцента предлагают мне посмотреть на взрыв машины. «Днем», — тут же добавил он со смешком, и это запутало представления о том, что он делает, еще больше. В общем, так я влилась в коллектив. Оказалось, что быть даже чуть умнее среднего по палате — это супергеройское преимущество. Проложить маршрут, учесть графики тех, кто не должен быть в моменте на месте преступления, подобрать нужные слова в момент «знакомства», отвлечь… Опуститься ниже было сложно. Себя было даже не оправдать, будто я творю добро и играю в Робина Гуда местного разлива. С другой стороны, я питалась гречкой по скидке. И тут… Мы работали с ним два года. Почти сразу он оказался под моим началом. Их наставник (так он, по крайней мере, себя называл) воспылал ко мне симпатией. «С девушками мы работать любим!» Но, конечно, речь шла не о работе. Думаю, он хотел меня подставить, или слить полиции, или самоутвердиться, или трахнуть. Но не работать. Стоит ли говорить, что ничего из этого не вышло. С моим главным спортиком, который взрывал машины, чтобы меня впечатлить, мы, кстати, общаемся до сих пор. Хотя два месяца ухаживаний ни к чему не привели, за них мы по-родственному сблизились. А потом… Потом я облажалась. В середине лета что-то пошло не так, и на очередном заказе, в котором ребята хватали толстяка в черном костюме и тащили его, чтобы «по-дружески» что-то разъяснить, меня «выключили». Мне и раньше доставалось: то от того отбиться, то там сбежать. Я почти всегда носила на себе с десяток разноцветных синяков и ссадин. Тело мое стало сильнее, гибче и ловчее, но за это я заплатила парочкой уродливых шрамов, которые безуспешно попыталась перекрыть драконом, огрубевшей кожей, коричнево-бордовыми следами от ударов на одних и тех же местах. Мне было почти двадцать семь. Возраст, в котором близость зрелости игнорировать уже не получается. Большинство из моих интернатских сверстниц уже обзавелись несколькими детьми, истратили красоту, либо мирно спивались в провинциальной России. А меня тащили на чьем-то плече по коридорам, которые я не знала. Когда ты приходишь в сознание после удара, ты чувствуешь звенящую боль. Будто кто-то засунул тебе в череп что-то вибрирующее и голосящее одновременно. После тяжелой одышки, я осмотрелась. Там-то я и встретила своего будущего начальника с косым ртом. «Не надо смотреть вокруг — они ничего тебе не сделают», — мягко, но при этом безразлично попросил он. «Нет оснований доверять», — сухо отозвалась я, не понимая, куда попала. «Вы гробника почти пришили», — быстро, как междометие, издал мужчина. И это было правдой: задание состояло в том, чтобы «разъяснить» владельцу ритуального бюро, что бизнес конкурента расширяется — мрут ведь ежедневно — а директоров и бизнесменов в этой теме хватает. «Ну так вот, — продолжил он. — Это был мой гробник». В мгновение ока передо мной встали сцены насилия, в которой каждый из порядка десяти присутствующих спортиков делает со мной что-то, что минимально хотелось представлять. Я оглянулась еще раз быстрее, чем успела себя проконтролировать. И он улыбнулся: «Боишься? Правильно. Но я же сказал: не тронут», — а после долгого молчания продолжил: — «Я знаю, Сахара, о тебе все. Или почти все. Но мне не доставляет удовольствия тратить время, чтобы разбираться с кем-то на уровне «кто кому начистил рожу» — я с этим закончил где-то в твоем возрасте». «Тогда… Что?...» «Что здесь делаешь ты? Мне нужна помощь, Сахара. Я почему-то уверен, что ты мне не откажешь». Я ожидала чего угодно, но когда он вдруг произнес: «Хотел бы поговорить о твоем старом друге», я сразу все поняла. Искра пронеслась через всю вселенную от глаз Кира до моих. Разумеется. Разумеется! Этого и стоило ожидать. Тогда его не интересовала я как личность, работник или способная бошка. Его интересовало, что такого в мелком засранце, который непонятно откуда вылез, что он буквально отжимает у него влияние. «Гробник», о котором он говорил, был лишь предлогом. Кир начал с небольшого рынка на окраине — переписал владельца. Затем случились рынки (и комиссии) побольше. Затем знакомства подсказали ему: ритуальные услуги — жирный кусок. Потом вдруг под руку подвернулся импорт. Впечатляющая энергия привела его к тому, что даже меня вытащили из моего болота, чтобы спросить: «Что это за черт, вообще, такой?» Я кристаллически чисто в ту же секунду увидела перспективы, хотя еще не знала подробностей. Кир. Удивительно, как наши судьбы связаны. Впечатляет, как судьба из раза в раз сталкивает нас носами. Я рассказала все тому мужчине. Насколько было возможно рассказать. Все-таки ни в больничных картах, ни в соцсетях прямо не пишут, как человек привык завтракать или вести себя, когда зол. Странно, что не выловили никого из его девушек — ведь не мог он держать целибат десять лет?.. Но со временем мне стало понятнее: моя история черным пятном лежала на всем, что касалось интерната, сестры Марии и Кира. Даже теперь, став взрослым важным дядькой, это говорило о нем много: держать при себе неизвестную девку, никуда ее не пускать, изматывать… Во имя чего?.. Но когда я ответила на все вопросы, на которые могла, и меня уже собирались отпустить с намеком, что мне точно что-то сломают (в лучшем исходе), если Кир узнает, я сказала: «Я могу быть полезнее, чем час разговора о Кире». С того момента мне пришлось почти тридцать раз попросить его меня нанять. «Я знаю, что припугивают в основном по бытовым причинам… Но мне удается оставаться на плаву, даже когда речь касается людей со связями. Разве это не преимущество?» «Ты становишься навязчивой», — говорил он, и в этом сухом голосе я слышала, что мне осталось немного дожать. Еще через пару месяцев мне позвонила Рита. Сказала: «Приветик! Мне сказали называть тебя Сахарой и помогать по первой. Встретимся?» Но «по первой» перетекло в год, я быстро себя проявила, я быстро влилась в темп, почти сразу вписалась в переговоры, сдерживалась, не выскакивала, слушалась. Слушалась, как послушная дочка, как воспитанник-кадет. Я слушалась и старалась постичь: что же ты в итоге, большой босс, сделаешь с ним?.. В тот день, когда я сидела в конференц-зале, вопрос должен был решиться. Там собрались ребята, которых не встретишь в учредительных документах или госреестре. Я знала тех, кто таскает деньги из чужих карманов, видела клыкастых владельцев разных мест, включая те, которые были мне противны до высшей степени… Но, тем не менее. Приходилось выбирать. И я сидела там, глядя, как большой босс трескается от ужаса. Потому что подстраиваться и отжимать отжатое — это по-детски. — Ладно, черт с ними, с кладбищами. Они с девяностых на волоске висели. Пусть забирает. Но триста тыщ квадратов… Ты понимаешь, сколько миллионов они стоят? Что значит, вырубил охранников? Кого ты, вообще, туда послала?! — Не надо на меня орать! — как только женщина повышала голос, она тут же подпрыгивала, а бусы на ее шее подпрыгивали за ней. — Даже ее спортик один против газельки не вывезет! Палец с крупным камнем вдруг уперся в меня. Я медленно перевела взгляд с нее на босса. — То, что всю твою охранную систему отпиздила газелька, многое говорит о нашем будущем, — сквозь зубы процедил босс. — Я хочу напомнить, — осторожно вмешался тонкий очкастый мужчина. На лицо ему было едва за тридцать. Педантично выпрямив ладони, показывая, как он доброжелательно настроен, он мягко сказал: — Взрыв — с юридической точки зрения — более серьезный, эм, проступок, чем выбитый зуб. — Взрыв? — рот женщины издал хлопок. — Кто говорит про взрыв? — Это моя идея, — спокойно раздалось с другого конца стола. Моложавый, за сорок, с суровым лицом и кучей мышц. — Я, господа, рою в этой стране карьеры с восьмидесятых. А мне тут мелкий выблядок поперек каждой машины со своей стройкой. Он что, президентский сынок или что? Почему вы его до сих пор не зачморили? Допустим, он отжал у вас землю, а мы здесь слишком все погрязли, чтобы судиться. Но подумайте: одной машине с песком приходится давать крюк почти в десять «кэ мэ». А вы ничерта не делаете! Считай теперь миллионы, а, Очкарик, которые теряю только я! — Ну то есть, — глубоким голосом отозвалась женщина, — ты предлагаешь просто расхерачить все, что он успел построить? — Твои предложения? — гаркнул Карьер. — За четыре месяца на участке возведено больше, чем любой государственный проект вывезет за год!.. — Так это ты меня, кусок говна, под угрозу ставишь! — закричал другой, толстый, в сиреневой рубашке и с потными пятнами под мышками. — Как ты собираешься потом мэру-то жопу лизать, оправдываться за убытки? — Кто еще кому лизать будет! — вскинулся Карьер. А после… После пошел густой, бессмысленный ор. Кричали сначала толстяк в сиреневом и владелец карьеров. Потом подключилась женщина. Потом втянулся мой босс. Юрист пытался отвечать на вопросы, но тяжело переживал, когда на него орали. Казалось, еще один «Отвечай!» от горластой женщины, и его очки треснут. — А нам это все делать, — шепнул мне сосед. — Языками ворочать — не мешки таскать, да, Сахара? — Это был низкорослый блондин старше меня на десяток лет. Про себя я называла его хоббитом. Отвечал за логистику и снабжение в этом вареве непойми чьих теперь владений. — Мы в одной лодке, — обтекаемо ответила я. — Если мне опять ежей для шин этим гадам под машины придется кидать, я не знаю… Не хочу еще раз в нос. — Так ты нас зови, — благодушно предложила я. — Нам нос разбить не так-то легко. Но прежде, чем мы договорили, в конференц-зале стало тихо. — Ну? — орал мой босс, оглядываясь вокруг. — Кто это возьмет на себя? — Идиотский план, — в регистре храпа отозвалась женщина. — Идиотский! До города меньше этих твоих «десяти кэ мэ»! До ближайшего поселка — всего два! Это не мясокомбинат — заденем людей все вообще прикроют! — План надо было осуществлять еще год назад, пока у сосунка не было депутатского плеча, — с отвращением заявил толстяк в сиреневом. — Взрыв, — опять начала юрист, — в наших реалиях и с учетом того, к чему приведут разрушения… — Кто?! — взревел босс. И я знала: вариантов не было. Все здесь присутствующие стали на одну сторону, потому что Кира ненавидели все. Что, впрочем, нас объединяло. Я только задавалась вопросом: а каким образом моя жизнь опять стала посвящена ему? Будто мне снова восемнадцать, будто мы снова конкурируем с ним за чье-то внимание. Я подняла руку медленно и хладнокровно. Я — то, что сама из себя сделала, а не то, что сделали из меня обстоятельства. Это доказывает, что я злая. Что мне все, как говорится, по карме. Что каждый свой шрам я заслужила. Это доказывает, что зариться на что-то честное, моральное, искать в этом отдушину… Кажется, ты не в такое влюбилась. Первый вывод здесь таков: это и было моим изначальным заданием. Господи, да какая легкотня — ездить по баням, да накрывать дебош! Не то, что взорвать четыре здоровущих здания с одной только жертвой. А второй вывод таков: я лелеяла мысль, что что-то такое мне и поручат. Лелеяла и пыталась отсрочить это. Потому что от этого неожиданно… Страшно. Трасса. Развилка. Заправка в километре. Ближайший поселок — в двух. Новые торговые площади. Крупные, громадные магазины, набитые оптовыми пакетами. И все — на воздух. Подожди, пройдет пять-десять лет, и город расползется и сюда тоже. Что он планировал? Купить еще не построенную деревню и открыть в нем новый интернат, чтобы поближе? Ха-ха! Это забавно. Забавно, что его отжатая площадка находится в таком же Богом забытом поселке. Забавно, что близлежащий поселок повторяет сотни других таких же — включая тот, где мы жили. Забавно, что я словно возвращаюсь в начало. Закольцовываю. И в тот день, когда мне дали это задание, когда я молча подняла руку и встретила довольный, сытый взгляд своего босса, прошлое и будущее сошлись в одну точку — вот, для чего он меня держал. Это и станет мне открытыми дверями в будущее. Смогу ли я сделать что-то действительно серьезное? Смогу ли пересечь границу разборок в банях и встать на дорогу по-настоящему опасную? — Ты дура? — спросил после собрания Хоббит. — Ты хоть представляешь, что придется сделать? — Это уголовная ответственность, — напомнил юрист, — и свалят ее на тебя. — Кажется, это твоя работа — избавить меня от ответственности, не так ли? Сверкнув глазами, я оставила их. Внутренний тремор пришел не сразу. Сразу были только совещания тет-а-тет, восхищение босса моими навыками решительности, понимания ситуации и трезвости. Я слушала в пол-уха и не давала лести забраться в мое сердце. Хотя я знала, что битва за мою свободу будет серьезная, я не тешила себя мыслью, что мои напарники или босс станут за меня под пули. Речь шла о крепком союзе, но не о самоубийстве. Поэтому я верила его словам: «Мы за тебя постоим», но не верила его слепой убежденности в том, что «все будет хорошо». Ведь если «он у нас еще попляшет, падаль», то, учитывая, кем он стал к тридцати, стоило готовиться к ответной волне. *** А потом не прошло и трех недель, как Кир сам стал меня доставать и я встретилась с Уной. Мне отчего-то кажется, что в наших сердцах есть настроенные радары. Датчики, воющие остервенелыми волчьими пастями, как только кто-то из нас приближается. Разгораются красные огни, щиплет изнутри, как сильная изжога. А после — только успевай цепляться за стремительный локомотив событий. Каждый раз. Ничего не меняется. Следующие несколько дней, после того, как Уна от меня ушла, я потратила на то, чтобы не двинуться бошкой. Можно подумать, что теплые чувства к ней меня выбили из колеи. Но на самом деле я становилась противной сама себе. От всего сердца желая подумать о ней, придаться режиму альтернативной реальности или просто написать что-то вроде: «Ладно, я погорячилась, извини. Кофе?», я оставалась на месте и злилась. Гнев заполнял меня от кончиков ногтей до последнего волоска. Я стала жутко раздражительной пиявкой. Раскричалась на юриста в офисе — просто, чтобы выкричать из себя хоть что-то. Наверное, то было предчувствие. С одной стороны, интуиция подсказывала: ты крупно влипнешь, Сахара, пожалеешь, что ввязалась, ты, наверное, забыла, но тягаться с Киром было тебе по зубам, когда противостояние шло только на силу удара в нос, а теперь — теперь, что ты будешь делать, если он тебя тронет, вернее, если он тронет ее… С другой, сознание подсказывало: слушай я собственную неуверенность, я бы осталась сидеть на заднице ровно там, где меня посадили. Хоть время текло быстро, я так и не получила от него никакого ответа по поводу костей. И хоть я держала фокус, мысль вольно или невольно тем не менее соскальзывала в хрупкий водоем памяти. Навстречу мне тянулись две тонкие руки, опутанные тиной и усыпанные струпьями. Обманчиво нежные. Зеленые. Мертвые. Нина. Каким ящиком Пандоры ты стала для наших жизней. Поэтому тебе так нравилось рассказывать страшилки про русалок?.. Потому что — не переубеждай! — ты точно стала одной из них после смерти. Теперь, спустя какое-то время, в том, что то были нинины кости, я не сомневалась. Придя к этому выводу, по позвоночнику прошел холодок. Мы уснули тогда рядом. Глубоко влюбленная я и решившаяся на все она. И больше я ее не видела. Как выходит, что никогда не знаешь, где ваша последняя встреча? Почему, не сумев устоять в тот день на месте, убегая, я была уверена, что вижу Уну в последний раз? Может быть, не всей душой, но той ее частью, которая отвечает за пророчества, я знала это. И вот — я снова начинаю злиться. Кости пролежали там по крайней мере одиннадцать лет. Пока он врет мне, чтобы подцепить на эмоцию и что-то выведать, я знаю правду. Она в том, что нам потребовалось около недели, чтобы заложить порции взрывчатки по всем четырем блокам здания с прилегающим складом. Не сильной — но так, чтобы вся мишура, которую туда уже завезли, посыпалась, да чтобы часть стен не выдержала. Чтобы в итоге навести больше пыли, а не разрушений. Чтобы Кир вразумел, с кем имеет дело. В этом случае даже не со мной — с той машиной, которая завелась в период распада страны. Мой босс, я думаю, даже не хотел расставаться с результатами труда Кира. Я думаю, что он хотел вернуть землю себе обратно, а вместе с ней — и все построенное. Работа со спортиками почему-то меня никогда не пугала. Ни подожженные машины, ни разбитые головы. Но сейчас… Отчего-то сейчас мне становилось жутко. *** Пожалуй, я набрала ей несколько десятков сообщений. Потом устала стирать в тонкой строке мессенджера и стала писать заметки. С извинениями, негодованием, злостью, угрозами. Видела, какой бред я несу, клала руки на голову, и погружалась в темноту на несколько минут. Шел третий час дня, а я не сделала ничего из того, что должна была. Шаги за дверью офиса раздражали. Я ходила сюда не часто, но, когда ходила, здесь всегда было людно. Как и в этот раз. Это мешало сосредоточиться, вникнуть в бумажки, которые мне принесли бухгалтеры Карьера. «На, посмотрите, мы за месяц ушли в минус больше, чем за весь предыдущий год! Я вам здесь цифры считаю, а Витальваныч думает, что я эти его деньги собственноручно трачу! Сделайте уже хоть что-то с вонючей стройкой, нам негде срезать! Вам же сказали, каких денег стоит этот крюк!» Палец с длинным маникюром тыкал в разные части бумажки. Молодая женщина полыхала от ужаса, злости и усталости. Я покивала и отпустила ее, уверив, что «что-то придумаем» (хотя про себя подумала: «взорвем — сразу проедете»). Но потом шаги снова стали меня отвлекать, и я то и дело возвращалась к телефону. Напряжение кратно множилось. Я бежала от мысли, которая догоняла меня со стремительной скоростью. Да, я опасаюсь Кира. Впервые в жизни и по-настоящему — опасаюсь. Но не боюсь. Страх в другом. И как будто именно здесь и лежат все ответы. Он в том единственном, маленьком, едва живом, чем мной можно манипулировать. Что запросто уничтожить. «Киру даже стараться не надо — мы сами себя уничтожим», — прозвучало в моей голове голосом Уны. Я замерла. Посмотрела на очередной неотправленный текст. В груди стало горько. Мы все — рабы своих привычек. Это повторял мне терапевт, к которому всем таким, как я, иногда стоит захаживать. Вы не виделись десять лет, но ни с одним из своих партнеров вы так и не начали серьезные отношения. Почему? Есть такая ловушка: любить свои чувства к другому сильнее, чем самого человека. Расставание и время играют этому на руку: вы идеализируете того, на ком зациклились. Даже, если это была любовь, ее стоит признать как опыт прошедший. Не текущий. И отпустить себя. Дать себе право жить. Я давала право себе жить. Вообще-то, я никогда его у себя не забирала. Боюсь, это то самое «я заслуживаю быть», о котором терапевт тоже упоминал. Хотя на тот момент было удовлетворением, что он «в теме» и можно высказаться, не утаивая буквально ничего, сейчас я все чаще порывалась набрать его и сказать: идите в задницу, вы не правы! Стоило мне увидеть ее снова, и стало понятно, что такое дело прошлым не бывает. Позволив себе струхнуть, впустив в душу тремор, опаску, терзания по поводу предстоящего взрыва, мне перманентно не хватало (и стоило огромных сил, просто чтобы сказать это самой себе честно) ее руки на собственной груди. Как когда она обнимала меня сзади, кладя руку куда-то в район ключиц, подтягивалась поближе, так, что колени держали меня за бедра, потом клала голову на мое плечо, и в шею спрашивала: «О чем думаешь?» Я бы не сказала ей, о чем думаю, но она точно увидела бы, что я нервничаю. Совсем, как раньше. Чтобы потом, вечером, лежа друг напротив друга, она вдруг с неожиданной экспрессией стала меня целовать, а я всегда понимала: когда слов не хватает, показать, что любимый человек не один, можно в несколько касаний. Это я научила ее продолжать внутренний трепет физикой. Я показала ей, как качать меня, когда я на грани. Объяснила, что для меня значит нырнуть ей под руку, когда печально. Может, мне было бы легче любить что-то внутри меня, что я чувствую по отношению к Уне, и перенести это на кого-то другого. Но это было невозможно. К сожалению или к счастью, но сидя там, в офисе, мне не хватало для полного счастья только ее, ее способности меня принимать, лелеять, окутывать теплотой, как объятиями. Я вдруг остро заскучала по ее «Не совсем согласна», «А ты?» и уставшему мягкому и влажному выдохну «Сахара». Но стук в дверь меня прервал. Ритино лицо показалось в просвет между жизнью коридора и моего застойного болота. — Можно, босс? — Заходи, — отозвалась я. — Выглядишь неважно, — дверь за ней захлопнулась, и она села напротив. — Ты, кажется, подстриглась, — отметила я. Рита улыбнулась: — Совсем немного. Ты такая внимательная! Я молчала, стараясь смотреть куда-то в сторону. Наверное, она ждала, что я что-то скажу. Я делала то же самое. Что-то в атмосфере изменилось: градус упал, треснула линза — не знаю. Но Рита прокашлялась и сказала: — Ты помнишь, что дела со взрывом никто не отменял? — Да. — С тех пор, как показалась Уна, я с интересом нахожу между вами тремя странные взаимосвязи. Не то чтобы мне непонятно, какого качества ваш треугольник, я просто впечатлена, какими путями эти дороги сходятся. Я посмотрела на нее, сдвинув брови. Речь вышла туманной. Рита дала контекст: — Я знаю, куда идет Кир завтра вечером. Я насторожилась. Рита серьезно на меня смотрела, жуя щеку изнутри. — Ну? — не выдержала я. — На литературный вечер. Прием на соискание грантов. После недолгого молчания я связала простые цифры и буркнула: — Значит, она с ним все-таки связалась… — Скорее всего, — подхватила моя внимательная собеседница. — Людное место, отличный вариант, чтобы поговорить без драмы. Ты не думаешь, что твоя подружка может сыграть сильно против тебя, если ты с ней откровенна? — Может, — подтвердила я. Спорить с Ритой на эту тему я не собиралась. Глупо доказывать кому-то, кто прав, его неправоту. — А строишь из себя не-романтика. — Не думаю, что это здесь уместно. — Да ладно, — Рита щурит глаза. — Сейчас от того, что ты ей рассказала, очень много зависит. И… — Что? — разговор становился напряженнее. — Сегодня твой босс спросил меня о том, нет ли у тебя «слабых мест», которые все могут пустить по одному известному месту. Это цитата, кстати говоря. — И что ты ответила? — с напряжением отозвалась я. — Как ты думаешь? — Не виляй с темы и отвечай прямо, — я завелась. Рита пожала плечами, будто не понимала, с чего столько агрессии. — Сахара, ну конечно я не сказала, что твоя бывшая может растрезвонить Киру, что его домики собираются пустить по ветру. Конечно, я не сказала, что девушка из старательно скрываемого прошлого заняла тебя почти на три дня, и ты не отвечала ни на что. Конечно, я промолчала, что из-за нее ты теперь рассеянная, колючая и таинственная… — Прости, — отозвалась я с раздражением. — Хватит, я поняла. — Неужели ты не видишь связи между тем, что ты делаешь, и к чему это может привести? — Вижу. — Не можешь остановиться? — емко спросила Рита. Как же я не любила, когда она меня подлавливала. Не любила, потому что такое нечем крыть. Я подняла брови, помолчала. — Так странно, — продолжила она, чтобы разрядить обстановку. — Тот, кто берет ему билеты, всегда берет их на одно и то же чужое имя. Тебе не кажется, что это очень быстро становится очевидным и опасным? — Почему? — Потому что в этом случае ты тоже туда можешь пойти, — она положила на стол пригласительный билет. — Конечно, мне уже не хватило — все-таки, когда речь идет о попиле государственных денег, билеты разлетаются быстрее, чем горячие пирожки. Но на афтепати загляну. — Афтепати? — Ресторан, бар, танцы, — отозвалась та. — Неофициально, конечно. Но почему-то мне кажется, что Кир будет и там. Ведь там будет кто? — она улыбнулась. — Правильно, закрывающая треугольник сторона. Мы помолчали. Я покрутила в руках билет. Странное чувство. Ситуация, в которой Кир разговаривает с Уной, казалась мне неестественной. Тем более, что это не тихое укромное место, в котором она расплачется и все выложит. Я задумалась. — Сахара, — окликнула меня Рита. Я устало подняла глаза. Она облокотилась о стол и взяла мое лицо в руку. Хуже не придумаешь: проявлять теплоту, когда нервы и без того напряжены. Я зажмурилась. Через несколько секунд она убрала ладонь и коснулась моего плеча. — Вижу, что тебе не очень. Это так? — Так. — Тогда оставим мой разговор не попозже. — Какой? — Обыкновенный. Мне нужно с тобой поговорить. — Говори, я в норме. — О личном лучше позже. — Когда? — Сахара, — сказала она будто с точкой в конце. Я замолчала. Но перед тем, как уйти, она без печали, но задумчиво сказала: — Если честно, я думала, что видела тебя влюбленной. А оказалось, что нет… Я бы и подумать не могла, какой ты становишься. Дверь за ней закрылась. Я уронила голову в руки. Не так, как бы мне хотелось, но… Рита была права. И вдруг я отчего-то ярко вспомнила Нину. Огромные черные глаза, как у ведьмы, и она смотрит на меня ласково и с жалостью. Так, будто бы я крошечная, несведущая. Как со временем — очень быстрым течением времени — жалость из ласковой стала вызывающей, омерзительной. Так смотрят на наркоманов, растерявших всякое внутреннее достоинство людей. Тебе как бы говорят: «Ты очаровательная, но… твои глаза… Что-то в твоих глазах…» или «Любовь любовью, но ты становишься такой…» К сожалению, никто не решается добавить, какой. Но я и без них знаю, что мое чувство любви душит, топит и размазывает. Будь я на месте Нины, скорее всего, я бы тоже себя не вынесла.